Жанр: Драма
Сарторис
...ающе заметила мисс Дженни. — Ну, посудите сами,
можно с таким остолопом развести приличный цветник? Каждую весну я с ужасом
жду, что на клумбе с гиацинтами вдруг ни с того ни с сего появится кукуруза
или горох. — Она еще раз окинула взглядом тюльпаны, мысленно оценивая
соотношение тонов.
— Нет, тюльпанов вам не надо, — решительно заявила она и пошла дальше.
— Не надо, мисс Дженни, — серьезно согласилась гостья.
У калитки мисс Дженни остановилась и взяла у Айсома корзинку.
— Ступай домой и сними с себя все это барахло, слышишь?
— Да, мэм.
— Через несколько минут я посмотрю в окно. К этому времени ты должен
быть в саду с мотыгой, — добавила она. — Держи ее обеими руками и старайся,
чтоб она у тебя двигалась. Понял?
— Да, мэм.
— А Кэспи передай, чтобы он завтра с утра принимался за работу.
Черномазые, которые тут кормятся, должны хоть иногда немножко поработать.
Но Айсом уже исчез, и обе женщины пошли дальше и поднялись на веранду.
Войдя в прихожую, мисс Дженни доверительно заметила:
— Послушать его, так он и вправду собирается работать. А ведь он
отлично знает, что после этих слов я просто не посмею выглянуть в окно.
Проходите, — добавила она, распахивая дверь в гостиную.
Теперь эту комнату открывали лишь от случая к случаю, тогда как при
жизни Джона Сарториса ею пользовались постоянно. Он регулярно давал званые
обеды, а то и балы, и тогда распахивались створчатые двери, соединявшие
гостиную со столовой, на лестницу выходили три негра со струнными
инструментами, зажигались все свечи и среди этого богатства ароматов,
музыки и красок сновал веселый и дерзкий хозяин. И здесь же, в этой
комнате, в мягких отблесках своего щедрого очага, облаченный в серый
военный мундир, пролежал он последнюю ночь, созерцая собственный апофеоз,
завершивший великолепный, хотя и не всегда безупречно чистый карнавал его
жизни.
Но при его сыне в гостиной собирались все реже и роже, и она
постепенно и незаметно утратила свою веселую и величавую мужественность и
по безмолвному уговору между его женой, женой его сына Джона и мисс Дженни
стала просто комнатой, где они два раза в год производили генеральную
уборку или же, сняв с мебели полотняные серые чехлы, как того требовал
неукоснительно соблюдаемый ритуал, принимали почетных гостей. Таков был
статус этой комнаты, когда появились на свет его внуки, и таким же он
оставался вплоть до смерти их родителей и позже, до кончины его жены. После
этого мисс Дженни о почетных гостях вспоминала очень редко, а о гостиной и
вовсе никогда. Она говорила, что от этой комнаты ее прямо в дрожь бросает.
Итак, гостиная почти всегда стояла запертой, и постепенно все в ней
пропиталось какой-то торжественной зловещей затхлостью. Порою молодой Баярд
или Джон открывали дверь и заглядывали в торжественный сумрак, в котором,
как добродушные мастодонты-альбиносы, маячили окутанные саванами призраки
диванов и кресел. Но внутрь мальчики не входили — в их сознании комната уже
связывалась со смертью, и это представление не мог полностью рассеять даже
святочный блеск украшенного мишурой остролиста. Когда близнецы стали старше
и могли сами принимать гостей, их отправили в школу, но даже на каникулах,
хотя они со своими сверстниками превращали дом в настоящий бедлам, гостиную
открывали только в сочельник, и тогда в ней водружали остролист, разжигали
камин, а на стол перед камином ставили кувшин гоголь-моголя с ромом. А
после того, как в 1916 году братья уехали в Англию, комнату открывали два
раза в год для уборки по старинному ритуалу, который даже Саймон
унаследовал от своих предков, для настройки рояля либо когда мисс Дженни с
Нарциссой проводили там утро или вечер, но для парадных приемов уже
Никогда.
В полумраке смутно вырисовывалась бесформенная в своих серых саванах
мебель. Чехол был снят только с рояля, и Нарцисса выдвинула табурет, сняла
шляпу и бросила ее на пол. Мисс Дженни поставила на пол корзину, вытащила
из темного угла за роялем жесткий стул с прямой спинкой, тоже без чехла,
уселась и сняла фетровую шляпу с аккуратно причесанной седой головы. Окна
за тяжелыми коричневыми портьерами были закрыты ставнями, и свет,
проникавший в комнату через открытую дверь, еще больше подчеркивал сумрак и
окончательно лишал всякой формы неведомые зачехленные предметы.
Но за всеми этими серыми глыбами и по всем углам, как актеры в
ожидании выхода у боковых кулис, притаились фигуры в шелковых и атласных
кринолинах и фижмах, в камзолах и широких плащах, а иные в серых мундирах,
опоясанных широкими алыми шарфами, и с грозными шпагами, до поры до времени
мирно покоящимися в ножнах, а среди них, быть может, и сам Джеб Стюарт на
украшенном цветочными гирляндами лоснящемся гнедом коне или же такой, каким
он запомнился ей в 58 году в Балтиморе под ветками остролиста и омелы, с
золотыми кудрями, ниспадающими на тонкое черное сукно. Мисс Дженни сидела,
гордо выпрямив свою гренадерскую спину, положив на колени шляпу и
сосредоточенно глядя перед собой, а в это время ее гостья коснулась клавиш,
и звуки понеслись и, сплетаясь в мелодию, постепенно закрыли занавесом
сцену.
На кухне завтракал Кэспи, а отец его Саймон, сестра Элнора и племянник
Айсом (в военной форме) сидели и смотрели, как он ест. До войны он помогал
Саймону на конюшне, был мальчиком на побегушках, выполняя всю ту работу,
которую Саймон под предлогом своей дряхлости и сыновнего долга Кэспи
ухитрялся на него взвалить, а также ту, которую мисс Дженни могла для него
изобрести и от которой ему не удавалось отвертеться. Кроме того, старый
Баярд время от времени посылал его работать в поле. Потом его забрали по
призыву и отправили во Францию, в доки Сен-Сюльпис, в рабочий батальон, где
он выполнял всю ту работу, которую сержанты и капралы ухитрялись взвалить
на его штатские плечи, и еще ту, которую офицеры-белые могли для него
изобрести и от которой ему не удавалось отвертеться.
После этого вся работа в доме легла на Саймона и Айсома. Но мисс
Дженни без конца гоняла Айсома по всяким пустякам, и потому Саймон вскоре
возненавидел военных заправил такой лютой ненавистью, словно он был
профессиональным деятелем демократической партии. Тем временем Кэспи, не
слишком утруждая себя работой, приобщался к европейскому образу жизни в
условиях военного времени — без сомнения, к грядущей своей погибели, ибо в
конечном счете "шум утих и полководцы удалились", оставив за собою пустоту,
заполненную обычной ожесточенной перебранкой законных наследников
Армагеддона, и Кэспи вернулся на родину человеком с точки зрения социологии
совершенно никчемным, с ярко выраженным отвращением к труду — как честному,
так я любому другому, — а также с двумя почетными ранами, добытыми в резне
за игрой в кости. Однако он все же вернулся — к ворчливому удовлетворению
своего родителя и к восторгу Айсома и Элноры, и теперь сидел на кухне и
рассказывал им про войну.
— Белые мне нынче не указ, — говорил он. — Война все это изменила. Раз
мы, цветные, годимся на то, чтоб Францию от немцев спасать, значит, мы
годимся и на то, чтоб нам дали все права, какие есть у немцев. Французы так
и думают, ну, а если Америка не согласна, мы ее научим. Да, сэр, это
цветной солдат спас Францию, да и Америку в придачу. Черные полки поубивали
больше немцев, чем все армии белых людей вместе взятые, не говоря про
пароходы, что мы с утра до ночи за доллар в день разгружали.
- Сдается мне, парень, что твой длинный язык на войне короче не стал,
— заметил Саймон.
- Война-то как раз негру язык и развязала, — поправил его Кэспи. --
Дала ему право говорить. Убивайте немцев, а речи на потом отложите — вот
нам что сказали. Так мы и сделали.
— А ты сам сколько человек убил, дядя Кэспи? — почтительно осведомился
Айсом.
— Стану я их считать. Иной раз за утро убьешь столько, сколько тут во
всем доме народу не наберется. Сидим это мы однажды на дне парохода — он к
берегу был привязан, — как вдруг подходит эта лодка ихняя подводная и рядом
с нами останавливается. Офицеры белые — те сразу на берег повыскакивали да
и попрятались. Ну, а мы, конечно, сидим себе там внизу и знать ничего не
знаем, покуда кто-то вниз по лестнице спускаться начал. У нас даже и
винтовок при себе не было, ну, мы, как увидели, что зеленые ноги к нам по
лестнице лезут, сразу под лестницу забрались, а чуть кто из них на пол
соскочит — один из наших трах его по башке поленом, а другой его сразу в
сторону оттаскивает да глотку ему кухонным ножом перерезает. Их там штук
тридцать было... Элнора, кофе у тебя еще есть?
— Ишь ты как, — пробормотал Саймон.
Айсом молча таращил глаза, а Элнора сняла с плиты кофейник и налила
Кэспи еще чашку. Некоторое время он молча прихлебывал кофе.
— А другой раз мы с одним парнем шли по дороге. Надоело нам эти
пароходы с утра до ночи разгружать, и однажды капитанов денщик подсмотрел,
куда капитан бланки от увольнительных прячет, ну и взял себе пачку, и вот
идем мы с ним по дороге, и вдруг нас нагоняет грузовик, и шофер спрашивает,
куда, мол, вас подвезти. Он раньше в школе учился, и как подъедем мы к
городу, где много военной полиции, он сразу три увольнительных напишет, и
мы себе повсюду на этом самом грузовике разъезжаем, но вот однажды утром
подходим мы к своему грузовику, смотрим — а на нем военный полицейский
сидит, а шофер ему что-то толкует. Тогда мы махнули в сторону и потопали
дальше пешком. Тут уж нам пришлось обходить все места, где военная полиция
засела, потому что мы с тем парнем увольнительные писать не умели.
И вот идем мы с ним однажды по дороге. Дорога была вся разбитая --
непохоже, чтоб тут нам полицейские попались. Но в последнем городе, который
мы обходили, их несколько было, и потому мы не знали, что подошли так
близко туда, где воюют, пока не добрались до моста и не наткнулись на целый
полк немцев — они там в реке купались. Как увидели нас немцы, так все под
воду и нырнули, а мы с приятелем схватили два ихних пулемета, поставили на
перила, и как немец голову из воды высунет, чтоб дыхнуть, так мы его и
подстрелим. Все равно как черепаху на болоте. Я так думаю, что мы их не
меньше сотни ухлопали, пока у нас патроны не кончились. Вот за это самое
мне ее и дали.
Он вытащил из кармана блестящую металлическую бляху пуэрто-риканского
происхождения, и Айсом тихонько подошел на нее взглянуть.
— М-м-м, — промычал Саймон. Он сидел, положив руки на колени, и
восхищенно смотрел на сына. Элнора тоже подошла поближе. Руки у нее были в
муке.
— А какие они из себя? Хоть на людей-то похожи? — спросила она.
— Они большие, — отвечал Кэспи. — Краснорожие, футов восемь ростом. Во
всей американской армии с ними никто справиться не мог — одни только
цветные полки.
Айсом вернулся в свой угол за ящиком с дровами.
— А тебе, малый, разве не велено было в саду поработать? — спросил его
Саймон.
— Нет, сэр, — отвечал Айсом, не сводя восхищенного взора со своего
дяди. — Мисс Дженни сказала, что на сегодня хватит.
— Смотри не приходи ко мне скулить, если она задаст тебе трепку, --
предостерег его Саймон и, обратившись к сыну, спросил: — А где ты следующую
порцию немцев прикончил?
— Мы больше никого не убивали, — сказал Кэспи. — Решили, что с нас
довольно — оставим их тем ребятам, кому за это деньги платят. Пошли мы
дальше и шли, пока дорога не уперлась в поле. Там были разные канавы,
старые проволочные заборы и ямы, а в ямах жили люди. Это были белые
американские солдаты, и они нам посоветовали присмотреть себе яму и пожить
у них немножко, если мы хотим узнать, что такое мир и уют на войне. Мы
нашли сухую яму и стали в ней жить. Делать нам было нечего, и мы по целым
дням лежали себе в тенечке, глядели на воздушные шары и слушали, как
стреляют на дороге, где-то мили за четыре. Парень, который был со мной,
думал, что это на кроликов охотятся, но я-то знал что к чему. Белые ребята
были грамотные, они выправили нам увольнительные, и мы потихоньку пошли
туда, где стояла армия, чтобы достать себе жратвы. Когда увольнительные
кончились, мы нашли в лесу место, где жили французские солдаты с пушками,
пошли к ним, и они нас накормили.
Так мы жили долго, потом однажды воздушные шары улетели, и белые
ребята сказали, что пора двигаться дальше. Но нам с тем парнем уходить было
незачем, и мы остались на старом месте. В тот вечер мы пошли за едой к
французам, а их там уже нет. Парень, который был со мной, сказал, что их,
наверно, немцы поймали, но мы не знали, правда это или нет, — мы со
вчерашнего дня никакого шума не слышали. Вот мы и вернулись обратно в яму.
Жрать нам было нечего, залезли мы к себе и легли спать, а наутро кто-то
забрался к нам в яму, наступил на нас ногой, и мы проснулись. Это была одна
из тех дамочек, что в армии боевой дух поднимают, она собирала немецкие
штыки и пряжки от ремней. "Кто это тут?" — спрашивает, а мой приятель ей
отвечает: "Ударные отряды". Вылезли мы тогда из ямы, но не прошли и шагу,
как целый грузовик военных полицейских приехал. А увольнительные-то у нас
кончились.
— Что же вы тогда сделали? — спросил Саймон.
Айсом молча таращил глаза в сумрачном углу за ящиком с дровами.
— Они нас схватили и посадили в тюрьму. Но война уже почти кончилась,
и надо было опять пароходы грузить, и потому нас отправили в город Брест...
Белый мне нынче не указ, будь он военный полицейский или кто другой, --
снова заявил Кэспи. — Однажды вечером сидим мы с ребятами и в кости
режемся. Горнист уже отбой сыграл — чтоб свет гасить, значит, но в армии
все могут делать что хотят, пока им не запретили, и потому, когда к нам
явилась военная полиция и сказала: "Гасите-ка вы тут свет", один наш парень
им ответил: "Идите сюда, мы вам покажем, как свет гасят". Их было двое,
полицейских этих, они высадили дверь да как начнут палить, и тогда один из
наших опрокинул лампу, и мы все разбежались. Наутро нашли одного
полицейского — у него воротнику не на чем было держаться, и еще двоих
убитых из наших. Но кто из нас еще там был — они так и не узнали. А потом
мы домой поехали.
Кэспи допил кофе.
— Белый мне нынче не указ — будь он хоть капитан, хоть лейтенант, хоть
из военной полиции. Война показала белым, что им без цветного не обойтись.
Топчут его в грязь, а чуть дело плохо — сразу: "Прошу вас, мистер цветной,
сэр, пожалуйте сюда, где горн играет, ах, мистер цветной, вы спаситель
отечества". Ну, а теперь цветной народ хочет пожать плоды победы. И чем
скорее, тем лучше.
— Ишь ты как, — пробормотал Саймон.
— Да, сэр, и насчет женщин тоже. Была у меня одна белая во Франции,
вот и здесь тоже будет.
— Послушай, что я тебе скажу, черномазый, — заметил Саймон. — Господь
Бог очень долго о тебе заботился, но вечно он с тобой возиться не станет.
— Ну что ж, обойдемся и без него, — отвечал Кэспи. Он встал, потянулся
и добавил: — Выйду-ка я на дорогу да съезжу на попутной в город. Дай мне
сюда мою форму, Айсом.
Мисс Дженни со своею гостьей стояла на веранде, когда Кэспи обогнул
дом и вышел на аллею.
— Вон идет ваш садовник, — сказала Нарцисса.
Мисс Дженни подняла глаза.
— Это Кэспи, — возразила она. — Как по-вашему, куда он собрался? Держу
пари на доллар, что в город, — добавила она, глядя на развинченную фигуру в
хаки, которая всем своим видом выражала какую-то ленивую наглость. — Кэспи!
Проходя мимо маленького автомобиля Нарциссы, он замедлил шаг и
посмотрел на машину с таким бесконечным пренебрежением, когда даже
усмехнуться лень, а потом вразвалку двинулся дальше.
— Эй, Кэспи! — еще громче повторила мисс Дженни. Но он, не
останавливаясь, шел вперед — вразвалку, неторопливо и нагло.
- Он прекрасно все слышал, — угрожающе сказала мисс Дженни. — Мы
займемся этим, когда он вернется. И какому ослу пришло в голову нарядить
черномазых в ту же ферму, что и белых? Мистер Вардаман знал, чем это
пахнет, он в свое время говорил этим вашингтонским ослам, что так нельзя.
Но что вы хотите — политики! — Она вложила в это невинное слово совершенно
уничтожающее презрение. — Знаете, что я сделаю, если мне когда-нибудь
надоест общаться с порядочными людьми? Выставлю свою кандидатуру в
конгресс... Нет, каково, — я опять начинаю ораторствовать! Честно говоря,
мне иногда кажется, что эти Сарторисы и все их владения созданы специально
для того, чтобы меня терзать и мучить. Слава Богу — хоть на том свете мне
не придется иметь с ними дело. Я не знаю, куда они попадут, но только ни
один Сарторис по своей доброй воле в раю минуты лишней не просидят.
— Вы, как видно, точно знаете, что ждет вас на том свете, — засмеялась
Нарцисса.
— Еще бы! По-моему, я давно уже заработала себе нимб и арфу! — Прикрыв
рукою глаза, она посмотрела на аллею. Кэспи как раз дошел до ворот и теперь
стоял в ожидании попутной повозки.
— Только не вздумайте его подвозить, — сказала она вдруг. — Вы не
останетесь обедать?
— Нет, — отвечала гостья. — Мне пора домой. Тетя Сэлли сегодня плохо
себя чувствует. — Держа в руках шляпу и корзинку с цветами, она задумчиво
постояла на солнце. Потом, как бы внезапно приняв решение, вытащила
спрятанный на груди листок бумаги.
— Еще одно получили? — спросила мисс Дженни, наблюдая за ней. — Дайте
я посмотрю. — Она взяла сложенный листок, развернула его и отошла в тень.
Приколотый к ее груди маленький золотой футляр соединялся пружинкой с
тонким шелковым шнурком, к которому было прикреплено пенсне. Она дернула за
шнурок и водрузила пенсне на свой горбатый нос. Под стеклами холодно
блеснули пронизывающие, как у хирурга, глаза.
Почерк на большом листе бумаги был разборчивый и ясный, на первый
взгляд лишенный всякого индивидуального характера; рука писавшего обличала
лишь молодость и мягкую, но такую настойчивую откровенность, Которая
невольно вызывала удивление.
"Вы не ответили на мое письмо от 25-го. Я пока и не ждал ответа. Вы
мне скоро ответите мне торопиться некуда. Я вас не обижу я честный и
благородный вы еще меня узнаете когда наши пути сойдутся. Я пока не жду
ответа но вы сама знаете как подать мне знак".
Мисс Дженни с легким, едва заметным отвращением сложила письмо.
— Я бы эту гадость, конечно, сожгла, если б она не была единственной
уликой, которая поможет нам его поймать. Сегодня же отдам это Баярду.
— Нет-нет, — поспешно возразила Нарцисса, протягивая руку. --
Пожалуйста, не надо. Дайте я порву.
— Но ведь это — единственная улика, это письмо и еще то, другое, дитя
мое. Мы наймем сыщика.
— Нет, нет, пожалуйста, не надо. Я не хочу, чтобы об этом знал
кто-нибудь чужой. Прошу вас, мисс Дженни. — Она снова протянула руку.
— Вы просто хотите его сохранить, — холодно и осуждающе произнесла
мисс Дженни. — Разумеется, глупым девчонкам подобные вещи льстят.
— Я его порву, — повторила Нарцисса. — Я б его сразу порвала, но я
хотела хоть кому-нибудь рассказать. Я.- я.- мне казалось, что если я его
кому-нибудь покажу, я не буду чувствовать себя такой грязной. Пожалуйста,
отдайте.
— Что за вздор! Почему вы должны чувствовать себя грязной? Разве вы
дали ему повод?
— Прошу вас, мисс Дженни.
Но мисс Дженни не выпускала письма из рук.
— Не будьте дурой, — отрезала она. — Почему такая вещь может заставить
вас чувствовать себя грязной? Любой молодой девице могут прислать анонимное
письмо. И многим это нравится. Мы все уверены, что мужчины испытывают к нам
подобные чувства, и невольно восхищаемся тем человеком, у которого хватило
смелости сказать нам об этом — кто бы он ни был.
— Хоть бы он подписался. Мне ведь все равно, кто он. Но так...
Пожалуйста, мисс Дженни.
— Не будьте дурой, — повторила мисс Дженни. - Как мы узнаем, кто это
был, если вы уничтожите улики?
— Не хочу я ничего знать! — Мисс Дженни отдала ей письмо, Нарцисса
изорвала его в мелкие клочки, бросила их за забор и вытерла руки о платье.
— Не хочу ничего знать. Я хочу поскорее об этом забыть.
— Ерунда. Вы и сейчас умираете от любопытства. Держу пари, что вы
смотрите на каждого прохожего и гадаете — а вдруг это он. Если не принять
никаких мер, это будет продолжаться. И наверняка станет еще хуже. Давайте я
скажу Баярду.
— Нет, нет, ни за что. Я не хочу, чтоб он узнал и подумал, что я...
что я могла бы... Знаете что: я теперь буду сжигать их не распечатывая...
Мне правда пора.
— Вот именно — вы будете бросать их прямо в печку, — с холодной
иронией подтвердила мисс Дженни.
Нарцисса спустилась по ступенькам, а мисс Дженни снова вышла на
солнце, сняла пенсне, и оно скользнуло обратно в футляр.
— Конечно, вам виднее, но я бы на вашем месте этого ни за что не
потерпела. Правда, мне уже не двадцать шесть. Ну, ладно, приезжайте, когда
получите еще одно письмо или когда вам опять понадобятся цветы.
— Обязательно приеду. Спасибо за цветы.
— И сообщайте мне, что пишет Хорее. Слава Богу, что он везет всего
лишь стеклодувный аппарат, а не военную вдовушку.
— Обязательно сообщу. До свидания. — Нарцисса прошла сквозь пятнистую
тень. На фоне ее гладкого белого платья четким пунктиром вырисовывалась
корзинка с цветами. Она села в свой автомобиль. Верх его был откинут, она
положила шляпу на сиденье, завела мотор и, еще раз оглянувшись, помахала
рукой. — До свидания.
Негр, медленно шагавший по дороге, остановился, украдкой наблюдая за
приближающейся машиной. Когда Нарцисса с ним поравнялась, он посмотрел ей
прямо в лицо, и она поняла, что он вот-вот ее окликнет. Она дала полный газ
и помчалась в город, где на холме среди виргинских можжевельников стоял
кирпичный дом, в котором она жила.
Нарцисса ставила дельфиниум в матовую лимонно-желтую вазу на рояле.
Тетушка Сэлли Уайэт, сидя в качалке у окна, равномерно раскачивалась,
шлепая в такт ногами по полу. На подоконнике за мягко колышущимися
занавесками стояла корзинка с ее рукоделием, а рядом была прислонена трость
черного дерева.
— Ты провела там целых два часа и даже его не видела? — спросила она.
— Его не было дома, — отвечала Нарцисса. — Он уехал в Мемфис.
Тетушка Сэлли мерно качалась в качалке.
— Я бы на их месте велела ему оставаться там, где он был. Ни за что б
не допустила, чтоб этот малый торчал в доме, будь он мне хоть трижды родня.
Зачем он поехал в Мемфис? Я думала, что это его аэропланное заведение — или
как оно там называется — уже закрылось — Может быть, он поехал по делу.
— Какие у него могут быть дела в Мемфисе? Надеюсь, у Баярда Сарториса
хватило ума этому дурню никаких дел не поручать.
— Не знаю, — отвечала Нарцисса, поправляя дельфиниум. — Я думаю, он
скоро вернется. Тогда вы сможете сами его спросить.
— Я?! Да я с ним за всю его жизнь двух слов не сказала. И впредь не
собираюсь. Я привыкла вращаться в обществе джентльменов.
Подбирая цветы, Нарцисса обломала несколько стеблей.
— Разве он совершил что-нибудь непозволительное для джентльмена, тетя
Сэлли?
— Всего только прыгал с водяных цистерн и летал на воздушных шарах --
специально чтобы пугать людей. Неужели ты думаешь, что я держала бы у себя
такого шалопая? Да я б на месте Дженни и Баярда его в сумасшедший дом
упрятала.
— Но ведь он вовсе не прыгал с цистерны. Он просто спустился с нее на
веревке и нырнул в пруд. А на воздушном шаре летал Джон.
— А мне совсем другое говорили. Мне говорили, будто он спрыгнул с
цистерны, перемахнул через целый состав товарных вагонов и штабелей с
бревнами и угодил прямо в пруд.
— Ничего подобного. Он спустился по веревке с крыши дома, а потом
нырнул в пруд. Веревка была привязана к водяной цистерне.
— А разве ему не пришлось прыгать через бревна и товарные вагоны? И
разве он не мог при этом с таким же успехом сломать себе шею, как если б он
прыгал с цистерны?
— Наверное, мог, — отвечала Нарцисса.
— Ну вот, а я что говорю? Зачем все это было нужно?
— Не знаю.
— То-то и оно, что не знаешь. Вот потому он так и сделал.
Тетя Сэлли продолжала с торжествующим видом раскачиваться в качалке.
Нарцисса внесла последний штрих в голубой узор из дельфиниума. На
подоконнике рядом с корзинкой внезапно и беззвучно — словно выскочив из
рукава фокусника — возник пестрый черно-желтый кот. Постояв на согнутых
лапах, он, сощурясь, оглядел комнату, а затем улегся на брюхо и, вытянув
шею, узким розовым языком принялся вылизывать себе плечо. Нарцисса подошла
к окну и погладила кота по блестящей спине.
— А потом он полетел на воздушном шаре, когда...
— Но ведь это был Джон, а вовсе не Ба
...Закладка в соц.сетях
