Жанр: Драма
Деревушка
...женщина. Но люди поговорили и перестали; они сказали друг другу: "Так вот,
стало быть, что он делал все это время", - и сохранилась только легенда о
деньгах и драгоценностях, которые он выигрывал целых десять лет, привозил
ночью домой и с помощью жены замуровывал где-то в печной трубе.
Его сын Хоук в двадцать три года выглядел старше своих лет. Лицо у него
было дерзкое, красивое, самоуверенное, как у отца. Но было в нем и какое-то
бахвальство, и явная избалованность, и не столько заносчивость, сколько
нетерпимость, что совершенно не было свойственно его отцу. Недоставало ему и
юмора, уравновешенности и, пожалуй, ума, которых не был лишен его отец, но,
вероятно, был совершенно лишен тот человек, который мог после бегства дочери
просидеть десять дней с заряженным дробовиком на коленях. В детстве у него
был только один товарищ - негритенок. Пока ему не исполнилось десять, они
спали в одной комнате, негритенок - на полу, на соломенном тюфяке. Негр был
на год старше. Когда одному было шесть, а другому семь, он одолел негра в
честной драке на кулаках. А потом, по уговору между ними, он стал платить
негру из своих карманных денег за право бить его, не слишком, больно,
маленьким хлыстом.
В пятнадцать лет мать отдала его в закрытую военную школу. Не по годам
развитой, складный, быстро усваивавший все, что могло быть ему на пользу, он
за три года сдал достаточно зачетов для поступления в колледж. Мать
остановилась на сельскохозяйственном колледже. Он поехал туда и целый год
проболтался в городе, не подав даже заявления, меж тем как мать думала, что
он заканчивает первый курс. На следующую осень он поступил в колледж, а еще
через пять месяцев ему предложили уйти оттуда без шума после скандальной
истории, в которой была замешана жена одного из младших преподавателей. Он
вернулся домой и два года приводил в порядок материнскую плантацию - мать
теперь разводила хлопок. Все это сводилось к тому, что он каждый день скакал
верхом по полям, обутый в парадные сапоги, которые остались у него после
военной школы и все еще были ему впору, - первые сапоги для верховой езды,
какие видели в округе.
Пять месяцев назад ему случилось проехать через Французову Балку и
увидеть Юлу Уорнер. И тогда, после мемфисского торговца, прошлогодние парни,
ездившие на облезлых пахотных мулах, дружно ополчились на него, защищая то,
во что ни они, ни ее брат, по-видимому, не верили, хоть им и не удалось
доказать свою правоту так же доблестно, как рыцарям в старину. Двое или трое
разведчиков прятались где-нибудь около Уорнеровой загородки и ждали, пока
тронется коляска, чтобы выследить, какой дорогой она поедет. Они ехали
следом или обгоняли ее и, запасшись кувшином сивушного виски, поджидали там,
где шаркали ноги и визжали скрипки, а потом снова провожали коляску до дому
или почти до дому - долгий путь в лунную или безлунную ночь, через спящие
поля, вожжи накручены на кнутовище, воткнутое в гнездо у подножки, и лошадь,
предоставленная самой себе, мягко ступает по бархатистой пыли, осторожно
спускается в ручей, останавливается, и, не слыша окрика, пьет, погрузив
морду в воду, и дует в нее, дробя отражение звезд, поднимает морду, с
которой стекают капли, а потом снова пьет или, может, просто дует в воду,
как все лошади, когда напьются. И нет ни понуканий, ни движения вожжей -
ничто не понуждает ее двинуться дальше; и она все стоит - долго, долго,
долго. Однажды ночью они на ходу атаковали коляску из придорожной тени, но
обратились в бегство под ударами кнута, потому что обдуманного плана у них
не было, их швырнула вперед стихийная волна ярости и тоски. А еще через
неделю, когда лошадь с пролеткой стояла около Уорнеровой загородки, они
вдруг истошно завопили и загремели кастрюлями и сковородками за углом темной
веранды, и Маккэррон тут же спокойно вышел к ним, только не с крыльца, а
из-под тех деревьев, где висел деревянный гамак Уорнера, окликнул двоих или
троих по имени, и обругал их лениво и непринужденно, и предложил, пусть двое
из них выйдут потолковать с ним на дорогу. Они видели револьвер в его руке,
прижатой к бедру.
Тогда они послали ему предупреждение по всей форме. Они могли бы
рассказать обо всем ее брату, но не сделали этого, и не потому, что он
вернее всего отколотил бы самих доносчиков. Как и Лэбоув, они были бы только
рады этому, они приняли бы это с восторгом. Как и для Лэбоува, для них это
была бы, по крайней мере, та же самая живая плоть, то же жаркое тело, под их
свирепыми ударами оно покрылось бы синяками, ранами, истекло кровью - а
именно этого, как и Лэбоув, они теперь жаждали, сознательно или
бессознательно. Нет, они не могли рассказать все брату потому, что тогда
ярость их излилась бы на орудие их мести, а не на самого обидчика; а они
хотели встретить того, кто нанес им страшное, смертельное оскорбление, надев
боксерские перчатки. Так что они сочинили предупреждение по всей форме,
подписались и послали его Маккэррону. Ночью один из них поехал за двенадцать
миль, к дому его матери, и повесил записку на дверь. Назавтра негр
Маккэррона, теперь уже тоже взрослый мужчина, развез пять отдельных ответов
и сумел унести ноги от всех пятерых получателей, - голова у него, правда,
была в крови, но рана оказалась не опасной.
Но Маккэррон водил их за нос еще целую неделю. Они пробовали подстеречь
его одного в пролетке, либо по дороге к Уорнерам, либо на обратном пути. Но
его лошадь была слишком резва, их дохлым пахотным мулам нипочем было за ней
не угнаться, а вздумай они остановить пролетку на ходу, Маккэррон, они знали
это по опыту, затоптал бы их лошадью, стоя в пролетке, весело скаля крупные
зубы и люто нахлестывая кнутом. К тому же у него был револьвер, и они уже
довольно наслушались рассказов о нем, чтобы убедиться, что с тех пор, как
ему исполнился двадцать один год, он никогда не ходит без оружия. И потом он
еще не свел счеты с теми двумя, что избили его посланца-негра.
Так что им пришлось устроить засаду у брода, когда он ехал в пролетке с
Юлой, и лошадь остановилась напиться. Никто потом не знал толком, что там
произошло. Неподалеку от брода стоял дом, но на этот раз не было ни криков,
ни воплей, только утром у четверых парней из пяти оказались выбитые зубы,
ссадины и раны. Пятый, один из тех, что избили негра, все еще лежал без
памяти в ближнем доме. Кто-то нашел на земле кнутовище. На нем запеклась
кровь и налипли волосы, и только через много лет один из них рассказал, что
кнутом орудовала сама девушка, она выскочила из коляски и кнутовищем
обратила в бегство троих, пока ее дружок рукоятью револьвера отбивался от
фургонного тормоза и кастета, которыми были вооружены остальные двое. Вот и
все, что удалось узнать, причем пролетка подъехала к дому Уорнера без
особого опоздания. Билл Уорнер, который в ночной рубашке сидел на кухне и ел
холодный пирог с персиками, запивая пахтаньем, слышал, как они шли от ворот
и поднимались на веранду, тихо разговаривая, перешептываясь, как она всегда
перешептывалась с молодыми людьми, по мнению отца - о каких-нибудь пустяках,
потом вошли в дом, в прихожую, а потом в дверь кухни. Уорнер поднял голову и
увидел дерзкое, красивое лицо, крепкий, дружелюбный оскал зубов, который
можно было счесть улыбкой, хоть и не слишком почтительной, распухший глаз,
длинный рубец на подбородке, руку, плетью повисшую вдоль тела.
- Он обо что-то стукнулся, - сказала дочь.
- Вижу, - сказал Уорнер. - Только похоже, что и та штука, о которую он
стукнулся, тоже здорово его саданула.
- Ему надо умыться. Полотенце там, наверху, - сказала она,
поворачиваясь; в кухню, на свет, она не вышла. - Я сейчас.
Уорнер слышал, как она поднимается к себе и ходит по комнате у них над
головой, но больше не обращал на нее внимания. Он поглядел на Маккэррона и
увидел, что оскаленные зубы скорее скрежещут, чем улыбаются, а лоб покрыт
испариной. Потом он и на это тоже не обращал внимания.
- Стало быть, ты обо что-то стукнулся, - сказал он. - Пиджак можешь
снять?
- Могу, - сказал тот. - Ловил свою лошадь и зашибся. Об какое-то
полено.
- Поделом тебе, ежели держишь хорошую лошадь в дровяном сарае, - сказал
Уорнер. - У тебя рука сломана.
- Ладно, - сказал Маккэррон. - Вы ведь ветеринар, правда? А человек не
так уж сильно отличается от мула.
- Что верно, то верно, - сказал Уорнер. - Только ума у человека
поменьше.
Вошла дочь. Уорнер слышал, как она спускалась по лестнице, но не
заметил, что на ней теперь другое платье, не то, в котором она уезжала из
дому.
- Принеси мой кувшин с виски, - сказал он.
Кувшин всегда стоял у него под кроватью. Она поднялась наверх и
принесла его. Теперь Маккэррон сидел, положив обнаженную по плечо руку на
кухонный стол.
Откинувшись на спинку стула, он один раз потерял сознание, но ненадолго.
А потом он только стискивал зубы и потел, пока Уорнер не сделал все, что
надо.
- Дай ему еще глоток и ступай разбуди Сэма - пусть отвезет его домой, -
сказал Уорнер.
Но Маккэррон не хотел ни чтобы его везли домой, ни чтобы уложили в
постель. Он в третий раз приложился к кувшину и вместе с девушкой снова
вышел на веранду, а Уорнер доел пирог, допил пахтанье и, захватив кувшин,
отправился наверх спать.
Никакое предчувствие не шевельнулось в тот вечер ни у ее отца, ни даже
у брата, который вот уже пять или шесть лет только одним жил и дышал, одной
этой мыслью, не родившейся из подозрения, но сразу выросшей в уверенность,
тем более непоколебимую, что как он ни старался, а доказать ничего не мог.
Уорнер сам выпил виски, задвинул кувшин под кровать, где кружком в пыли вот
уже многие годы было обозначено его место, и заснул. Он привычно, без храпа
погрузился в тихий, по-детски безмятежный сон и не слышал, как дочь
поднялась по лестнице, чтобы снять платье, которое на этот раз было в ее
собственной крови. Лошадь с коляской уехала, исчезла, хотя Маккэррон снова
потерял сознание, прежде чем добрался до дому. А наутро врач обнаружил, что
сломанная кость была верно вправлена и лубок наложен хорошо, но затем кость
опять, сместилась и концы надвинулись один на другой, так что пришлось
вправлять ее еще раз. А Уорнер этого не знал - ее отец, этот подтянутый,
приятный в обращении, хитрый и рассудительный человек, спал в своей постели
над кувшином с виски в двенадцати милях оттуда, и какие бы ошибки он ни
допускал, пробуя читать в женском сердце вообще и в сердце дочери в
частности, в конце концов его подвело одно - он и представить себе не мог,
что она не только попытается помочь, но, можно сказать, сама, своей рукой
поддержит раненого.
А когда через три месяца, в один прекрасный день, щегольские пролетки и
резвые нарядные лошади не появились больше около Уорнеровой загородки, сам
Билл Уорнер заметил это последним. Пролетки вместе со своими хозяевами
исчезли в одну ночь не только из Французовой Балки, но и вообще из округи.
Хотя один и из троих точно знал, кто виноват, а двое других знали двоих
невиноватых, все трое сбежали, тайком, глухими проселками, наспех побросав
свои пожитки в седельные вьюки или схватив по чемодану, чтобы не терять
времени. Один уехал, боясь того, что, как он думал, сделают с ним Уорнеры.
Двое других удрали, зная, что Уорнеры ничего им не сделают. Уорнеры,
рассудили они, теперь уже сами знают из верного источника, от самой девушки,
что двое ни в чем не повинны и, стало быть, оба они будут сброшены за борт,
в пустое, мертвое вчера, в пучину горького сожаления и вечной тоски, вместе
с теми бессильными юнцами, которые преследовали их так же, как и того,
счастливца, и окружили их, ни за что ни про что, ореолом успеха. Сбежав
вместе с ним, они за вину, которой на них не было, хотели стяжать последнюю,
безнадежную награду - сладостный стыд насилия, которого они не совершили.
Так что, когда по округе из дома в дом пополз слух, что Маккэррон и
двое других исчезли и что Юлу Уорнер постигло то, что всякий другой на ее
месте считал бы несчастьем, последним узнал об этом ее отец - человек,
который в самом понятии женской чистоты бодро, здраво и непреклонно
отказывался видеть что-либо иное, кроме басни для обмана молодых супругов,
как некоторые отказываются верить в свободный тариф или в действенность
молитв; человек, который, как было отлично известно, и прежде и теперь
тратил немало времени на то, чтобы доказать самому себе свою правоту, и до
сих пор состоял в связи с женой одного из своих арендаторов, женщиной,
которой было далеко за сорок. Он ей заявил напрямик, что слишком стар, чтобы
кобелять по ночам как в собственном, так и в чужом доме. Поэтому они
встречались днем, в рощице у ручья близ ее дома, откуда она отлучалась,
будто бы искать куриные гнезда, и в этом лесном убежище, принадлежавшем
Пану, как рассказывал четырнадцатилетний мальчишка, который шпионил за ними,
Уорнер даже шляпы не снимал. Словом, он узнал обо всем последним: он спал,
разувшись, в своем гамаке, и когда властный голос жены поднял его, он, едва
стряхнув сон, тощий, нескладный, в одних носках, пробежал через двор и
ворвался в прихожую, где миссис Уорнер в просторном старом капоте и
кружевном чепце, в которых она обыкновенно дремала после обеда, встретила
его гневным криком, покрывая рев сына, доносившийся сверху, из комнаты
дочери:
- У Юлы будет ребенок! Ступай наверх и дай этой дуре по башке!
- Что будет? - переспросил Уорнер. Но он не остановился. Он бросился
вверх по лестнице, миссис Уорнер за ним, и вбежал в комнату, откуда его дочь
не выходила вот уже день или два, даже к столу, а сам он, если бы вообще
обратил на это внимание, решил бы, что у нее просто желудок расстроился от
обжорства: шестнадцать лет ее нутро все выдерживало и выносило, а теперь вот
взяло и взбунтовалось. Она сидела на стуле у окна, простоволосая, в ярком
халате искусственного шелка, выписанном недавно по почте из Чикаго. Брат
тряс ее за плечо и кричал:
- Который из них? Говори, который!
- Хватит меня тормошить, - сказала она. - Я нездорова.
Уорнер и здесь не остановился ни на мгновение. Он вклинился между ними
и оттолкнул Джоди.
- Оставь ее в покое, - сказал он. - Убирайся отсюда.
Джоди обернул к Уорнеру свое побагровевшее лицо.
- Оставить в покое? - сказал он. Он засмеялся, свирепо, зловеще, глаза
сто выкатились и побелели от бешенства. - В том-то все и дело! Слишком
долго, черт возьми, ее оставляли в покое! Я старался что-нибудь сделать. Я
знал, что из этого выйдет. Я предупреждал вас обоих еще пять лет назад. Но
куда там! Вы ведь лучше знаете. А теперь вот вам - получайте! Видите, что
случилось! Но я заставлю ее говорить. Богом клянусь, я допытаюсь, кто он. И
тогда...
- Ладно, ладно, - сказал Уорнер. - А что, собственно, случилось?
Почти на целую минуту Джоди словно потерял дар речи. Он страшно выпучил
глаза. Казалось, ему стоит огромного труда не взорваться, не лопнуть на
месте.
- И он еще спрашивает, что случилось, - прохрипел он наконец, не веря
своим ушам. - Спрашивает, что случилось.
Он круто повернулся, поднял руку, словно в ярости отрекаясь от всего,
и, отскочив от Уорнера, налетел на миссис Уорнер, которая в этот миг
появилась в дверях, прижав руки к рыхлой волнующейся груди, и уже открыла
рот, чтобы заговорить, как только ей удастся перевести дух. Джоди весил
двести фунтов, миссис Уорнер, хоть и была ростом чуть повыше пяти футов, -
почти столько же. И все же он как-то ухитрился протиснуться мимо нее в
дверь, вырвавшись у нее из рук, а Уорнер угрем проскользнул вслед.
- Держи его, дурака! - крикнула она, пускаясь вдогонку, когда Уорнер и
Джоди загрохотали по лестнице и влетели в комнату на первом этаже, которую
Уорнер все еще называл своим кабинетом, хотя последние два года здесь спал
приказчик, Сноупс. Уорнер настиг Джоди у громоздкого орехового бюро (ему
теперь цены не было, хотя Уорнер этого и не знал), принадлежавшего еще деду
Уорнера, - он шарил в выдвинутом ящике, ища револьвер среди груды сухих
коробочек хлопка, семян, пряжек от сбруи, патронов и старых бумаг. В окно за
конторкой было видно, как чернокожая кухарка бежит через задний двор к своей
лачуге, прикрыв голову передником, - все негритянки так делают, когда между
белыми начинается свара. За ней бежал Сэм, но не так быстро, оглядываясь на
дом, и Уорнер с Джоди оба увидели его одновременно.
- Сэм! Седлай лошадь! - заревел Джоди.
- Эй, Сэм! - крикнул Уорнер. Оба схватились за револьвер, четыре руки
намертво сцепились в открытом ящике. - Не смей трогать лошадь! Вернись сию
же секунду!
В прихожей послышался тяжелый топот миссис Уорнер. Они выдернули
револьвер из ящика, не разнимая сомкнутых, сплетенных рук, попятились и
увидели, что она стоит в дверях, схватившись за грудь, и лицо ее, всегда
веселое и самоуверенное, налилось кровью и перекосилось от гнева.
- Держи его, вот я его сейчас поленом, - проговорила она, задыхаясь. -
Я ему задам. Я им обоим задам. Та нагуляла брюхо, этот орет и ругается на
весь дом, а я только что прилегла вздремнуть!
- Ладно, - сказал Уорнер. - Неси полено.
Она вышла; казалось, ее вынесло за дверь волной ее собственной ярости.
Уорнер вырвал револьвер и отбросил Джоди к конторке (он был еще очень
сильный, жилистый и удивительно проворный для своих шестидесяти лет, но,
главное, он сохранял холодную рассудительность, тогда как сыном владело
только слепое бешенство), подошел к двери, швырнул револьвер в прихожую,
- Что это ты задумал? - сказал он.
- Ничего! - закричал Джоди. - Тебе, может, и наплевать на свое доброе
имя, а мне нет! Я должен высоко держать голову перед людьми, а ты как
хочешь!
- Ха, - сказал Уорнер. - Ну и держи на здоровье. Ты уж так голову
задрал, что нагнуться шнурок завязать - и то не можешь.
Джоди глядел на него, задыхаясь.
- Богом клянусь, - сказал он, - даже если из нее
ничего не вытянуть, я сыщу кого-нибудь поразговорчивей. Я их всех троих
сыщу! Я...
- А чего ради? Из любопытства, что ли? Хочешь узнать, кто ее тискал, а
кто нет?
Джоди опять надолго онемел. Он стоял у конторки, громадный, ни дать ни
взять разъяренный бык, бессильный, глубоко уязвленный, искренне страдая не
от оскорбления уорнеровского величества, а от жестокой обиды. В прихожей
снова послышался тяжелый топот необутых ног миссис Уорнер; она принялась
колотить в дверь поленом.
- Эй, Билл! - крикнула она. - Отвори!
- Значит, ты не сделаешь ничего? - сказал Джоди. - Ровно ничего?
- А что тут делать? - сказал Уорнер. - С кем сводить счеты? Сам знаешь,
эти треклятые кобели теперь уже на полдороге в Техас. А ты сам где был бы на
их месте? Или я даже, ежели б у меня в мои годы достало ловкости лазить по
крышам и забираться туда, куда придет охота? Ей-богу, я-то знаю, что на их
месте и ты и я были бы уже далеко и все еще гнали бы лошадь, не жалея кнута.
- Он подошел к двери и отпер ее, но миссис Уорнер все колотила поленом так
сердито и громко, что, видимо, не слыхала, как щелкнул в замке ключ. - А
теперь поди в конюшню и посиди там, покуда не остынешь. Вели Сэму накопать
тебе червей и езжай поуди рыбу. Если уж нашей семье надо думать о том, чтобы
высоко держать голову, предоставь это мне. - Он повернул ручку двери. -
Тьфу, дьявольщина! Сколько гама и крика из-за того, что одна блудливая сука
наконец попалась! А ты чего ждал - что она всю жизнь знай водичку будет
цедить через это самое место?
Все это случилось в субботу. А в понедельник утром семеро мужчин,
сидевшие на галерее, увидели, как приказчик Сноупс идет пешком по дороге от
дома Уорнера, а за ним еще какой-то человек с чемоданом в руке. На
приказчике была не только серая суконная кепка и крошечный галстук, но и
пиджак, и тут они увидели, что в руках у его спутника тот самый плетеный
чемодан, который Сноупс как-то вечером, год назад, принес новехоньким в дом
Уорнера и там оставил. И тогда они стали разглядывать человека, который его
нес. Он шел за приказчиком по пятам, как собака, и был пониже ростом, но
похож на него как две капли воды. Казалось, по тот же человек, только
видимый издалека. На первый взгляд даже лица были одинаковые, и когда оба
поднялись на крыльцо, все увидели, что второй человек и впрямь чистокровный
Сноупс, с теми не сразу уловимыми различиями, которые не выходят за пределы
родового облика, ставшего уже привычным, - у этого второго лицо было не то
чтобы меньше, но как бы мельче первого, все черты собраны, стянуты к
середине, но не изнутри, не по собственной воле, а скорее извне, будто их
сжали одним быстрым движением посторонней руки; лицо было живое, смышленое и
не насмешливое, а скорее насквозь, напропалую веселое, с блестящими,
настороженными, блудливыми глазками, как у белки или бурундука.
Они поднялись на крыльцо и прошли со своим чемоданом через галерею.
Сноупс, не переставая жевать, небрежно кивнул, как это делал сам Билл
Уорнер, и они вошли в лавку. Немного погодя из кузницы напротив вышли еще
трое, так что через час, когда подъехала коляска Уорнера, неподалеку от
галереи собралось человек десять. Лошадьми правил негр Сэм. Рядом с ним, на
переднем сиденье, стоял здоровенный, потрепанный саквояж, с которым мистер и
миссис Уорнер ездили на медовый месяц в Сент-Луис; и с тех пор все Уорнеры,
отправляясь в путь, брали его с собой, даже дочери, выходя замуж, а потом
отсылали назад пустым, и этот чемодан казался символом и формальным
подтверждением того, что медовый месяц кончился и надо возвращаться с небес
на землю; он был как бы прощальным приветом щедрой, безудержной страсти,
подобно тому как печатные свадебные приглашения были символом зари, полной
надежд. Уорнер, сидевший сзади рядом с дочерью, приветствовал всех коротко,
равнодушно, невнятно. Он не вылез из коляски, а люди на галерее взглянули на
красивую, неподвижную маску под праздничной шляпой с вуалью, на праздничное
платье поверх которого было накинуто даже зимнее пальто, и отвернулись и, не
глядя, увидели, как Сноупс выходит из лавки, неся плетеный чемодан, и
садится вперед, рядом с саквояжем. Коляска тронулась. Сноупс повернул голову
На другое утро Талл и Букрайт вернулись из Джефферсонн, со станции,
куда они гоняли очередной гурт скота. И к вечеру вся округа знала, что было
дальше, - в понедельник Уорнер, его дочь и приказчик побывали в Банке и
Уорнер взял со счета изрядную сумму, - Талл говорил, что триста долларов.
Букрайт говорил, что, стало быть, полтораста, потому что Уорнер даже самому
себе кредитные бумаги учитывает из пятидесяти процентов. Потом они поехали к
нотариусу, и усадьба Старого Француза была переписана на имя Флема и Юлы
Уорнер-Сноупс. Кабинет мирового судьи был в том же здании, и там они
зарегистрировали брак.
Талл рассказывал, недоуменно моргая. Потом, откашлявшись, сказал:
- Сразу после регистрации невеста с женихом уехали в Техас.
- Всего, выходит, их уехало пятеро, - сказал человек по фамилии
Армстид. - Но в Техасе, говорят, места много.
- Да, места теперь надо побольше, - сказал Букрайт. - Вы хотели сказать
- шестеро.
Талл снова кашлянул. Он все так же помаргивал.
- Мистер Уорнер и за это сам заплатил, - сказал он.
- За что за это? - сказал Армстид.
- За регистрацию, - сказал Талл.
¶2§
Она хорошо его знала. Она знала его настолько хорошо, что ей не надо
было даже на него глядеть. Она знала его с четырнадцати лет, с той поры,
когда люди заговорили, что он "обошел" ее брата. Ей этого не говорили. Она
бы и не услышала. Ей было все равно. Она видела его чуть не каждый день,
потому что на ее пятнадцатое лето он начал ходить к ним в дом, обычно после
ужина, и сидел с отцом на веранде, слушал и помалкивал, метко сплевывая
табачную жвачку за перила. По воскресеньям он иногда приходил после обеда и
присаживался на корточки у дерева подле гамака, где лежал, разувшись, ее
отец, и все так же помалкивал, все так же жевал табак; она видела его со
своего места на веранде, окруженная алчной толпой воскресных кавалеров того
года. К этому времени она научилась узнавать беззвучное шарканье его
резиновых тапочек по полу веранды; сначала, даже не поднимая, не поворачивая
головы к дверям, она кричала отцу: "Папа, этот человек пришел!", а потом -
просто "он": "Папа, опять он"; впрочем, иной раз она говорила "Мистер
Сноупс" точно таким же тоном, каким сказала бы "Мистер Пес".
На следующее лето, шестнадцатое в ее жизни, она не только на него не
глядела, но просто не видела его, потому что теперь он жил у них в доме, ел
за их столом и ездил на верховой лошади ее брата, занимаясь бесконечными
делами - своими и ее отца. Он проходил мимо нее в прихожей, где она стояла,
уже одетая и готовая сесть в коляску, ждавшую у ворот, пока брат грубой и
тяжелой рукой проверял, есть ли на ней корсет, и не видела его. Она
встречалась с ним за столом два раза в день, потому что завтракала она одна,
на кухне, совсем поздно, когда матери удавалось наконец поднять ее с
постели, причем главное было ее разбудить, а вниз, к столу, она уже шла
охотно; потом ее гнали из кухни - негритянка или мать, и она уходила, унося
последнее недоеденное печенье в руке, с неумытым лицом, которое, в пышном
небрежном уборе распущенных в
...Закладка в соц.сетях
