Жанр: Драма
Сарторис
... Пять долларов, — повторил Баярд.
— Зачем так торопиться на рождество, белый человек?
— Десять долларов, — с нетерпением сказал Баярд. — Разве ты не можешь
забрать своих мулов у зятя?
— Пожалуй, могу. Я так думаю, что к обеду он их сам приведет. Тогда и
поедем.
— А сейчас ты почему не можешь? Возьми мою лошадь и поезжай за ними.
Мне надо успеть на поезд.
— Сегодня рождество, белый человек. Круглый год работаешь, так хоть на
рождество отдохнуть-то надо.
Баярд мрачно выругался, но сказал:
— Ну ладно. Только сразу же после обеда. Позаботься, чтоб твой зять
заранее их привел.
— Они будут на месте, вы не беспокойтесь.
— Ладно. Вы тут с тетушкой угощайтесь, вот вам кувшин.
— Спасибо, сэр.
Тяжелая духота притупила его чувства, тепло потихоньку просачивалось в
кости, усталые и одеревеневшие после студеной ночи. Негры двигались по
комнате — женщина хлопотала со стряпней у очага, негритята забавлялись
жалкими игрушками и грязной конфетой. Сидя на жестком стуле, Баярд
продремал все утро — он как будто и не спал, но время затерялось где-то,
где не было времени, и, долго пребывая в каком-то смутном состоянии между
сном и явью, он не сразу заметил, что кто-то безуспешно пытается проникнуть
в его мирную отрешенность. В конце концов эти попытки увенчались успехом, и
до его сознания дошел голос, возвестивший, что обед готов.
Негры выпили с ним дружески, хотя и немного смущенно — два
непримиримых начала, разделенных Кровью, расой, природой и средой, на
какое-то мгновенье вдруг соприкоснулись, слившись воедино в общей иллюзии --
род человеческий, на один-единственный день забывший свои вожделения,
алчность и трусость.
— С рождеством, — робко промолвила женщина, — Спасибо вам, сэр.
Потом обед: опоссум с ямсом, еще одна серая кукурузная лепешка,
безвкусная спитая жидкость из кофейника, десяток бананов, зубчатые ломтики
кокосовых орехов. Ребятишки, почуяв еду, словно щенята, копошились у ног
Баярда. В конце концов он понял, что все ждут, когда он кончит есть, и
уговорил их пообедать вместе с ним. После обеда внезапно появились мулы,
словно чудом доставленные так и не материализовавшимся зятем, и, усевшись
на дно фургона и поставив почти опорожненный кувшин между колен, Баярд в
последний раз оглянулся на хижину, на стоявшую в дверях женщину и на
поднимавшуюся из трубы прямую струйку дыма.
Рваная сбруя бренчала и позвякивала на тощих ребрах мулов. В теплом
воздухе веяло неуловимой прохладой, которая усилится с наступлением
темноты. Дорога шла по светлой равнине. Порою в блестящих зарослях
бородачевника или из-за бурых обнаженных лесов раздавался печальный звук
ружейного выстрела; временами навстречу попадались люди на повозках,
верхами или пешком, и кто-нибудь приветственно махал темной рукой негру в
застегнутой доверху армейской шинели, исподлобья бросая короткий взгляд на
сидевшего рядом с ним белого. "Здорово, с рождеством!" На горизонте, за
желтыми зарослями бородачевника и бурыми верхушками деревьев, уходили в
бездонное небо голубые холмы. "Здорово".
Они остановились, выпили, и Баярд угостил возницу папиросой. Солнце
теперь стояло у них за спиной, в безмятежной бледной синеве не было ни
облачка, ни ветерка, ни птицы. "Дни нынче короткие! Еще четыре мили.
Веселей, мулы!" Сухой стук копыт по расшатанным мосткам, под которыми,
журча, переливался и сверкал ручей меж неподвижных ив, упорно не желавших
расставаться с зеленою листвой. Рыжая лента дороги поползла вверх, на фоне
неба с обеих сторон бастионами встали зубчатые сосны. Фургон поднялся на
гребень холма, и перед ними открылось плато с узором из блестящего
бородачевника, темных вспаханных полей, бурых пятен леса и разбросанных тут
и там одиноких хижин; оно уходило в мерцающую лазурь, а над низкой полосою
горизонта стояло густое облака дыма. "Еще две мили". Позади висело солнце,
словно медный шар, привязанный к небу. Путники снова выпили.
Когда они посмотрели вниз, в последнюю долину, где блестящие нити
рельсов терялись среди деревьев и крыш, солнце уже коснулось горизонта, и
воздух медленно донес до них глухие раскаты далекого взрыва.
— Все еще празднуют, — сказал негр.
С солнечных холмов они спустились в сиреневые сумерки, в которых
украшенные венками и бумажными фонариками окна отбрасывали блики на
усыпанные хлопушками ступени. Дети в разноцветных свитерах и куртках
носились по улицам на сайках, в повозках и на коньках. В полумраке где-то
впереди снова послышался глухой взрыв, и они выехали на площадь,
по-воскресному тихую и тоже усыпанную обрывками бумаги. То же самое всегда
бывало и дома — мужчины и юноши, которых Баярд знал с детства, точно так же
проводили рождество: немного выпивали, зажигали фейерверк, наделяли мелочью
негритянских мальчишек, которые, пробегая мимо, поздравляли их с
рождеством. А дома — рождественское дерево в гостиной, чаша гоголь-моголя
возле камина, и вот уже Саймон с неуклюжей осторожностью, затаив дыхание,
на цыпочках входит в комнату, где они с Джонни лежат, притворяясь спящими,
и, улучив минутку, когда он, забыв об осторожности, наклоняется над их
постелью, во все горло кричат: "С рождеством!", а он обиженно ворчит: "Ну
вот, опять они меня перехитрили!" Но к полудню он утешится, к обеду
разразится длинной, добродушной, бессмысленной речью, а к ночи станет уже
совсем hors de combat {Etre hors de combat — выйти из строя --фр.}, между
тем как тетя Дженни будет в ярости бегать по комнатам и, призывая в
свидетели самого Юпитера, клясться, что, покуда у нее достанет силы, она ни
за что не позволит превращать свой дом в трактир для бездельников негров. А
когда стемнеет, в каком-нибудь доме начнутся танцы, и там тоже будут
остролист, омела и серпантин, и девочки, которых он знал всю жизнь, с
новыми браслетками, веерами и часами, среди веселых огней, музыки и
беззаботного смеха".
На углу стояло несколько человек, и когда фургон проезжал мимо, они
внезапно бросились врассыпную, в сумерках блеснуло желтое пламя, и громкий
взрыв ленивыми раскатами прокатился меж молчаливых стен. Мулы дернули и
ускорили шаг, и фургон, дребезжа, покатился быстрее. Из освещенных дверей,
увешанных фонариками и венками, настойчиво зазвучали мягкие голоса, и дети,
неохотно отвечая на зов, печально росли по домам. Наконец показалась
станция; возле нее стоял автобус и несколько автомобилей. Баярд слез, и
негр подал ему мешок.
— Премного благодарен, — сказал ему Баярд. — Прощай.
— Прощайте, белый человек.
В зале ожидания горела докрасна раскаленная печка, вокруг толпились
веселые люди в лоснящихся меховых шубах и в пальто, но заходить ему не
хотелось. Прислонив мешок к стене, он зашагал по платформе, стараясь
согреться. Вдоль путей с обеих сторон ровным светом горели зеленые огни
стрелок; на западе, над самыми верхушками деревьев, словно электрическая
лампочка в стеклянной стене, мерцала вечерняя звезда. Он шагал взад-вперед,
заглядывая сквозь светившиеся красноватым светом окна в зал ожидания для
белых, где в праздничном воодушевлении беззвучно жестикулировали веселые
люди в шубах и в пальто, и в зал ожидания для негров, где пассажиры,
тихонько переговариваясь, терпеливо сидели в тусклом свете вокруг печки.
Повернув туда, он вдруг услышал, как в темном углу возле двери кто-то
застенчиво и робко проговорил: "С рождеством, хозяин". Не останавливаясь,
он вытащил из кармана монету. На площади снова раздался глухой взрыв
фейерверка, в небо дугою взмыла ракета; мгновенье провисев в воздухе, она
раскрылась, словно кулак, беззвучно растопырив бледнеющие золотые пальцы в
спокойной синеве небес.
Наконец подошел поезд, со скрежетом остановились вагоны с ярко
освещенными окнами, Баярд взял свой мешок и среди веселой ватаги, которая
громко прощалась, посылая приветы и поручения отсутствующим, поднялся в
вагон. Небритый, в исцарапанных сапогах, в грязных военных брюках, в
потрепанной дымчатой твидовой куртке и измятой фетровой шляпе, он нашел
свободное место и поставил под ноги кувшин.
¶ * ЧАСТЬ ПЯТАЯ * §
¶1 §
"...А поскольку сущность весны — это одиночество, легкая грусть и
чувство некоторого разочарования, я полагаю, что очищение переживается
значительно острее, если для большей полноты ко всему этому добавить еще и
известную долю ностальгии. Когда я дома, мне всегда приходят на память
яблони, или зеленые лужайки, или цвет моря где-нибудь в далеких краях, и я
предаюсь грусти оттого, что не могу находиться везде одновременно, и еще
оттого, что в одной весне нельзя изведать все вместе, сразу, как уста всех
женщин мира у Байрона. Но теперь я, кажется, обрел цельность и
сосредоточился на одном вполне определенном предмете, что, очевидно,
свидетельствует в мою пользу". Перо Хореса остановилось, сам оп вперил взор
в страницу, испещренную его почти совершенно неразборчивыми каракулями, а
изысканные слова, которые он только что написал, все еще звучали в его
мозгу, причудливо и немного грустно, между тем как он сам покинул свой
письменный стол, и комнату, и город, и всю ту грубую, крикливую новую
обстановку, в которую забросила его судьба, и его неуемная фантастическая
ущербность уже опять беспрепятственно витала в пустынных запредельных
далях, соединив там воедино все свои несовместимые элементы. На толстых
плетях, увивавших карнизы веранды, уже, наверно, набухают сиреневые бутоны,
и он без всякого усилия ясно увидел знакомую лужайку под виргинскими
можжевельниками, сверкающую белыми и желтыми звездами нарциссов и жонкилей,
между которыми в ожидании своей очереди зацвести стоят высокие гладиолусы.
Но тело его оставалось недвижимым, и рука с остановившимся пером
замерла на исписанном листе. Бумага лежала на желтой полированной
поверхности его нового письменного стола. Стул, на котором он сидел, тоже
был новый, как и вся комната с ее мертвенно-белыми стенами и панелями под
дуб. Целый день в ней палило солнце, не умеряемое никакими шторами. Ранней
весною это было даже приятно, как, например, сейчас, когда солнечные лучи
вливались в комнату через выходившее на запад окно, освещая письменный
стол, на котором цвел белый гиацинт в глазурованном глиняном горшке.
Задумчиво глядя в окно на толевую крышу, как губка, впитывавшую и
излучавшую зной, за которой, прислонясь к кирпичной стене, стояла кучка
усыпанных жалкими цветками адамовых деревьев, Хорес со страхом думал о
ясных летних днях, когда солнце будет раскалять крышу прямо у него над
головой, и вспоминал темный затхлый кабинет в своем доме, где всегда тянуло
ветерком, где сомкнутыми рядами стояли нетронутые пыльные книги, которые
даже в самые знойные дни, казалось, излучали прохладу и покой. И, думая обо
всем этом, он снова отвлекся от той вульгарной новой обстановки, в которой
пребывало его тело.
Перо опять задвигалось по бумаге.
"Вероятно, для множества людей, которые ютятся в темных норах, как
кроты, или живут, как совы, не нуждаясь даже в пламени свечи, сила духа — в
конечном счете всего лишь жалкая имитация чего-то действительно ценного. Но
не для тех, кто носит мир в себе, подобно пламени свечи, несущему свет. Я
всегда был во власти слов, но мне кажется, что, слегка обманув собственную
трусость, я могу даже придать ей некоторую уверенность. Полагаю, что ты,
как всегда, не сможешь прочитать это письмо, а если даже ты его прочтешь,
оно тебе ничего не скажет. Но все равно ты выполнишь свое предназначенье, о
целомудренная дева тишины".
"Ты была счастливее в своей клетке, правда?" — подумал Хорес, читая
написанные им слова, в которых он, как обычно, перемывал косточки одной
женщины в доме другой. В комнату внезапно ворвался легкий ветерок; он
принес с собой чуть сладковатый запах белой акации; бумага на столе
зашевелилась, он встрепенулся и, как человек, внезапно пробудившийся от
сна, посмотрел на часы, сунул их на место и стал быстро писать дальше:
"Мы очень довольны, что маленькая Белл с нами. Ей здесь нравится; в
соседнем доме целая орава белобрысых девчушек с косичками мал мала меньше,
перед которыми маленькая Белл, по правде говоря, немножко задирает мое, она
им покровительствует, как, впрочем, ей и надлежит по праву старшинства.
Когда в доме есть дети, вое выглядит совершенно иначе. Очень жаль, что они
не предусмотрены в квартирах, которые сдаются внаем. Особенно такие, как
маленькая Белл — серьезная, лучезарная, как-то удивительно рано и быстро
развившаяся. Но ведь ты ее почти не знаешь. Мы оба очень довольны, что она
с нами. Я думаю, что Гарри..." Перо остановилось, и, не выпуская его из
поднятой руки в поисках слов, которые так редко от него ускользали, Хорес
вдруг понял, что говорить неправду о других можно, легко и быстро
импровизируя, тогда как неправда, сказанная о самом себе, требует и
осмотрительности и тщательного выбора выражений. Потом он снова посмотрел
на часы, вычеркнул последнюю фразу, добавил: "Белл шлет тебе привет, о
Безмятежная", промокнул письмо, сложил его, быстро сунул в конверт,
надписал адрес, наклеил марку, встал и взял шляпу. Если побежать бегом,
можно еще успеть к четырехчасовому.
¶2 §
В январе мисс Дженни получила от Баярда открытку из Тампико, месяц
спустя пришла телеграмма из Мехико-сити с просьбой выслать ему туда денег.
И это было последним признаком, что он собирается провести в каком-либо
месте столько времени, сколько нужно для получения вестей из дому; хотя
иногда в присущей ему мрачной и грубой манере он яркими аляповатыми
открытками извещал их о том, где побывал. В апреле получилась открытка из
Рио, затем последовал долгий промежуток, в течение которого можно было
подумать, что он окончательно исчез; и мисс Дженни с Нарциссой спокойно
провели это время дома, сосредоточив все свои помыслы на будущем младенце,
коего мисс Дженни уже заранее окрестила Джоном.
Мисс Дженни считала, что старый Баярд надсмеялся над ними, что он
изменил своим предкам и романтическому ореолу фамильного рока, скончавшись,
как она выразилась, по сути дела, "шиворот-навыворот". И так как из-за
этого он впал у нее в немилость, а молодой Баярд пребывал в нетях,
находясь, так сказать, между небом и землей, она стала все чаще и чаще
говорить о Джоне. Вскоре после смерти старого Баярда, внезапно охваченная
желанием рыться во всевозможной рухляди — она называла это зимней уборкой,
— она нашла среди реликвий матери близнецов миниатюрный портрет Джона,
сделанный одним нью-орлеанским художником, когда мальчикам было восемь лет.
Мисс Дженни вспомнила, что в то время были сделаны портреты обоих братьев,
и ей казалось, что после смерти их матери она спрятала их вместе. Однако
второй портрет так и не нашелся. Поэтому она предоставила Саймону приводить
в порядок учиненный ею разгром, а сама понесла портрет вниз, в кабинет, где
сидела Нарцисса, и обе принялись его рассматривать.
Даже в этом раннем возрасте волосы у него были густого
рыжевато-коричневого оттенка и притом довольно длинные.
— Я помню тот день, когда они первый раз вернулись домой из школы. Оба
в крови, как дикие кабаны, — после драки с другими мальчиками, которые
сказали, что они похожи на девчонок. Мать умыла их, приласкала, но им было
не до нее — они хвастались своими подвигами перед Баярдом и Саймоном. "Вы
бы только на них поглядели", — твердил Джон. Баярд, конечно, рассвирепел и
сказал, что это позор — выпускать мальчишку на улицу с длинными локонами, и
наконец заставил бедную женщину согласиться, чтобы Саймон их остриг. И
знаете что? Ни тот, ни другой не позволили даже притронуться к своим
волосам. Кажется, в школе осталось еще несколько мальчишек, которых они не
успели отколотить, а они решили заставить всю школу признать, что, если им
нравится, они могут носить волосы хоть до пят. И наверняка им это удалось,
потому что после нескольких кровавых побоищ они в один прекрасный день
вернулись наконец домой без свежих ран и тогда разрешили Саймону остричь им
волосы, а их мать сидела в гостиной за роялем и плакала. И это было в
последний раз — в здешней школе они больше не дрались. А почему они
дрались, когда уехали отсюда в университет, я не знаю, но причина у них
всегда находилась. В конце концов нам пришлось их разлучить, и из Виргинии,
где учились оба, перевести Джонни в Принстон. Тогда они бросили жребий или
устроили еще что-то в этом роде, наверно, для того, чтобы решить, которого
из них исключат раньше, и когда Джонни проиграл, стали примерно раз в месяц
встречаться в Нью-Йорке. Я нашла у Баярда в столе письма, которые начальник
нью-йоркской полиции писал профессорам Принстонского и Виргинского
университетов с просьбой не пускать их больше в Нью-Йорк. Эти письма
профессора переслали нам. А однажды Баярду пришлось за какие-то их проделки
уплатить полторы тысячи долларов не то какому-то полицейскому, не то
официанту.
Мисс Дженни продолжала говорить, но Нарцисса ее не слушала. Она
рассматривала лицо на миниатюре. Лицо, смотревшее на нее, было лицом
ребенка и в то же время лицом Баярда, но в нем уже угадывалось не мрачное
высокомерие, так хорошо ей знакомое по лицу мужа, а нечто глубоко
искреннее, непосредственное, нечто теплое, открытое и щедрое, и когда
Нарцисса сидела, держа в руке маленький овальный медальон, с которого на
нее серьезно смотрели спокойные голубые глаза, а лицо, окаймленное
золотистыми кудрями с гладкой кожей и детским ртом, светилось таким мягким,
веселым и безыскусным сияньем, перед ней. с небывалой доселе ясностью
раскрылась слепая трагедия человеческой жизни. Нарцисса сидела неподвижно --
мисс Дженни думала, что она просто смотрит на медальон, а между тем она со
всею силой пробудившейся душевной стойкости лелеяла ребенка у себя под
сердцем; казалось, она уже различала черную тень рока, который сама на себя
навлекла и который в ожидании своего часа притаился рядом с ее стулом.
"Нет, нет", — со страстным протестом шептала Нарцисса, обволакивая будущего
ребенка волнами той силы, что с каждым днем все выше поднималась в ее душе
и теле, и расставляя на своих крепостных стенах непобедимые гарнизоны. Она
даже радовалась, что мисс Дженни показала ей портрет, — ее предостерегли, и
она теперь вооружена.
Мисс Дженни между тем продолжала называть ребенка Джоном и
вспоминать разные забавные случаи из детства того, другого Джона, пока
Нарцисса наконец поняла, что она их путает, и с ужасом обнаружила, что мисс
Дженни стареет и что в конце концов даже ее неукротимое старое сердце
начинает понемногу сдавать. Открытие это ее ужаснуло — ведь дряхлость никак
не ассоциировалась для нее с мисс Дженни, с сухопарой, стройной, подвижной,
непреклонной и доброй мисс Дженни, распоряжавшейся в доме, который никогда
ей не принадлежал, в который ее насильственно пересадили, с корнем вырвав
из родной земли в том далеком краю, где нравы, обычаи и даже самый климат
так разительно отличались от здешних, в доме, в котором она поддерживала
порядок с неиссякаемой энергией при помощи одного-единственного,
безответственного, как малое дитя, глупого старого негра.
И тем не менее она продолжала поддерживать порядок в доме, словно и
старый Баярд, и молодой Баярд все еще в нем жили. Но вечерами, когда они
обе сидели у огня в кабинете, а время неуклонно двигалось вперед и в
комнату уже опять вливался вечерний воздух, напоенный густым и пряным
ароматом белых акаций, пеньем пересмешников и вечным лукавством вновь
народившейся проказницы весны, когда наконец даже мисс Дженни признала, что
больше незачем растапливать камин, — теперь, когда они беседовали, Нарцисса
стала замечать, что она уже не вспоминает о своем далеком девичестве и о
Джебе Стюарте с его алым шарфом, мандолиной и увитым гирляндами гнедым
конем, а что ее воспоминания простираются не дальше того времени, когда
Баярд и Джон были детьми. Казалось, будто жизнь ее, подходя к концу,
устремлена была не в будущее, а в прошлое — подобно нити, которую
наматывают обратно на катушку.
И Нарцисса вновь обрела безмятежный покой — заранее предупрежденная об
опасности, она сидела в своих бастионах и слушала мисс Дженни, более чем
когда-либо прежде преклоняясь перед неукротимой силою духа, который,
вселившись в тело женщины, достался в наследство легкомысленным и
безрассудным мужчинам, очевидно, с одною лишь целью заботливо подвести этих
мужчин к их ранней насильственной смерти в период истории, когда ее муж и
братья погибли в одном и том же бесполезном крушенье людских начинаний;
когда, словно в каком-то кошмаре, не проходящем ни во сне, ни наяву, основы
ее жизни поколебались, а корни были в буквальном смысле слова вырваны из
той земли, где, уповая на чистоту человеческих побуждений, спали вечным
сном ее предки, — в период, когда сами эти мужчины, несмотря на всю свою
надменную и дерзкую беспечность, непременно дрогнули бы, если бы роль их
была лишь пассивной, а уделом их было одно ожиданье. И Нарцисса думала о
том, насколько эта доблесть, никогда не опускавшая клинка пред недоступным
для меча врагом, и эта безропотная стойкость никем не воспетых (и, увы,
неоплаканных) женщин возвышеннее, чем затмивший их мишурный и бесплодный
блеск мужчин. "И вот теперь она стремится сделать меня одной из этих
женщин, стремится сделать из моего ребенка еще одну из тех ракет, что на
мгновенье вспыхивают в небе и тотчас угасают".
Не она вновь погрузилась в свою безмятежность, и по мере того, как
приближался срок, дни ее все больше и больше сосредоточивались, а голос
мисс Дженни превращался всего лишь в звук — утешительный, но лишенный
смысла. Каждую неделю она получала эксцентричные, утонченно остроумные
письма от Хореса, но и их она читала с невозмутимой отчужденностью — то
есть читала то, что ев удавалось расшифровать. Писания Хореса всегда
казались ей непонятными, и даже те их части, которые удавалось
расшифровать, ничего ей не говорили. Впрочем, она знала, что этого он и
ожидал.
Но вот уже весна окончательно вступила в свои права. Ежегодные
весенние пререкания мисс Дженни с Айсомом начались снова и яростно, хотя и
безобидно, шли своим чередом под окном у Нарциссы. Они достали из погреба
луковицы тюльпанов, с помощью Нарциссы высадили их в грунт, вековали
остальные клумбы, распеленали розы и пересаженный жасмин. Нарцисса съездила
в город и увидела, что на заброшенное лужайке расцвели первые жонкили --
совсем как в те дни, когда она и Хорес еще жили дома; и она послала ему
ящик жонкилей, а потом нарциссов. Но когда зацвели гладиолусы, она уже
почти не выходила из дому и только под вечер гуляла с мисс Дженни по
цветущему саду, наполненному пеньем пересмешников и запоздалых дроздов, по
длинным аллеям, где медленно и неохотно сгущались сумерки, и мисс Дженни
все толковала ей о Джоне, путая еще не родившегося младенца с покойником.
В начале июня они получили от Баярда письмо с просьбой выслать ему
денег в Сан-Франциско, где он наконец ухитрился стать жертвой ограбления.
Деньги мисс Дженни отправила. "Возвращайся домой", — телеграфировала она
ему тайком от Нарциссы.
— Ну, теперь-то уж он вернется, — сказала она. — Вот увидишь. Хотя бы
для того, чтобы заставить нас поволноваться.
Но прошла неделя, а он все не приезжал, и тогда мисс Дженни послала
ему срочную телеграмму-письмо. Не когда эту телеграмму передавали, Баярд
был в. Чикаго, а когда она пришла в Сан-Франциско, он сидел среди
саксофонов, накрашенных дам и их пожилых мужей за столом, который был
беспорядочно уставлен грязными бокалами, залит виски и усыпан пеплом от
сигарет, в обществе двоих мужчин и девицы. Один из мужчин был в форме
армейского пилота с эмблемой в виде крыльев. Второй, коренастый, с седыми
висками и безумными глазами фанатика, был одет в потертый серый костюм.
Девица, высокая и стройная, казалось, состояла из одних длинных ног; у нее
были ярко накрашенные губы, холодные глаза и сверхмодное бальное платье, и,
когда еще двое мужчин подошли и обратились к Баярду, она с плохо скрытой
настойчивостью уговаривала его выпить. Сейчас она танцевала с летчиком, то
и дело оглядываясь на Баярда, который не переставая пил, между тем как
человек в потертом костюме что-то ему втолковывал.
— Я его боюсь, — твердила девица.
Человек в потертом костюме говорил, с т
...Закладка в соц.сетях
