Жанр: Драма
Ночные любимцы
...тавив от всей сцены обломки инструментов
с жилами струн да клочья одежды. Побрел восвояси и Ганс, в душе
которого еще звучали несуществующие ныне духовые, струнные и ударные, да
капо аль фине, и опять, и опять, и опять.
Вдалеке ревел осел, увидевший шайтана; но и петухи, узревшие ангелов,
тоже покрикивали, а одуревшие от музыки окраинные лягушки кваканьем воздавали
хвалу Аллаху.
- Ля илла! - сказал Леснин.
Принеся домой письма, я их спрятала - от самой себя? Удовольствие
растягивала, что ли? - и увидела на столе две книги. Первую решила я Камедиарову
не отдавать, мне не хотелось, чтобы она оказалась у него, это
могло, почему-то решила я, повредить Хозяину. Я собиралась засунуть
книжку без начала и конца на верхнюю полку, где стояли множественные
истрепанные неотличимые томики приложений к "Ниве", пусть Камедиаров
ищет, если не лень; да не станет он искать, а я скажу - забыла про него,
поставила на полку, не помню куда. Теперь, видимо, предстояло мне врать
на каждом шагу.
Я открыла книгу, принесенную Эммери. Картинка с лунатичкой либо сомнамбуличкой
в ночной рубашке, с закрытыми глазами и распущенными волосами
шляющейся по оконному карнизу, простирая длани к луне. В тексте говорилось
о сне. Шрифт несколько назойливый, ярко-белая бумага, выходные
данные отсутствуют; похоже на русские книги, вышедшие в Париже, именуемые
"эмигрантскими изданиями". Главы предваряли эпиграфы; например, такие
мне попались: "...подверженный воздействию искусства человек... с
помощью увиденного (во сне) ... учится жизни". Фридрих Ницше. "...два
разъединенных художественных мира: мир сновидения и мир опьянения..." Он
же.
До восточной маски я, вероятно, пребывала, среди прочих ночных посетителей
квартиры Хозяина, в состоянии опьянения; а теперь и сновидения
черед настал.
И снова Ницше: "Чудесные иллюзии мира сновидений, создавая которые,
каждый человек действует как настоящий художник".
Уже и наяву начинала я действовать, как в сновидении: в импровизации
с Шиншиллой было нечто художественное, если это можно так назвать.
"Я собирался написать труд, в котором сравнил бы сны правоверного и
сны неверных". Мухаммед Абу-Нимр ибн аль-Джебран.
"О сновидениях греков, несмотря на их литературу из этой сферы и многочисленные
истории о снах, мы можем говорить лишь предположительно; ...
а у греков, к стыду всех последующих поколений, и в снах ощущалась логическая
связь линий и очертаний, красок и групп, последовательность
сцен... грезящие греки - это Гомеры, и Гомер - один из грезящих греков,
мы рассуждаем об этом в более глубоком смысле слова, чем если бы наш
современник, говоря о своем сне, осмелился сравнить себя с Шекспиром".
Ф. Ницше.
Цитат в сей хрестоматии, или, точнее, путеводителе по миру сновидений,
было великое множество, но большинство цитируемых были мне неизвестны,
их имена, кроме, разве что, Зигмунда Фрейда, ничего мне не говорили.
Особо вникать в проблемы грез мне не хотелось. Однако меня и прежде
притягивали научно-популярные издания о волках или о пчелах, об океанских
приливах и именах народов мира, и не роман лежал у меня в пятнадцать
лет под подушкой, а "Охотники за микробами" Поля де Крюи; и я продолжала
чтение, сильно в суть не вникая. Следовали рассуждения о снах овальных и
квадратных, причем вторые насылал на спящих синклит преисподней; исследовались
сонники, символика и семиотика сновидений; сравнивались сны дикарей
и цивилизованных граждан, стариков и детей и тому подобное. В общем,
скажи, каков твой сон, и я скажу, кто ты.
Одна из страниц остановила меня в вялом передвижении по абзацам и
главам. "...два мира, - читала я, - видимый мир и мир невидимый - соприкасаются.
Однако их взаимное различие так велико, что не может не встать
вопрос о границе их соприкосновения. Она их разделяет, но она же их и
соединяет..."
Я вспомнила разговор с Эммери, его слова о меже, и поняла, почему
именно эту книгу он случайно достал для меня с полки.
"...глубокий сон... не сопровождается сновидениями, и лишь полусонное-полубодрственное
состояние, именно граница между сном и бодрствованием
есть время, точнее сказать, время-среда возникновения сновидческих
образов".
Быстро прочла я, дивясь, несколько страниц, посвященных обратному
времени, характерному для сновидений, и мнимому пространству.
"То, что сказано о сне, должно быть повторено с небольшими изменениями
о всяком переходе из сферы в сферу. Так, в художественном творчестве
душа исторгается из дольнего мира и восходит в мир горний. Там без образов
она питается созерцанием сущности горнего мира, осязает вечные ноумены
вещей и, напитавшись, обремененная видением, нисходит вновь в мир
дольний. И тут, при этом пути вниз, на границе вхождения в дольнее, ее
духовное стяжание облекается в символические образы - те самые, которые,
будучи закреплены, дают художественное произведение. Ибо художество есть
оплотневшее сновидение".
Где же я слышала прежде о взаимодействии реального мира и мистического?
Выготский! Он так о "Гамлете" написал в своей "Психологии искусства"
(наши студенты ее читали запоем)! По его словам, трагедия написана именно
о взаимодействии миров, и по сравнению с тенью отца Гамлета, с посланцем
иного мира, все - "слова, слова, слова", и принц датский медлит,
оцепенев, охваченный печалью и холодом нездешним. Я закрыла книгу о
снах, открыла снова, как бы гадая, и взгляд вырвал из текста строчку:
"Маска выдохлась, и в ее труп вселились чуждые, уже не причастные религии
силы".
Больше я читать не могла и не хотела. Как тень, пошла я в институт,
занятия чуяли наступление каникул, кое-как отзанималась я живописью,
поприсутствовала на истории искусств, чирикая профили на полях тетради,
молча и механически отработала в гипсомодельной мастерской, потом бродила
по Летнему саду, словно ища неизвестно кого, надеясь встретить. Если
Хозяин и вправду был человеком порога, человеком межи, и оба мира были
ему равно свои или одинаково чужие, становилась понятна сквозившая даже
в смехе его - а он любил посмеяться - глубокая гамлетовская грусть.
Впрочем, если он всего-навсего явился из осьмнадцатого столетия, за три
милых века можно было всякой всячины навидаться, к веселью не располагающей,
да еще с количественным, на несколько жизней, перебором.
Грустью веяло от мерцающих белонощной белизной статуй Летнего сада.
Раньше их общество успокаивало и утешало меня. В их компании обретала я
душевное равновесие, веселье, уверенность в себе; они тоже были ночные
любимцы, брезжащие в июньской листве копии римских копий; но они молчали,
и во мне все молчало и померкло, и, потеряв надежду автоматически
прийти в хорошее настроение, возрадоваться по привычке на второй скамейке
боковой аллеи, я оставила и Януса, и Беллону, и Лето медитировать под
сенью кленов и лип и поплелась нехотя, как старая лошадь в стойло, по
Фонтанке.
Флер рождественского праздника, пронизывающий воздух ночных посиделок,
растаял. Несмываемая тень вишневой маски застилала мне жизнь. Восприятие
ли мое изменилось, я ли сама, но в каждой реплике слышались фальшивые
ноты; может, из-за собственного вранья слух у меня на них обострился,
или видела я изнанку, швы, где мерещились мне прежде праздничные
одежды. Должно быть, прежнее желание постоянно присутствовать на рождественском
празднике тоже грешило противу правды, было нескромным и нелепым,
и теперь за тягу к круглогодичному карнавалу приходилось расплачиваться.
- О чем вы так задумались, Ленхен? - спросил Сандро.
- Мне стало жаль дьявола, ему так мучительно скучно с людьми.
Эммери перестал качаться в качалке, отвлекся от зрелища оконного проема
и воззрился на меня.
- Сколько раз я просил не поминать его к ночи, - сказал Хозяин.
- К утру, - отвечала я чуть не плача.
- Ну, все, все, - сказал Сандро, - не наливайте ей больше ликера. Лена,
со следующего понедельника мы с вами вступаем в общество трезвенников.
Иначе нам грозит круглосуточное похмелье на всю пятилетку. Не возражайте.
Сядьте на диван, Шиншилла, уступите даме уголок поуютней. Вот
уже золотую лютню солнца убрали в футляр запада и достали из чехла востока
серебряный ребаб месяца, и взошла звезда Зуххаль, ввергая в небесную
сферу принадлежащее ей седьмое небо. Ганс продолжал идти куда глаза
глядят по улицам и улочкам Пальмиры, пока не догнал одного из изгнанных
музыкантов, вытирающего лицо рукавом изодранной одежды, лишившегося лютни,
барбитона либо каманджи. Ганс похвалил игру бывшего оркестра и подивился
борьбе верующих с музыкой.
- О! - воскликнул лютнист без лютни. - Я и сам принял ислам и уважаю
правоверных: но мне непонятны ничего не ощущающие при звуках музыки,
считающие два различных напева одним и не отличающие воя волка от воя
шакала. Прав мудрец, говоривший: общества подобных людей следует избегать,
ибо лишены они признаков человеческого и к роду людскому не принадлежат;
к тому же у всякого, на кого музыка не действует, расстроено
здоровье: он нуждается в лечении.
- Может, расправившимся с вами не нравится состояние ваших слушателей,
впадающих в исступление? Не скрою, - сказал Ганс, - в музицировании
вашем присутствовало нечто чародейское, я и сам чувствовал сильное сердцебиение
и подступающие слезы.
- О чужеземец! - сказал музыкант. - Музыка - удел духа; возможно, человеку
надлежит сдерживаться и не проявлять тревоги, тоски или радости,
возникающих в нем, благодаря напевам, столь бурно; видимо, у некоторых
силы телесные выходят из повиновения, силы душевные не справляются с ними,
и в этом есть нечто неподобающее. Слышал ли ты про ходжу Джунайда?
- Нет, - отвечал Ганс.
- Как-то раз в присутствии ходжи Джунайда, да освятит Аллах могилу
его, некий дервиш издал вопль отчаяния во время пения. Ходжа Джунайд
гневно глянул на вскрикнувшего, и дервиш накрыл голову своей власяницей.
Пение длилось долго, и когда подняли власяницу, под ней оказалась лишь
кучка пепла. Звуки музыки разожгли пламя тоски в дервише, а, повинуясь
гневному взору ходжи Джунайда, он заключил в себе языки огня, не позволяя
им более вырываться наружу.
Ганс вздохнул.
- Согласись, - сказал он, - тут тоже без чародейства не обошлось.
- Многие говорят, - сказал музыкант, - в голосах барабанов чудится
смех Иблиса, ибо он сам их и изобрел и, изготовив, смеялся над людьми,
которым предстоит наслаждаться звуками ударных. Я-то играл на струнных,
обязанных своим происхождением обезьяне и тыкве. Но в ближайшее время
вряд ли я добуду себе лютню, барбитон либо ребаб. Похоже, придется мне
довольствоваться тростниковой дудочкой.
- А я так очень люблю духовые инструменты! - с воодушевлением крикнул
Ганс. - Я их люблю за то, что связаны они с человеческим дыханием, и за
разнообразие издаваемых ими звуков, родственных птичьему щебету, свисту
ветра и трубному гласу ангелов.
- Хорошо ты сказал, сина, ты прав. Куда ты сейчас направляешься?
- Никуда. Я никого не знаю в Пальмире и никогда не бывал тут прежде.
- Мы дошли до моего дома и, если хочешь, могли бы лечь спать на крыше,
никого не беспокоя.
Ганс уже знал, что на Востоке принято спать под открытым небом таким
образом, и даже правители частенько спали на плоских крышах своих дворцов.
Он улегся на старую, превратившуюся в кожу, звериную шкуру; под головой
у него была многоцветная подушка с выцветшим рисунком; над ним
пульсировали огромные звезды Зуххаль и Бахрам, светились загадочно Катафалк,
Лужок и Два Тельца; ему приснился сон про синего шакала и красную
обезьяну, которые никак не могли поделить царства музыки, хотя вовсе не
годились в правители этого царства. Тем не менее они упорно повелевали,
и из-за экзотической раскраски многое сходило им с рук. В царстве музыки
все и вся музицировали: и кузнечики, и цикады, и осы, и германские эльфы,
прилетевшие временно в теплые края, и барабанившие лапками по высушенным
тыквам мартышки, и эблаитские пери, и сами аравийские пески, поющие
пески, дышащие, перемещающиеся барханы, звенящая мошкара песчинок,
подвластных огромной, невидимой, но обрисовывающей их рои трубе аравийского
ветра.
Красная обезьяна обожала пчелиный хор неприхотливых черных и капризных
красных пчел; впрочем, любила она и мед; посему в ее покоях полно
было обычных ульев, напоминающих темно-коричневые керамические бутылки,
и ульев бедуинских - огромных кожаных бурдюков. А синий шакал требовал
сольных восхвалений, и на его половине дворца пел соловей, рычал тигр,
лаяла лисица, молчала в потаенном восторге выпучившая глаза золотая рыбка.
В конце сна синего шакала и красную обезьяну в результате сложных
дворцовых интриг изгоняли, и царем музыки становился крошечный разноцветный
жаворонок Абу Баракиш, гордо появившийся на подоконнике второго
этажа дворца и крикнувший всем своим, облепившим дворец, подданным древнее
приветствие: "Семья! Приют! И простор!"
На последнем слове приветствия Ганс и проснулся, отнюдь не на просторе
и даже не на крыше, а в весьма тесном помещении.
- Эммери, - сказала я, когда мы дошли с ним до моста, - я прочла про
сны. Почему сны? Это как-то касается вас или Хозяина?
- У человека порога, человека межи сны всегда яркие, художественные,
запоминающиеся, с повторяющейся через годы обстановкой и географией на
особицу, часто зеркально отображающие реальность. Пограничные с ясновидением.
- Сновидение, ясновидение, - сказала я. - А у меня сейчас душевная
слепота. Или духовная. И некому перевести меня через улицу.
- Я знаю, Лена. Я вам сейчас не указчик. Я прихожу только к людям межи,
только такому человеку я спутник. И собеседник.
- Но ведь вы говорите со мной. Почему?
- Ленхен, вы дитя природы, в вас есть от настоящей женщины, во все
времена на самое себя похожей. Разве непонятно?
- Настоящих женщин полно, - сказала я.
- Неправда.
В польском саду целовались парочки; я им завидовала.
- В настоящей женщине небытие, то есть инобытие с бытием встречаются.
А вы еще ребенок, Лена, но ведь подрастете когда-нибудь, да?
- Надеюсь, - сказала я уныло. - Что мне делать, Эммери? Раньше я жила
легче. Черт меня дернул сунуться в чужой тайник.
- Мир неисправим, - сказал Эммери, улыбаясь, - нешто можно к ночи при
ангеле поминать...
- Я больше не буду. И где это вы видите ночь? Одна заря сменить другую
спешит. Петушок пропел давно. Вся зга видна.
- Полно, Лена, не плачьте, перестаньте.
Дома, одна, за закрытыми дверьми, я разревелась в голос, на меня обрушилось
враз ожидающее меня житие без неопределенных надежд, без розовых
очков, без сотворенных кумиров. Я была не готова к подобному житию.
Отсвет восточной маски лежал на всем, беспощадный отсвет. Эммери снял
маску с меня так неудачно; или состояла она из двух частей - видимая
снялась, невидимая осталась? неснимаемая (как железная!), невесомая маска-невидимка.
Но, поскольку все проходит, иссякли и мои слезы.
бумаг, показавшихся мне сначала письмами; были и письма, а сверху лежали
несколько листков (подобные листки попадались между письмами, а в
самом низу связки обреталась целая кипа), чем-то напомнивших мне книгу,
посвященную Востоку: подобие дневника или записной книжки, то цитаты, то
заметки, записи на память, по-французски, по-немецки. Немецких я прочесть
не могла.
"Видел я ограду, за которой ты живешь, и ограда была неприступна, и
никто не собирался открывать мне ворота, и судьба не собиралась соединять
нас; отчего же таким счастьем наполнилось все мое существо при виде
стены, скрывающей мою любимую?"
"Дома, полные яств, и гостей, и нарядов, и безделушек, и шума, превратились
в развалины, и затянуло развалины песком, и все прошлое мое подернуто
зыбучими песками, и не дойти мне по ним до тебя, преграждают мне
путь десятилетия событий, призраки пространств, шипы трагаканта и обе
наши жизни".
"Мне милы все ночные любимцы: страдающие бессонницей влюбленные, наблюдающие
фазы Луны астрономы, следящие за склонением звезд мореплаватели,
полуночные дозоры, склонные разговаривать во сне сочинители, лунатики,
одолживший мне при свете лунном гусиное перо Пьеро с картины господина
Ватто, даже крадущиеся во тьме заговорщики и откровенные разбойники,
целое братство сов, ночных птиц, одиночных, отбившихся от стада
овец, ибо спит ночью все людское стадо, и отдыхает от человека Природа,
отдыхает от людской суеты Земля, предоставленная другому небу, распахнувшемуся
Космосу, от коего отгораживается день лазоревым сводом земной
атмосферы. Черное правдивое око ночи не нуждается в человеческих существах.
Человеку ночью трудно разыгрывать царя природы и центр мироздания.
И для любви недаром отведена космогоническая страна ночная, все мы зачаты
под взором недреманных светил, и верны гороскопы, и астрологи в
чем-то правы. Может, из зачатых в дневные часы и выходят негодяи и монстры?
Есть же на свете племя, верящее, что в один из дней недели рождаются
убийцы".
"Все позорное можно скрыть и во всем покаяться, кроме лжи".
"Уже достаточно тесно было мне от любви, - как же быть мне, если постигли
меня и любовь, и разлука?" Ибн-Хазм.
"Иногда между судьбами людскими пролегает барзах - непреодолимая
преграда между морями, чтобы они не слились и оставались собою".
"Ковры-самолеты! Перстни Джамшида! Всевластные джинны из брошенных в
море житейское бутылок! Я ваш властелин, ваш данник и ваш пленник разом.
Я оказался в огромном замке для великанов, чьи своды и ступени не соответствуют
скромным человеческим масштабам и мерилам. Древние изваяния
богов недаром так колоссальны: колоссы молчаливо твердят нам об иной
системе мер. Другим измерениям вы учили меня, мэтр Ла Гир, другим точкам
отсчета. Простите меня. Прости меня, Анна. Поднимись на башню, сестричка
моя, и махни мне платком. Путь оказался слишком долгим".
"Существует закон пути: ты придешь туда, куда ведет дорога, выбранная
тобою. Все так просто".
"День был, помнишь ли ты, теплый, ранняя осень. Ты надела черное
платье, ты всегда любила темное, серое, тускло-зеленое. Шелк шуршал негромко,
легкий шорох движения. Тебе было весело, ты вышивала, и котенок
закатил под диван клубок ниток. Я не понимал тогда прелести обычной жизни,
ее незначительных деталей. Меня манила магия, интересовала алхимия,
таинству я предпочитал тайны. На самом деле, Анна, ничего таинственней
твоей улыбки я не видал ни в одной стране и ни в одном веке. Что с тобой
стало, когда я исчез, отправился в экзотические края, из которых не мог
вернуться в покинутые место и время? Должно быть, ты ушла в монастырь,
как твои двоюродные тетки. Я их потом тоже вспоминал неоднократно, четыре
монашенки с белыми пальцами, они тебя учили и вышивать, и рисовать, и
гравировать. Еще они учили тебя варить варенье, ты его пролила, пальцы у
тебя слиплись, в варенье вымазался котенок, и стол, и туфли, и черепаховый
гребень, липкое, сладкое, абрикосовое, налетели пчелы, весь скромный
абсурд бытия налицо. И меня тянуло к тебе, как пчел на варенье. Ты была
старше, тебе казалось непристойным и безнравственным отвечать мне взаимностью,
точнее, показать, что отвечаешь. Пять лет разделяли нас; между
пятилетней девочкой и грудным младенцем пропасть, между сорокалетним
господином и сорокапятилетней дамою полшага. Между нами теперь столетия
и страны, и нас прежних нет на свете, и никакого "мы" нет, разве что
слово, единица языка, местоимение, бессмыслица. На Востоке, куда занесло
меня невзначай колдовство, утверждают, что мужчину делают мужчиной
скорбь и страсть. Но ни для тебя, ни для меня мой нынешний мужественный
образ уже не является ни настоящим, ни прошлым, ни будущим. Мы призраки
с картины Антуана Ватто: ты в черном, я в коричневом камзоле и в берете,
напоминающем тюрбан, плоский холст, окно в небытие, машина времени из
канвы и красок, воскрешающая несуществующее мгновение, каприз Природы".
"Ходят слухи, что Людовик XIV построил Версаль потому, что из окон
замка Сен-Жермен видел аббатство Сен-Дени, где суждено было ему быть
погребенным, вид собственной будущей усыпальницы действовал ему на нервы,
Король-Солнце не хотел думать о смерти. Мне же кажется, что король
стремился отъединиться хоть сколько-нибудь от парижан, любой из них мог
войти в замок, болтаться по комнатам и гулять в саду. В Версале королевское
семейство вело более обособленный образ жизни. Хотя парижане,
особенно в воскресные дни, взяли моду туда таскаться в каретах, устраивая
экскурсии и глазея в свое удовольствие. Мне говорил об этом Савиньен,
показывая в лицах и любопытствующих, и придворных, и членов королевской
семьи; как всегда, передразнивая и пересмешничая, он был неподражаем,
и я хохотал от души".
"Мэтр Ла Гир увлекся Луной и, зачарованный Гекатой, то есть Дианой,
она же Селена, временно забросил свой труд, посвященный солнечным часам.
Чертежи, таблицы и гравюры всех видов этих часов валялись, скучая, в кабинете
и в библиотеке. Впрочем, три кадрана, установленные мэтром в саду,
и горизонтальный, и наклонный, и вертикальный, чувствовали себя
прекрасно, ибо дни стояли солнечные, а Анна, посадившая вокруг часов
свои любимые фиалки, маргаритки и тюльпаны, навещала их постоянно. Равно
как и мы с котенком: я смотрел, как Анна поливает маргаритки из лейки, а
котенок, которого будоражили шелест и движение платья, цеплялся за ее
юбку".
"Если бы я мог вернуться, я привез бы Анне семян диковинных растений,
и вокруг солнечных часов мэтра расцвели бы привыкшие к лунному календарю
экзотические травы".
"Полуоткрытая фисташка традиционно сравнивается с устами красавицы с
дразнящим розовым болтливым язычком".
"Джиннан прислуживал карлик в лиловом шелке, называвший ее "идол китайский",
"идол сомнатский", это считалось комплиментами, Джиннан очень
ценила карлика, а мне он чем-то напоминал Годо, карлика принцессы Юлии,
обозвавшего Прованс "надушенной хамкой". А может, расфуфыренной плебейкой?
Меня стала подводить память. В отличие от этих двух, вносивших некий
уют в существование, русские карлицы и лилипуты приводили меня в
ужас, как и многих русских придворных, притворно улыбавшихся и не подававших
вида, что им не по себе".
"Видать, это Харут, мятежный ангел, основатель волшебства, настиг меня
за грешные помыслы мои в одной из антикварных лавок Парижа".
"Да, хороша она была, хороша она была в ожерелье из застывшей амбры;
но подделка было все, что между нами происходило, ибо возникло небеспричинно:
я был молод, одинок, тело мое томилось от желаний, а ночи на Востоке
прекрасны, и Венеру именуют Зухра; и не только так, она и Арсо, и
Азизо, и Узза, и Иштар, целый сераль; а моя пери скучала без мужских
ласк, и лестно ей было внимание чужеземца, и преодолевала она страх перед
голубоглазым созданием, льстило ей и это; и когда желания были утолены,
скука развеялась, страх растаял, - мы разошлись".
"Мало о чем я сожалел, бессмысленно было предаваться сожалениям, однако
мне жаль было, что не мог я подарить мэтру Ла Гиру астрономического
атласа Али Кушли, помощника великого Улугбека, погибшего в сонной тишине
подворья безвестного караван-сарая от руки наемных убийц".
"У меня было время поразмыслить, в чем разница между королем, царем,
халифом, эмиром и князем. Все-таки классическим правителем для меня был
и остается ан-Нуман ибн аль-Мунзир с его ежедневно менявшимся настроением:
в один день убивал он всех, кого встретит и кто под руку подвернется,
в другой день осыпал всех милостями".
"Я бы изучал историю и нравы стран по описаниям чужестранцев: взгляд
со стороны всегда взгляд особый, со стороны виднее, особенно хорошо видны
дикости и несообразности, к которым привыкают с детства, чтобы не замечать
их вовсе. Кроме того, иностранец по той же причине лучше подметит
и опишет бытовые черточки, мелочи, подробности обычаев, привычек, аксессуаров,
блюд: впервые увидев, удивляешься и запоминаешь".
"Какова красавица в парандже, завернутая в изар? Не напоминает ли она
вам кота в мешке? Или, укрытая складками, перестает она быть Фатимой либо
Талиджой и становится женщиной вообще, символом пола?"
"Чернокожие цари поручали своих женщин верному человеку, и он, дабы
блюсти нравственность, заставлял царских жен с утра до ночи прясть,
ткать и вышивать: считалось, что, когда женщина остается без дела, она
только тоскует по мужчинам и вздыхает по сношениям. Не знаю, как насчет
нравов; а тканей в кладовых было хоть завались".
"Когда спросили у стареющего Ибн-Хазма, сколько прожил он, он ответил:
"Минуту. Все остальное не в счет". - "Как это? - спросил спрашивающий.
- Скажи яснее! Ибо то, что говоришь ты, кажется мне ужасным". И отвечал
Ибн-Хазм: "Ту, к кому привязалось сердце мое, поцеловал я однажды
одним беглым поцелуем, - видеться с ней было опасно. И, хотя годы мои
продлились долго, и ты видишь седину на висках моих и щеках, только эту
минуту считаю я жизнью"".
"Я редко вспоминаю тебя, Аннет; может, потому, что и минуты у меня не
было. Иногда ты приходишь во сне. Но стыдно, старея, обнимать во сне
призрак, хотя я и сам отчасти привидение".
"Наемные убийцы существуют в любой стране, и жестокость тоже. Меня
бесила восточная манера отрезать врагу то руку, то язык, то ухо, то губы.
Видимо, то была чужая жестокость; своя незаметна".
"В отличие от восточного женского сераля, у российских императриц наличествовал
мужской сераль из фаворитов всех видов и фасонов. Состав
восточного сераля в итоге оставался постоянным; северо-западный отличался
скользящим составом. Мужики, конюшие молодцы, голыши, певчие хора
церковного, дворяне, сержанты, кого там только не было. Иные, отслужив,
растворялись в неизвестности проживать свои дареные алмазы; другие шли к
цели по трупам, интриговали, возгл
...Закладка в соц.сетях
