Жанр: Драма
Сарторис
...оже
встал, отвязал коровий рог и приложил его к губам. Чистый тоскливый звук,
нарастая, долго звучал у них в ушах, потом отозвался гулким эхом и замер,
бесследно растаяв в немой темноте.
Была уже полночь, когда они, оставив Кэспи и Айсома у дверей их
хижины, пошли по тропинке к дому. Вскоре из тьмы возник сарай и между
стройными, почти оголенными деревьями на фоне подернутого дымкой неба
появился дом. Баярд открыл калитку, Нарцисса прошла в сад, он последовал за
ней, закрыл калитку, повернулся, увидел, что она стоит рядом, и тоже
остановился.
— Баярд, — прошептала она, наклоняясь к нему, и тогда он обнял ее и
стоял, глядя поверх ее головы в небо. Она взяла его лицо обеими руками,
притянула к себе, но губы его были холодны, и, ощутив на них горький вкус
обреченности и рока, она на минуту прижалась к нему, уронив голову ему на
грудь.
После этого она ни за что не соглашалась ходить с ним на охоту. Он
стал ходить один и, возвращаясь уже перед рассветом, бесшумно раздевался и
осторожно проскальзывал в постель. Когда он затихал, Нарцисса прижималась к
нему теплым сонным телом и тихонько произносила его имя. Так они лежали,
обнявшись в темноте, ненадолго укрытые от его отчаяния и отгородившиеся от
его неизбежной судьбы.
¶2 §
— Итак, — с живостью заметила мисс Дженни за супом, — ваша жена вас
покинула, и теперь вы наконец нашли время навестить родственников.
Хорес улыбнулся.
— По правде говоря, я приехал к вам чего-нибудь поесть. Сомневаюсь,
чтобы даже одна женщина из десяти обладала способностью вести хозяйство, а
что до меня, то я наверняка не домосед.
— Вы хотите сказать, что даже у одного мужчины из десяти не хватит ума
жениться на хорошей кухарке, — поправила его мисс Дженни.
— Может быть, у них как раз ровно столько ума и уважения к другим,
чтобы не портить хороших кухарок, — предположил он.
— Да, — согласился молодой Баярд, — даже кухарка бросает работу, когда
выходит замуж.
— Что правда, то правда, — подтвердил Саймон. Облаченный в
накрахмаленную рубашку без воротника и в воскресные брюки (был день
Благодарения), он стоял, картинно прислонись к буфету, и в добавление к
своим обычным запахам издавал еще еле уловимый запах виски. — Когда мы с
Ефронией поженились, то мне за первые два месяца пришлось четырежды искать
ей место.
— Саймон, наверное, женился на чужой кухарке, — заметил доктор Пибоди.
— По-моему, лучше жениться на чужой кухарке, чем на чужой жене, --
отрезала мисс Дженни.
— Перестаньте, мисс Дженни, — укоризненно заметила Нарцисса.
— Прошу прощения, — тотчас отозвалась мисс Дженни. — Я это не по
вашему адресу сказала, Хорес, мне просто так в голову пришло. Я говорила с
вами, Люш Пибоди. Вы думаете, что если вы шестьдесят лет подряд обедаете за
нашим столом в день Благодарения и на рождество, то вам можно приезжать в
мой дом, чтоб надо мной же издеваться?
— Перестаньте, мисс Дженни! — повторила Нарцисса.
Хорес положил ложку, и Нарцисса взяла под столом его руку.
— О чем вы там толкуете? — Старый Баярд, у которого за вырез жилета
была заткнута салфетка, опустил ложку и поднес к уху ладонь.
— Ни о чем, — отвечал ему молодой Баярд, — тетя Дженни опять
пререкается с доктором. Пошевеливайся, Саймон.
Саймон, с интересом прислушиваясь к перебранке, начал не спеша убирать
со стола суповые тарелки.
— Да, — продолжала мисс Дженни, — если этот старый осел Билл Фолз
намазал дегтем прыщик у Ба-ярда на физиономии и случайно его не убил, вы
должны бегать по всей округе надувшись, как отравленный пес. А вы тут при
чем? Ведь это не вы его вылечили. Может, вы эту штуку сами на него
накликали?
— Саймон, не найдется ли у тебя куска хлеба или еще чего-нибудь, что
мисс Дженни могла бы положить себе в рот? — с невинным видом осведомился
доктор Пибоди.
Мисс Дженни, сверкнув на него глазами, с шумом откинулась на спинку
стула.
— Эй, Саймон! Ты жив или нет?
Саймон собрал тарелки и понес их из комнаты, гости сидели, стараясь не
смотреть друг другу в глаза, а мисс Дженни, укрывшись за баррикадой из
чашек, ваз, кувшинов и прочей посуды, продолжала неистовствовать.
— Билл Фолз... — задумчиво повторил старый Баярд. — Дженни, когда
Саймон будет собирать ему корзинку, пусть зайдет ко мне в кабинет, у меня
там кое-что для него припасено.
Речь шла о пинте виски, которую всегда вручали старику Фолзу в день
Благодарения и на рождество. В эти дни старик по ложечке оделял этим виски
своих престарелых бездомных приятелей, и старый Баярд неизменно просил
Дженни напомнить Саймону о том, чего никто из них никогда не забывал.
— Хорошо, — согласилась она.
Саймон появился с огромным серебряным кофейником, поставил его возле
мисс Дженни и снова ушел на кухню.
— Кто хочет сейчас кофе? — обратилась она ко всем. — Баярд ни за что
не сядет за стол без кофе. Вам налить, Хорес? — Он отказался, и тогда, не
глядя на доктора Пибоди, она сказала: — А вы, конечно, выпьете чашечку.
— Если вас не затруднит, — кротко отозвался оп. Подмигнув Нарциссе, он
состроил похоронную мину.
Мисс Дженни пододвинула к себе две чашки. Появился Саймон с огромным
блюдом; он пронес его по комнате, изящно балансируя им у себя над головой,
и торжественно водрузил на стол перед старым Баярдом.
— Боже мой, Саймон, где ты ухитрился достать в такое время года целого
кита? — спросил молодой Баярд.
— Да, это рыба так рыба, — согласился Саймон.
Рыба действительно была необыкновенная. Не меньше ярда в длину, с
седельный чепрак шириной, ярко-красного цвета, она бесшабашно и лихо
скалилась на блюде.
— Черт побери, Дженни, — сердито проворчал старый Баярд. — На что тебе
эта дрянь? Кому вздумается набивать себе брюхо рыбой в ноябре, когда на
кухне полно опоссумов, индеек и белок?
— Кроме тебя здесь есть еще люди, — возразила она. — Не хочешь — не
ешь. У нас дома всегда подавали рыбу. Но эту миссисипскую деревенщину даже
под страхом смерти не отучишь от хлеба и мяса. Поди сюда, Саймон.
Саймон, водрузив перед старым Баярдом стопку тарелок, подошел к мисс
Дженни с подносом, и она поставила на него две чашки кофе, которые он подал
старому Баярду и доктору Пибоди. Потом мисс Дженни налила чашку себе, а
Саймон подал сахар и сливки. Старый Баярд, продолжая ворчать, резал рыбу.
— Я ничего не имею против рыбы в любое время года, — сказал доктор
Пибоди.
— Еще бы! — отрезала мисс Дженни.
Он снова подмигнул Нарциссе и сказал:
— Только я люблю ловить рыбу в собственном пруду. Моя рыба более
питательна.
— У вас все еще есть пруд, док? — спросил молодой Баярд.
— Да. Но в этом году что-то неважно клюет. Прошлую зиму у Эйба была
инфлюэнца, и с тех пор он поминутно засыпает, а мне приходится сидеть и
ждать, пока он проснется, снимет с крючка рыбу и нацепит новую наживку. В
конце концов я стал привязывать ему к ноге веревку, и когда рыба клюнет, я
протягиваю руку, дергаю за веревку, и он просыпается. Вы должны как-нибудь
привезти ко мне жену, Баярд. Она еще не знает, какой у меня пруд.
— Разве ты его не видела? — спросил Баярд Нарциссу. Нет, она его не
видела. — Вокруг него стоят скамейки с подставками для ног и сделаны
перила, чтобы прислонять удочки, и к каждому рыбаку приставлен черномазый,
который нацепляет наживку и снимает с крючка рыбу. Не понимаю, чего ради вы
кормите всех этих черномазых, док.
— Видите ли, они у меня так давно, что я теперь не знаю, как от них
избавиться — разве что всех разом утопить. Труднее всего их прокормить.
Весь мой заработок на них уходит. Если б не они, я б давным-давно бросил
практику. Потому-то я и стараюсь обедать в гостях — каждый бесплатный обед
все равно что праздник для рабочего человека.
— Сколько их у вас, доктор? — спросила Нарцисса.
— Я даже точно не знаю, — отвечал он. — Штук шесть или семь у меня
зарегистрировано, а сколько там еще дворняжек — понятия не имею. Чуть не
каждый день я вижу какого-нибудь нового детеныша.
Саймон слушал с жадным интересом.
— У вас случайно не найдется местечка, доктор? — спросил он. — Я тут
как каторжный — с утра до ночи всех их кормить и поить приходится.
— А ты можешь каждый день есть холодную рыбу с овощами? — серьезно
спросил его доктор.
— Нет, сэр, — с сомнением в голосе отвечал ему Саймон, — в этом я не
уверен. Я однажды в молодости объелся рыбой, и с тех пор мой желудок ее не
принимает.
— Вот видишь, а у нас дома больше есть нечего.
— Полно тебе, Саймон, — сказала мисс Дженни.
Саймон, неподвижно прислонившись к буфету, не сводил изумленного взора
с доктора Пибоди.
— И вы на одной холодной рыбе и овощах в таком теле держитесь?
Джентльмены, я бы с такой кормежки через две недели в скелет превратился,
уж это точно.
— Саймон! — оборвала его мисс Дженни. — Оставьте его в покое, Люш,
пусть он своим делом занимается.
Саймон внезапно вышел из своего оцепенения и убрал со стола рыбу.
Нарцисса снова незаметно взяла под столом руку брата.
— Тетя Дженни, отвяжись от дока, — сказал Баярд. Он тронул деда за
плечо. — Ты не можешь сказать ей, чтоб она оставила дока в покое?
— Что он сделал, Дженни? — спросил старый Баярд. — Он что, есть не
хочет?
— Нам всем скоро будет нечего есть, если он будет беспрерывно
рассуждать с Саймоном насчет холодной рыбы с ботвой молодой репы, --
отвечала мисс Дженни.
— По-моему, с вашей стороны нехорошо так обращаться с доктором, мисс
Дженни, — сказала Нарцисса.
— Ну что ж, я по крайней мере могу благодарить вас за то, что вы не
вышли за меня замуж. Я когда-то делал Дженни предложение, — сообщил доктор.
— Ах вы, старый седой лгун! — воскликнула мисс Дженни. — Никогда
ничего подобного не было.
— Нет, было! Но только я сделал это ради Джона Сарториса. Он сказал,
что у него столько хлопот с политикой, что на домашние свары просто сил не
хватает. И знаете...
— Люш Пибоди, вы величайший лгун на земле!
--- ...ведь я ее почти уговорил. Это было в ту первую весну, когда
зацвели сорняки, которые она привезла из Каролины; светила луна, мы с ней
гуляли по саду, пел пересмешник, и...
— В жизни ничего подобного не было! — вскричала мисс Дженни.
— Посмотрите на нее, если вы думаете, что я лгу, — сказал доктор
Пибоди.
— Посмотрите на нее! — грубо повторил за ним молодой Баярд. — Она
покраснела!
Она и в самом деле покраснела, и щеки ее пылали, как знамена, но,
несмотря на общий хохот, она продолжала высоко держать голову. Нарцисса
встала, подошла к ней и обняла ее за стройные прямые плечи.
— Сию минуту все замолчите! — сказала она. — Ваше счастье, что кто-то
из нас вообще выходит за вас замуж, и вы должны считать за честь даже
отказ.
— Именно за честь я его и считаю, — подхватил доктор Пибоди. — В
противном случае я не был бы теперь вдовцом.
— Еще бы вы не были вдовцом! Кто же может жить с такой пивной бочкой и
сидеть на одной холодной рыбе с ботвой молодой репы, — заметила мисс
Дженни. — Садитесь, милочка. Еще не родился тот мужчина, которого я
испугаюсь.
Не успела Нарцисса вернуться на свое место, как снова появился Саймон,
на этот раз в сопровождении Айсома, и в течение нескольких минут они
сновали из кухни в столовую и обратно с блюдами, на которых красовалась
жареная индейка, копченый окорок, жареные белки и куропатки, запеченный
опоссум с гарниром из бататов, тыквы и маринованной свеклы; бататы и
картофель; рис и кукуруза, горячие лепешки, пресное печенье, длинные
изящные кукурузные палочки, консервированные груши и земляника, яблочное и
айвовое желе, клюквенное варенье и маринованные персики.
Все замолчали и принялись за еду, то и дело поглядывая друг на друга
через стол, окутанные ароматными парами и розовым сияньем
доброжелательности. Время от времени появлялся с теплым хлебом Айсом, а
Саймон смотрел на поле брани подобно тому, как Юлий Цезарь взирал на
покоренную им Галлию или как сам господь бог, когда он созерцал результаты
своего последнего химического опыта и увидел, что это хорошо.
— Ну, Саймон, теперь, после всего этого, я, пожалуй, возьму тебя к
себе и постараюсь, чтоб ты иногда получал кусочек солонины, — вздыхая,
сказал доктор Пибоди.
— Да, пожалуй, — согласился Саймон, окидывая обедающих орлиным взором,
как генерал, который бросает свои резервы в угрожаемые пункты, и настойчиво
предлагая провиант тем, кто дрогнул. Но даже и доктор Пибоди вскоре
вынужден был признать себя побежденным, и тогда Саймон внес пироги трех
сортов, небольшой смертоносный плумпудинг, затейливый ореховый торт с виски
и фруктами, восхитительный, как ароматы небес, роковой и вероломный, как
смертный грех, и, наконец, с пророческим и торжествующе-глубокомысленным
видом водрузил на стол бутылку портвейна. Солнце, подернутое дымкой,
клонилось к пылающему закату, и его горизонтальные лучи, проникая в окна,
играли сочными бликами на блестящих сферических поверхностях расставленной
на буфете серебряной посуды и на разноцветных стеклах выходящего на запад
круглого оконца.
Стоял ноябрь, пора туманных томительных дней, когда первая вспышка
осени уже угасла, а зима еще прячется за пересохшей нитью горизонта, --
ноябрь, когда год, словно мать семейства, укрытая одеялом, мирно испускает
дух, окруженная детьми, без всяких болезней и страдании. С первых дней
декабря начались дожди, и год склонил поседевшую голову под напором распада
и смерти. Всю ночь напролет и весь день с утра дождь неумолчно шептал
что-то на крыше и под стрехой. Деревья уронили наземь последние стоические
листья и простерли в бесконечную даль скорбные черные ветви; один только
гикори, словно сырое пламя в лазури, мерцал своею листвой в нижней части
парка, а на краю долины стояли холмы, окутанные густою пеленой дождя.
Почти каждый день, невзирая на строгие запреты мисс Дженни и на
грустный упрек в глазах Нарциссы, Баярд уходил из дому с ружьем и двумя
собаками и, промокший до нитки, возвращался только в сумерки.
Замерзший до костей, он касался холодными губами ее губ, глядел
мрачным затравленным взглядом, и когда в желтом свете камина, горящего в их
комнате, Нарцисса льнула к нему или молча плакала, лежа в постели рядом с
его неподвижным телом, ей казалось, что между ними поселился какой-то
призрак.
— Послушай, — сказала мисс Дженни, подходя к Нарциссе, которая,
задумавшись, сидела у камина в берлоге старого Баярда, — у тебя на это
уходит слишком много времени. Так можно в конце концов помешаться.
Перестань о нем тревожиться — все они вечно ходят промокшие до костей, но
на моей памяти еще никто из них даже насморка ни разу не схватил.
— Правда? — безразличным тоном отозвалась Нарцисса.
Мисс Дженни стояла возле ее стула, внимательно глядя ей в лицо. Потом
положила руку на голову Нарциссы — для представительницы Сарторисов,
пожалуй, даже слишком ласково.
— Может быть, тебя беспокоит, что он любит тебя не так, как бы тебе
хотелось?
— Не в том дело, — отвечала Нарцисса. — Он никого не любит. Он даже
ребенка любить не будет. По-моему, он никогда не радуется, не огорчается и
вообще ничего не чувствует.
— Ничего, — согласилась мисс Дженни.
В смолистых поленьях металось и потрескивало пламя. За окном
растворялся бесконечный серый день.
— Знаешь что, — вдруг выпалила мисс Дженни, — не вздумай больше ездить
с ним в этом автомобиле, слышишь?
— Не буду. Все равно я не могу заставить его ездить медленно. Ничто
его не заставит.
— Конечно нет. И всем это известно, даже его деду. Он ездит с ним по
той же причине, что и сам Баярд. Сарторисы. Это у них в крови. Дикари — все
до единого. И никому от них никакого проку.
Обе пристально всматривались в пляшущие языки огня. Рука мисс Дженни
все еще покоилась на голове Нарциссы.
— Мне жаль, что я втянула тебя в это дело.
— Вы тут ни при чем. Никто меня не втягивал. Это я сама.
— Гм... А еще раз ты бы так поступила? — спросила мисс Дженни и, не
получив ответа, повторила свои вопрос: — Еще раз так поступила бы?
— Конечно, — отвечала Нарцисса. — Разве вы не знаете?
И снова между ними воцарилось молчание, и с великолепным покорным
мужеством женщин они без слов подписали свой безнадежный пакт. Нарцисса
встала.
— Если вы ничего не имеете против, я, пожалуй, съезжу на денек к
Хоресу.
— Прекрасно, — одобрила мисс Дженни. — Я бы на твоем месте тоже
съездила. Пора уже за ним немножко присмотреть. Когда оп приезжал к нам на
прошлой неделе, мне показалось, что он как-то осунулся. Боюсь, что он плохо
питается.
Когда она подошла к дверям кухни, кухарка Юнис, месившая на доске
тесто, обернулась и всплеснула руками:
— О мисс Нарси! Вы у нас уж целый месяц не были. Как же вы по такому
дождю приехали?
— Я приехала в коляске. Для автомобиля слишком мокро. — Она вошла в
кухню, сопровождаемая радостным взглядом Юнис. — Как вы тут живете?
— Он ест хорошо. Я сама за ним слежу. Но его приходится заставлять.
Ему надо, чтоб вы вернулись.
— Ну вот я и вернулась. На день, по крайней мере. Что у вас сегодня на
обед? — Вдвоем они принялись поднимать крышки и заглядывать в кипящие
кастрюли на плите и в духовке. — О, шоколадный торт!
— Это я его задабриваю. Он за шоколадный торт что угодно съест, — с
гордостью сказала Юнис.
— Еще бы! Таких шоколадных тортов никто делать не умеет.
— Этот мне не удался, — досадливо заметила Юнис. — Я им не очень
довольна.
— Что ты, Юнис! Да он же просто замечательный.
— Нет, мэм, бывает и лучше, — твердила Юнис. Но она вся так и сияла от
похвал, и некоторое время обе женщины дружески беседовали, между тем как
Нарцисса заглядывала в ящики и шкафы.
Потом она вернулась в дом и поднялась в свою комнату. На туалете не
было знакомых хрустальных и серебряных вещей, ящики были пусты, и вся
комната, заброшенная и тихая, являла собою вид молчаливого упрека. К тому
же в ней было холодно — с прошлой весны камин не топили, а на ночном
столике у постели, забытый и увядший, стоял букетик цветов в голубой вазе.
От прикосновения цветы тотчас осыпались, оставив на пальцах темные пятна, а
вода в вазе отдавала гнилью. Она открыла окно и выбросила их во двор.
В комнате было так холодно, что она решила попросить Юнис затопить
камин, как бы в утешение той части ее существа, которая все еще оставалась
здесь, рассудительная и немного грустная в этом зябком и полном упрека
запустенье. Подойдя к комоду, она опять вспомнила те письма, с досадой
укоряя себя за то, что из-за своей небрежности забыла их уничтожить. Но
может быть, все-таки не забыла? Стараясь вспомнить, что она сделала с
письмами, Нарцисса вновь вступила в замкнутый круг смятения и страха.
Однако она твердо помнила, что положила их в ящик с бельем и оставила там.
Но ведь потом она так и не могла их найти, и ни Юнис, ни Хорес их не
видели. Она хватилась их накануне свадьбы, когда укладывала свои вещи. В
тот день она их не нашла, а вместо них обнаружила новое письмо, написанное
совсем другим, незнакомым почерком и явно доставленное не по почте. Суть
его была совершенно ясна, хотя некоторых слов она не поняла. В тот день она
прочитала его со спокойной отчужденностью — и самое письмо, и все, о чем
оно напоминало, осталось теперь позади. Но и без этого она бы не
возмутилась, если бы даже все поняла. Возможно, полюбопытствовала бы, что
означают некоторые слова, и только.
Однако она никак не могла вспомнить, что же она все-таки сделала с
остальными письмами, и содрогнулась от страха: ведь люди могут узнать, что
кто-то думал о ней так и даже выразил это словами. Но писем нет, и остается
только надеяться, что она их уничтожила так же, как и последнее, а в
противном случае утешаться тем, что их никто никогда не увидит. Но эта
мысль снова вызвала в ней прежнее отвращение и ужас: неужели ее глубокая,
доселе незатронутая безмятежность может стать игрушкою обстоятельств,
неужели ей остается лишь уповать, что какой-нибудь незнакомец случайно не
поднимет с земли клочок бумаги...
Нет, она во что бы то ни стало отбросит эти мысли, по крайней мере
сейчас. Сегодняшний день будет посвящен Хоресу, да и ей самой тоже — она
должна отдохнуть от того населенного призраками сна, за который цепляется,
пробуждаясь.
Она сошла вниз по лестнице. В гостиной топился камин. Он, правда, уже
догорал, и она подбросила в него угля и раздула огонь. Это будет первое,
что он увидит, когда войдет в дом; быть может, он удивится, а быть может,
догадается, почувствует, что она здесь. Ей захотелось позвонить ему по
телефону, но, поколебавшись, она решила, что лучше сделает ему сюрприз. А
вдруг он из-за дождя не пойдет домой обедать? Взвесив такую возможность,
она представила себе, как он идет по улице под дождем, и тотчас же
подбежала к стенному шкафу под лестницей и открыла дверцу. Так и есть --
предчувствие ее не обмануло, и пальто и плащ висят на месте, зонтика он
наверняка тоже не взял; и снова ее охватило раздражение, досада и ничем не
замутненная нежность, и снова все встало на свои прежние места, а все, что
потом появилось между ними, рассеялось как дым.
Раньше ее рояль с наступлением холодов всегда переносили в гостиную.
Но теперь он все еще стоял в маленькой нише. Здесь тоже был камин, но его
еще не растопили, и в комнате было прохладно. Холодные клавиши под ее
руками издали глухой аккорд — в нем тоже звучало осуждение и упрек, и она
вернулась к огню и стала так, чтобы видеть через окно аллею под мокрыми
сумрачными виргинскими можжевельниками. Маленькие часы па каминной полке у
нее за спиной пробили двенадцать, и она подошла к окну и прижалась носом к
холодному стеклу, замутив его своим дыханием. Теперь уже скоро: он не
замечал времени, но никогда не опаздывал, и всякий раз, как в поле зрения
появлялся зонтик, сердце замирало у нее в груди. Но это был не он, и
Нарцисса провожала взглядом шлепающего по лужам человека до тех пор, пока
из-под зонта ей не удавалось разглядеть его физиономию, и потому увидела
Хореса только тогда, когда он дошел уже до середины аллеи. Поля его шляпы
были опущены на лоб, воротник пиджака поднят до ушей и, как она и думала, у
него даже и зонтика не было.
— Ах ты, дурень, — сказала она, ринулась к дверям и через матовое
стекло увидела, как его смутная тень перепрыгивает через ступеньки. Он
распахнул дверь и вошел, хлопая мокрой шляпой по ноге, и не заметил сестры
до тех пор, пока она не подошла вплотную.
— Дурень, почему ты без плаща? — проговорила она.
Мгновенье он смотрел на нее своим безумным, робким и беспокойным
взглядом, потом воскликнул: "Нар-си!", лицо его засветилось, и он охватил
ее мокрыми руками.
— Пусти! — кричала она. — Ты весь мокрый!
Но он поднял ее, прижал к своей промокшей насквозь груди, повторяя:
"Нарси, Нарси", и когда его холодный нос коснулся ее лица, она ощутила на
губах вкус дождя.
— Нарси, — еще раз сказал он, обнимая ее, и она перестала вырываться и
прижалась к нему. Потом он внезапно выпустил ее, вскинул голову, впился в
нее мрачным взглядом и проговорил: — Нарси, неужели этот грубый негодяй...
— Да нет же, нет! — отрезала она. — Ты что, с ума сошел?
Потом снова прильнула к нему, забыв об его мокрой одежде, так крепко,
как будто ни за что не хотела отпускать.
— О, Хорри! — сказала она. — Я так подло с тобой поступила!
¶3 §
На этот раз навстречу шел "форд", и когда шофер попытался выровнять
его на предательской подтаявшей дороге, его стало бешено швырять из стороны
в сторону, и в этот короткий миг между воротником шофера (он был без
галстука) и женским чулком, который он намотал себе на голову под шляпой и
завязал под подбородком, Баярд увидел его кадык, скачущий, словно
перепуганный щенок в пеньковом мешке, и коротко усмехнулся. Все это
промелькнуло и скрылось позади, Баярд резко вывернул руль, выжал сцепление,
мотор взревел, огромный автомобиль занесло на скользкой поверхности, и
перед его глазами, вызывая чувство тошноты, снова выплыл застрявший в грязи
"форд". Потом "форд" опять уплыл из поля зрения, когда Баярд снова вывернул
руль и для большей устойчивости включил сцепление, но колеса упорно не
желали двигаться вдоль дороги, и автомобиль медленно сносило вбок, а
морозный декабрьский мир, вызывая головокружение и тошноту, отклонялся то
влево, то вправо от горизонтальной плоскости. Старого Баярда швырнуло на
внука, и тот уголком глаза увидел, что старик ухватился рукой за верхний
край дверцы. Теперь автомобиль встал носом к крутому холму, на
...Закладка в соц.сетях
