Жанр: Драма
Сарторис
...йчас носит. Сорвал парня с работы среди дня — на томобиле
покататься.
Старый Баярд оперся рукою о стойку. Пятно побледнело и снова резко
проступило на его лице.
— Уж сколько я старался Айсому хоть каплю разума в башку втемяшить, --
ворчал Саймон, держа лошадей под уздцы, в ожидании, когда хозяин сядет в
коляску. — На томобиле покататься, — твердил он. — На томобиле покататься.
Старый Баярд влез в коляску и тяжело опустился на сиденье.
— Будь я проклят, если я не посадил себе на шею банду самых
отъявленных бездельников, какие только есть на белом свете! Одно утешение --
когда я, наконец, попаду в богадельню, то вы все от первого до последнего
уже давно будете меня там ждать.
— Ну вот, теперь еще вы тут ворчите, — сказал Саймон, — Мисс Дженни на
меня кричала, пока я за ворота не выехал, а тут вы начинаете. Но если
мистер Баярд Кэспи в покое не оставит, то я хоть тресни, а он будет не
лучше этих городских черномазых.
— Дженни его уже вконец избаловала, — сказал старый Баярд. — Даже
Баярд — и тот его больше испортить не сможет.
— Да уж, что правда, то правда, — согласился Саймон и дернул за
поводья. — Поехали, что ли.
— Обожди минутку, Саймон, — сказал старый Баярд.
Саймон придержал лошадей.
— Чего вам еще надо?
Пятно на щеке старого Баярда приняло свой обычный вид.
— Сходи ко мне в кабинет и достань сигару из банки на камине, --
отозвался он.
Два дня спустя, под вечер, когда он и Саймон чинно катили в коляске по
направлению к дому, автомобиль почти одновременно с предупреждающим об его
появлении ревом выскочил им навстречу из-за поворота, залетел в придорожную
канаву, снова выскочил на дорогу и пронесся мимо, и в какую-то долю секунды
старый Баярд и Саймон увидели, как над рулем сверкнули белки и
ослепительные, как слоновая кость, зубы Айсома. К концу дня, когда
автомобиль вернулся домой, Саймон отвел Айсома на конюшню и отстегал его
вожжами.
В этот вечер после ужина они сидели в кабинете. Старый Баярд держал в
руке незажженную сигару. Мисс Дженни читала газету. В окно залетал легкий
весенний ветерок.
Неожиданно старый Баярд сказал:
— Может, он ему в конце концов надоест.
— А ты знаешь, что он тогда сделает? Когда решит, что этот автомобиль
ездит слишком медленно? — спросила она, глядя на него поверх газеты.
Старый Баярд с незажженной сигарой в руке сидел слегка наклонив голову
и не глядя на мисс Дженни.
— Купит аэроплан, вот что. — Шумно перевернув страницу, она снова
погрузилась в чтение. — Ему надо жениться и завести себе сына, а тогда
пускай хоть каждый день ломает себе шею, если хочет. Господь, как видно,
совсем ни в чем не разбирается, — сказала она, думая о них обоих и об его
покойном брате. — Впрочем, видит Бог, я бы не хотела, чтоб какая-нибудь
симпатичная мне девушка вышла за него замуж.
Она снова зашелестела газетой, переворачивая страницу.
— Не знаю, чего ты еще ждешь от него. И вообще от любого Сарториса. Ты
тратишь все вечера, разъезжая с ним, вовсе не потому, что думаешь, будто
твое присутствие помешает ему перевернуть автомобиль. Нет, ты ездишь с ним
для того, чтобы, когда автомобиль перевернется, ты тоже был там вместе с
ним. И после этого ты еще воображаешь, что считаешься с другими больше, чем
он?
Он держал сигару, все еще отворотив лицо. Мисс Дженни снова посмотрела
на него поверх газеты.
— Утром мы поедем в город к доктору — пусть посмотрит, что это за
штука у тебя на физиономии, слышишь?
Когда он, стоя перед комодом у себя в комнате, снимал воротничок и
галстук, взгляд его остановился на трубке, которую он положил туда месяц
назад, и он убрал воротничок и галстук, взял трубку и подержал ее в руке,
поглаживая большим пальцем обуглившуюся головку.
Потом, охваченный внезапной решимостью, вышел из комнаты и тяжело
прошел через площадку, на другом конце которой поднималась в темноту узкая
лестница. Нашарив выключатель, он стал взбираться наверх и, осторожно
двигаясь по темным тесным поворотам, добрался до расположенной под косым
углом двери, открыл ее и очутился в просторной низкой комнате с наклонным
потолком, где стоял запах пыли, тишины и старых ненужных вещей.
Здесь была свалена всевозможная мебель; кушетки и стулья, словно
кроткие привидения, обнимали друг друга высохшими негнущимися руками --
самое подходящее место для того, чтобы умершие Сарторисы могли побеседовать
о блистательных и гибельных делах былых времен. С середины потолка
свешивалась на шнуре одинокая лампочка без абажура. Он взял шнур, притянул
его к гвоздю, торчавшему в стене над можжевеловым сундуком, закрепил,
придвинул к сундуку стул и уселся.
Сундук не открывали с 1901 года, когда его сын Джон умер от желтой
лихорадки и старой раны от испанской пули. С тех пор представлялось еще два
случая его открыть — в июле и октябре прошлого года, но второй его внук еще
не исчерпал всех своих возможностей и доставшихся ему по наследству
превратностей судьбы. Поэтому Баярд пока терпеливо ждал, надеясь, так
сказать, убить двух зайцев разом.
Замок заело, и он некоторое время терпеливо с ним возился. Ржавчина
отслаивалась, приставала к рукам, и он встал, пошарил вокруг, вернулся к
сундуку с тяжелым чугунным подсвечником, ударил им по замку, отпер сундук и
поднял крышку. Изнутри повеяло тонким бодрящим запахом можжевельника и
сухим томительным мускусным ароматом, как от остывшего пепла. Сверху лежало
женское платье. Парча поблекла, а тонкое брабантское кружево слегка
пожелтело я стало бесплотным и бледным, словно солнечный свет в феврале. Он
осторожно вынул платье из сундука. Кружево, мягкое и бледное, как вино,
полилось ему на руки, и он отложил платье и вынул рапиру толедской стали, с
клинком тонким и легким, словно протяжный звук скрипичного смычка, в
бархатных ножнах. Изящные цветистые ножны чуть-чуть лоснились, а швы
пересохли и полопались.
Старый Баярд подержал рапиру, как бы взвешивая ее у себя на руках. Это
было именно то орудие, какое любой Сарторис счел бы самым подходящим для
выращивания табака в необитаемой пустыне — эта рапира, равно как красные
каблуки и кружевные манжеты, в которых он распахивал девственные земли и
воевал со своими робкими и простодушными соседями.
Он отложил рапиру в сторону. Под ней лежала тяжелая кавалерийская
сабля и шкатулка розового дерева с парой отделанных серебром дуэльных
пистолетов, обманчиво тонких и изысканных, словно скаковые лошади, а также
предмет, который старый Фолз называл "этот дьявольский дерринджер".
Короткий зловещий обрубок с тремя стволами, уродливый и откровенно
утилитарный, он лежал между своими двумя собратьями, как злобное
смертоносное насекомое меж двух прекрасных цветков.
Потом он вытащил голубую армейскую фуражку сороковых годов, маленькую
глиняную кружку, мексиканское мачете и масленку с длинным носиком,
наподобие тех, какими пользуются паровозные машинисты. Масленка была
серебряная, и на ней был выгравирован паровоз с огромной колоколообразной
трубой, окруженный пышным венком. Под паровозом стояло его название:
"Виргиния" — и дата: "9 августа 1873 года".
Он отложил все это в сторону и решительно вынул из сундука остальные
вещи — серый конфедератский сюртук с галунами и аксельбантами и муслиновое
платье с цветочным узором, от которого исходил слабый запах лаванды,
будящий воспоминания о старинных церемонных менуэтах и о жимолости,
трепещущей в ровном пламени свечей; потом он добрался до пожелтевших
документов и писем, аккуратно связанных в пачки, и, наконец, до огромной
Библии с медными застежками. Он положил ее на край сундука и раскрыл.
Бумага от времени так потемнела и истончилась, что напоминала слегка
увлажненную древесную золу; казалось, будто страницы не рассыпались в прах
только потому, что их скрепляет выцветший старомодный шрифт. Он осторожно
перелистал страницы и вернулся к чистым листам в начале книги. С нижней
строчки последнего чистого листа, поблекшая, суровая в своей простоте,
поднималась кверху колонка имен и дат, становясь все бледнее и бледнее по
мере того, как время накладывало на нее свою печать. Верхние строчки, как и
нижние на предыдущей странице, еще можно было разобрать. Однако посередине
этой страницы колонка прерывалась, и дальше лист оставался чистым, если не
считать темных пятнышек старости да случайных следов коричневых чернил.
Старый Баярд долго сидел, созерцая уходящую в небытие славу своего
рода. Сарторисы презрели Время, но Время им не мстило, ибо оно долговечнее
Сарторисов. А возможно, даже и не подозревает об их существовании. Но жест
все равно был красивый.
Джон Сарторис говорил: "Генеалогия в девятнадцатом веке — просто
вздор. Особенно в Америке, где важно лишь то, что человек сумел захватить и
удержать, и где у всех нас общие предки, а единственная династия, от
которой мы можем с уверенностью вести свое происхождение, — это Олд Бейли.
Однако тот, кто заявляет, что ему нет дела до своих предков, лишь немногим
менее тщеславен, нежели тот, кто во всех своих действиях руководствуется
голосом крови. И по-моему, любой Сарторис может немножко Потешиться
тщеславием и генеалогическим вздором, если ему так хочется.
Да, жест был красивый, и старый Баярд сидел и спокойно размышлял о
том, что невольно употребил глагол в прошедшем времени. Был. Рок,
предвестие судьбы человека глядит на него из придорожных кустов, если
только человек этот способен его узнать, и вот он уже снова, тяжело дыша,
продирается сквозь чащу, и топот дымчатого жеребца затихает в сумерках, а
позади грохочет патруль янки, грохочет все глуше и глуше, меж тем как он,
окончательно исчерпав запас воздуха в легких, прижался к земле в густых
зарослях колючей ежевики и услышал, как погоня промчалась мимо. Потом он
пополз дальше и добрался до знакомого ручья, что вытекал из-под корней
бука, и, когда он наклонился к ручью, последний отблеск угасавшего дня
заиграл на его лице, резко очертив нос и лоб над темными провалами глаз и
жадный оскал ловящего воздух рта, и из прозрачной воды на него в какую-то
долю секунды уставился череп.
Нехоженые закоулки человеческой судьбы. Что ж, мир иной — это битком
набитое народом место — лежит, по слухам, как раз в одном из закоулков, --
мир иной, полный иллюзий каждого человека о самом себе и противоположных
иллюзий о нем, которые гнездятся в умах других иллюзий.. Он пошевелился,
тихонько вздохнул, вынул вечное перо и в конце колонки написал:
"Джон Сарторис. 5 июля 1918 года", — и еще ниже:
"Кэролайн Уайт Сарторис и сын. 27 октября 1918 года".
Когда чернила высохли, он закрыл книгу, положил на место, вытащил из
кармана трубку, сунул ее в шкатулку розового дерева вместе с дуэльными
пистолетами и дерринджером, убрал остальные вещи, закрыл сундук и запер его
на замок.
Мисс Дженни нашла старого Баярда на складном стуле у дверей банка. Он
посмотрел на нее с тонко разыгранным удивлением, и глухота его казалась еще
более непроницаемой, чем обычно. Но она холодно и безжалостно заставила его
подняться и, невзирая на воркотню, повела по улице, где торговцы и прохожие
приветствовали ее словно королеву-воительницу, между тем как Баярд нехотя и
угрюмо плелся рядом.
Вскоре они завернули за угол и поднялись по узкой лестнице,
примостившейся между двумя лавками, под нагромождением закоптелых вывесок
врачей и адвокатов. Наверху был темный коридор, в который выходило
несколько дверей. Ближайшая к входу сосновая дверь, выкрашенная серой
краской, внизу облупилась, как будто ее постоянно пинали ногами, причем на
одной и той же высоте и с одинаковой силой. Две дыры на расстоянии дюйма
друг от друга молчаливо свидетельствовали о том, что здесь некогда был
засов, а со скобы на косяке двери свисал и самый засов, закрепленный
огромным ржавым замком старинного образца. Баярд предложил зайти сюда, но
мисс Дженни решительно потащила его к двери по другую сторону коридора.
Эта дверь была свежевыкрашенна и отделана под орех. В верхнюю ее часть
было вставлено толстое матовое стекло, на котором рельефными позолоченными
буквами была выведена фамилия и обозначены часы приема. Мисс Дженни
отворила дверь, и Баярд вошел вслед за нею в крохотную комнатушку, являвшую
собой образец спартанской, хотя и ненавязчивой асептики. Репродукция Коро и
две выполненные сухой иглой гравюры в узеньких рамочках на
свежевыкрашенных, безукоризненно серых стенах, новый ковер теплых
темно-желтых тонов, ничем не покрытый стол и четыре стула мореного дуба --
все эти вещи, чистые, безличные и недорогие, с первого взгляда раскрывали
душу их владельца, душу хотя и стесненную в данный момент материальными
затруднениями, однако же самою судьбой назначенную и полную решимости в
один прекрасный день приступить к выполнению своих функций в окружении
персидских ковров, красного или тикового дерева, а также
одного-единственного безупречного эстампа на девственно чистых стенах.
Молодая девица в накрахмаленном белом платье поднялась из-за столика с
телефоном и пригладила волосы.
— Доброе утро, Мэртл, — обратилась к ней мисс Дженни. — Скажи доктору
Олфорду, что мы хотели бы его повидать.
— Вы предварительно записались на прием? — спросила девица голосом,
лишенным всяких интонаций.
— Мы записываемся сейчас, — заявила мисс Дженни. — Уж не хочешь ли ты
сказать, что доктор Олфорд не начинает работу до десяти часов?
— Доктор Олфорд не начинает... не принимает никого без предварительной
записи, — словно попугай, затараторила девица, уставившись в одну точку над
головой мисс Дженни. — Если вы не записались предварительно, вам необходимо
записаться предва...
— Тш, тш, — резко оборвала ее мисс Дженни. — Будь умницей, беги скажи
доктору Олфорду, что его хочет видеть полковник Сарторис.
— Да, мэм, мисс Дженни, — послушно ответила девица, прошла через
комнату, но у другой двери опять остановилась, и голос ее опять сделался
как у попугая:
— Пожалуйста, присядьте. Я посмотрю, не занят ли доктор.
— Ступай скажи доктору, что мы здесь, — вежливо повторила мисс Дженни.
— Скажи ему, что мне сегодня надо еще сделать кой-какие покупки и ждать мне
некогда.
— Да, мэм, мисс Дженни, — согласилась девица, исчезла и после
приличествующей случаю паузы вернулась, снова приняв свой безукоризненно
профессиональный тон.
— Доктор сейчас вас примет. Пройдите, пожалуйста.
Она открыла дверь и посторонилась.
— Спасибо, деточка, — отозвалась мисс Дженни. — Твоя мама все еще
лежит?
— Спасибо, мэм, она уже встает.
— Вот и прекрасно, — сказала мисс Дженни. — Пошли, Баярд.
Эта комната, еще меньше предыдущей, насквозь пропахла карболкой. Здесь
стоял белый эмалированный шкаф, набитый злобно поблескивающим никелем,
металлический операционный стол и множество всяких электрических
кипятильников, термостатов и стерилизаторов. Доктор, облаченный в белую
полотняную куртку, склонился над конторкой, предоставив им возможность
некоторое время созерцать его рассеянный прилизанный затылок. Затем он
поднял глаза и встал.
Доктор Олфорд, молодой человек лет тридцати, недавно приехал в город и
был племянником одного из местных старожилов. Он с отличием окончил
медицинский колледж и обладал представительной внешностью, но был исполнен
преувеличенного чувства собственного достоинства и всем своим видом
бесстрастного эрудита ясно давал понять, что не питает решительно никаких
иллюзий насчет рода человеческого, что исключало обычную провинциальную
фамильярность и заставляло даже тех, кто помнил его еще мальчишкой,
приезжавшим в гости, величать его не иначе как доктор или мистер. У него
были маленькие усики и лицо, напоминавшее маску, — лицо доброжелательное,
но холодное, и пока старый Баярд беспокойно ерзал на стуле, доктор сухими,
тщательно вымытыми щеткой пальцами осторожно ощупывал жировик на его
физиономии. Мисс Дженни обратилась к нему с каким-то вопросом, но он
самозабвенно продолжал исследование, как будто ничего не слышал, как будто
она даже и слова не промолвила. Он вставил Баярду в рот крохотную
электрическую лампочку, которую предварительно продезинфицировал, то и дело
включая и выключая ее рубиновый свет за щекой пациента. Потом вынул
лампочку, снова ее продезинфицировал и убрал обратно в шкаф.
— Ну что? — нетерпеливо спросила мисс Дженни.
Доктор аккуратно закрыл шкаф, вымыл и вытер
руки, подошел к ним, остановился и начал торжественно и важно сыпать
специальными терминами, эпикурейски упиваясь жесткими словами, слетавшими с
его языка.
— Это новообразование необходимо срочно удалить, — заявил он в
заключение. — Его следует удалить, пока оно находится в ранней стадии, и
поэтому я рекомендую немедленную операцию.
— Вы хотите сказать, что оно может перейти в рак? — спросила мисс
Дженни.
— Об этом не может быть двух мнений, сударыня. Исключительно вопрос
времени. Запустите — и я ни за что не поручусь. Удалите немедленно — и
больному больше не о чем будет беспокоиться. — Он снова окинул старого
Баярда долгим ледяным взором. — Я удалю это с легкостью. Вот так, — показал
он рукой.
— Что он говорит? — спросил старый Баярд.
— Я говорю, что могу убрать это новообразование с такой легкостью, что
вы даже ничего не заметите, полковник Сарторис.
— Будь я проклят, если я вам это позволю! — Баярд порывисто встал.
— Сиди спокойно, Баярд, — приказала мисс Дженни. — Никто не собирается
резать тебя без твоего ведома. Это необходимо сделать сейчас?
— Да, мэм. Я бы такую вещь на своем лице даже на сутки не оставил. В
противном случае я считаю своим долгом предупредить вас, что ни один врач
не может взять на себя ответственность за возможные последствия... Я могу
удалить это в течение двух минут, — добавил он, еще раз вперив в лицо
Баярду холодный сосредоточенный взгляд. Затем, полуобернувшись, застыл,
прислушиваясь и раскатам громоподобного баса, который доносился из-за
тонкой перегородки.
— Здорово, сестренка, — говорил бас. — Сдается мне, что я слышу брань
Баярда Сарториса.
Доктор и мисс Дженни застыли на месте; дверь тотчас же отворилась, и в
комнату протиснулся самый тучный человек во всем округе. На нем был
лоснящийся альпаковый пиджак, жилет и черные мешковатые бумажные брюки;
складки жира на шее почти совсем закрывали свободный ворот сетчатой рубашки
и узенький черный галстук. На голове, напоминавшей голову римского
сенатора, росли густые серебристые кудри.
— Что это с тобой стряслось, черт побери? — пророкотал он, после чего
боком пролез в комнату, совершенно заполнив ее своею тушей, рядом с которой
все остальные люди и предметы стали казаться просто карликами.
Это был доктор Люций Квинтус Пибоди, восьмидесяти семи лет от роду,
трехсот десяти фунтов весом, обладатель здорового, как у лошади,
пищеварительного тракта. Он начал практиковать в округе еще в те времена,
когда весь медицинский инвентарь состоял из пилы, галлона виски и мешочка
каломели; он служил полковым врачом у Джона Сарториса и даже после
появления автомобиля в любое время суток в любую погоду отправлялся в любом
направлении по абсолютно непроезжим дорогам на кривобокой пролетке к любому
белому или негру, который его вызвал, обычно принимая в качестве гонорара
завтрак, состоящий из кукурузных лепешек с кофе, а иногда небольшой мешок
кукурузы, фруктов или несколько цветочных луковиц и черенков.
Когда он был молодым и прытким, он вел журнал, вел его очень тщательно
до тех пор, пока его гипотетические активы не достигли десяти тысяч
долларов. Впрочем, это было сорок лет назад, и с тех пор он не утруждал
себя какими-либо записями; но и теперь время от времени какой-либо сельский
житель входил в его обшарпанный кабинет и, желая отметить годовщину своего
появления на свет Божий, возвращал деньги, которые задолжал доктору Пибоди
его отец или дед и о которых тот давным-давно позабыл. Его знали все
окрестные жители, и на рождество они посылали ему окорока и дичь; говорили,
будто он может провести остаток дней своих, разъезжая по округе все в той
же неизменной пролетке, не заботясь о пропитании и ночлеге и не расходуя на
это ни единого цента.
Доктор Пибоди заполнил всю комнату своей грубоватой добродушною
массой, а когда он подошел к мисс Дженни и похлопал ее по спине своей
длинной, как грабли, рукой, от его тяжелой поступи задрожал весь дом.
— Привет, Дженни, — сказал он. — Привели Баярда снять с него мерку для
страховки?
— Этот чертов мясник хочет меня резать, — сердито проворчал Баярд. --
Вели им оставить меня в покое, Люш.
— Что-то рановато приниматься за разделку белого мяса в десять утра, --
прогудел доктор Пибоди. — Черномазые — те другое дело. Руби черномазого в
любое время после полуночи. Что с ним такое, сынок? — спросил он у доктора
Олфорда.
— По-моему, это просто-напросто бородавка, но мне уже надоело на нее
смотреть, — сказала мисс Дженни.
— Это не бородавка, — решительно возразил доктор Олфорд. Пока он,
пользуясь специальной терминологией, повторял свой диагноз, румяная
физиономия доктора Пибоди озаряла общество своей доброжелательностью.
— Да, звучит страшновато, — согласился он и, вновь сотрясая пол,
толкнул Баярда обратно в кресло одной ручищей, а другой повернул его лицо к
свету. Потом вытащил из нагрудного кармана очки в железной оправе и
принялся изучать его физиономию. — По-вашему, это надо убрать?
— Безусловно, — холодно ответил доктор Олфорд. — Я считаю, что это
новообразование необходимо удалить. Ему здесь совершенно не место. Это рак.
— Люди преспокойно жили с таким раком задолго до того, как они
изобрели ножи, — сухо заметил доктор Пибоди. — Сиди спокойно, Баярд.
"А люди, подобные вам, — одна из причин этого", — так и вертелось на
языке у молодого человека, но он сдержался и вместо этого сказал:
— Я могу удалить это новообразование за две минуты, полковник
Сарторис.
— Будь я проклят, если вы это сделаете, — в ярости отвечал Баярд,
порываясь встать. — Пусти меня, Люш.
— Сиди тихо, — невозмутимо отозвался доктор Пибоди и, продолжая
удерживать его на стуле, пощупал шишку. — Больно?
— Да нет же, я этого вовсе не говорил. И будь я проклят, если...
— Ты наверняка так и так будешь проклят, — возразил ему доктор Пибоди.
— Какая тебе разница — жить или умереть? Я еще ни разу не видел человека,
который получал бы от жизни меньше удовольствия, чем ты.
— В кои-то веки вы правду сказали, — согласилась мисс Дженни. --
По-моему, старше Баярда вообще никого на свете нет.
— И потому, — спокойно продолжал доктор Пибоди, — я бы об этой штуке
не беспокоился. Пускай себе остается. Твоя физиономия совершенно никого не
интересует. Если б ты еще был молодым парнем и каждый вечер гонялся за
девчонками...
— Если доктор Пибоди будет безнаказанно вмешиваться... — начал было
доктор Олфорд.
— Билл Фолз говорит, что может это вылечить, — заявил Баярд.
— При помощи своей мази? — быстро спросил доктор Пибоди.
— Мази? — переспросил доктор Олфорд. — Полковник Сарторис, если вы
позволите первому встречному шарлатану лечить это новообразование всякими
домашними или патентованными средствами, то через полгода вы будете на том
свете. Даже доктор Пибоди может это подтвердить, — с тонкой иронией добавил
он.
— Не знаю, — медленно проговорил доктор Пибоди. — Билл делал чудеса
этой своей мазью.
— Я вынужден заявить решительный протест, — сказал доктор Олфорд. --
Миссис Дю Пре, я протестую против того, чтобы кто-либо из моих коллег даже
косвенно санкционировал подобный образ действий.
— Пф-ф, юноша, — отвечал доктор Пибоди, — мы не позволим Биллу мазать
своим снадобьем Баярдову бородавку. Оно годится для черномазых и для
скотины, а Баярду оно ни к чему. Мы просто оставим эту штуку в покое, тем
более что она ему нисколько не мешает.
— Если это новообразование не будет немедленно удалено, я снимаю с
себя всякую ответственность, — объявил доктор Олфорд. — Запустить его столь
же опасно, сколь применить к нему мазь мистера Фолза. Миссис Дю Пре, прошу
вас засвидетельствовать, что эта консультация приняла столь неэтичный
характер не по моей вине и вопреки моему протесту.
— Пф-ф, юноша, — снова повторил доктор Пибоди. — Эта штука не стоит
того, чтоб ее резать. Мы прибережем для вас руку или ногу, когда его
шальной внук перевернется вместе с ним на своем автомобиле. Пойдем ко мне,
Баярд.
