Жанр: Драма
Деревушка
...ились во дворе, пройдя пешком втрое,
вчетверо, впятеро больше. Она сползала с лошади, а брат не трогался с места
и, кипя злобой, глядел ей вслед и видел, что она уже совсем как женщина
покачивает на ходу бедрами, и в бессильном бешенстве размышлял, не лучше ли
сразу вызвать учителя и объясниться с ним - предупредить, припугнуть, даже
пустить в ход кулаки или же ждать, пока случится то, что по его, Уорнера,
убеждению неизбежно должно случиться. Они снова ехали туда в час дня и
обратно - в двенадцать и в три, и тогда Уорнер проезжал на сто ярдов дальше
по дороге, к рощице, где лежало сваленное дерево. Негр-работник свалил его
ночью, а Уорнер светил ему с лошади фонарем. Он подъезжал к этому дереву и
злобно рычал, когда она в третий раз залезала со ствола на лошадь: - Черт бы
тебя взял, ты что, не можешь иначе, лезешь так, будто лошадь высотой в
двадцать футов! Он даже решил однажды, чтоб она больше не ездила по-мужски.
Так продолжалось всего один день, пока он случайно не обернулся и не увидел
невообразимо округлый изгиб длинной ноги, и голое бедро между чулком и
подолом, казавшееся таким же безмерно обнаженным, как купол обсерватории. И
он еще пуще злился оттого, что понимал - она не нарочно так выставляется. Он
знал, что ей просто-напросто безразлично, она даже не знает об этом, а если
бы и знала, так не дала бы себе труда прикрыться. Он знал, он представлял
себе и это, что и на лошади она сидит точно так же, как дома на стуле, и так
же, как всякий день в школе, и порой, в своей яростной беспомощности,
недоумевал, как это в ее теле, которое с каждым днем становится все тяжелее,
в простом движении, в ходьбе ощущается эта пышная, сводящая с ума, почти
текучая мягкость; и даже когда она сидит, даже когда едет на лошади,
погрузившись в себя, мечтая о чем-то далеком от всякой чувственности, она
источает, обнаруживает эту невероятную способность жить, существовать вне
одежды, которая на ней, и она не только не может с этим ничего поделать, но
ей просто-напросто все равно.
Она училась в школе с восьми лет и почти до кануна рождества в тот год,
когда ей исполнилось четырнадцать. Без сомнения, она закончила бы и этот
учебный год и, весьма вероятно, еще один или два, так ничему и не
научившись, но в январе школа закрылась. Закрылась потому, что пропал
учитель. Он исчез ночью, не сказав никому ни слова, не получив жалования за
полугодие, не забрав своих скудных, как у монаха, пожитков из холодной
комнаты в пристройке, которую он снимал в течение шести лет.
Его фамилия была Лэбоув. Он был родом из соседнего округа, где на него,
по чистой случайности, натолкнулся сам Билл Уорнер. В ту пору должность
учителя занимал один старик, горький пьяница, чью приверженность к рюмке
лишь усугубляло непослушание учеников. Девочки не уважали ни его взгляды и
познания, ни его педагогические таланты; мальчики не уважали его потому, что
он не мог их не только ничему научить, но хотя бы заставить слушаться и
вести себя прилично или просто быть вежливыми с учителем, и ученики не
только перестали ему подчиняться, но превратили школу в какой-то домашний
цирк, где мучили и травили старого, беззубого медведя.
Так что все, в том числе и сам учитель, понимали, что в следующем году
его здесь уже не будет. Но люди не особенно беспокоились, будут ли вообще
занятия в следующем году или нет. Школа у них была. Они сами ее выстроили,
сами платили учителю и посылали детей учиться лишь тогда, когда для них не
было никакой работы, иными словами после сбора урожая до сева, с середины
октября до конца марта. Никто и не думал о том, чтобы найти нового учителя,
пока однажды летом Уорнера, который поехал по делам в соседний округ и
замешкался там дотемна, не пригласили переночевать на захудалой ферме среди
холмов в холодном и неуютном домишке с полом из горбыля. Войдя в дом, он
увидел дряхлую старуху, которая сидела у остывшего очага и сосала грязную
глиняную трубочку, а на ногах у нее были здоровенные мужские башмаки, не
совсем обычные и даже несколько причудливые с виду. Но Уорнер не обратил на
это внимания, пока не услышал за спиной стук и шарканье, и, обернувшись, не
увидел девочку лет десяти в драном, но чистеньком клетчатом платьице и
башмаках, точь-в-точь таких же, как на старухе, разве только чуть побольше.
Прежде чем уехать на другое утро, Уорнер успел заметить еще три пары таких
же башмаков и убедился, что ничего подобного он никогда не видел. Хозяин
объяснил ему, что это такое.
- Как? - сказал Уорнер. - Футбольные бутсы?
- Есть такая игра, - сказал Лэбоув. - В нее играют в университете.
И он стал рассказывать. Это все старший сын. Его сейчас нет дома, он на
лесопилке, зарабатывает деньги, чтобы вернуться в свой университет, он уже
проучился там один летний семестр и половину зимнего семестра. Тогда-то как
раз в университете и играли в эту игру, для которой нужны такие башмаки. Сын
хотел выучиться на школьного учителя, так он, по крайней мере, говорил,
когда в первый раз уехал в университет. То есть он хотел учиться в
университете, а отец не видел в этом никакого толку. Ферма не заложена и
рано или поздно достанется сыну, она всегда их кормила. Но сын стоял на
своем. Он работал на лесопилках и говорил, что скопит достаточно, чтобы
закончить летнее отделение и выучиться хотя бы на учителя, - на летнем
отделении ничему другому не учат. Он даже поспеет еще домой к концу лета,
чтобы помочь управиться с урожаем. И вот, стало быть, зарабатывает он
деньги. "Работа потруднее, чем на ферме, - сказал Лэбоув-старший. - Но ему
пошел уже двадцать первый год. Тут уж ничего не поделаешь, разве я мог ему
помешать", - и записывается на летнее отделение, всего на восемь недель, и,
значит, мог бы вернуться в августе, но не вернулся. Настал сентябрь, а его
все не было. Они даже не знали толком, где он, хоть и не очень волновались,
а больше досадовали и даже обижались, что он бросил их в самую страду, когда
надо убирать урожай, возить хлопок на очистку и ссыпать кукурузу в закрома.
В середине сентября пришло письмо. Он решил остаться в университете до самой
зимы. Получил там работу, с урожаем пусть управляются без него. Что это за
работа, он не писал, и отец решил, что он опять пристроился на лесопилке,
потому что в представлении старого Лэбоува ни одно доходное занятие не могло
быть связано с ученьем, и снова от пего не было никаких вестей до октября,
когда прибыла первая посылка с двумя парами этих чудных башмаков на шипах.
Третья пара пришла в начале ноября. Последние две - сразу после Дня
благодарения, всего, стало быть, пять пар, хотя в семье их семеро. Вот они и
таскают их все скопом, без разбору, как зонтики, если только находится
свободная пара. На всех четыре пары, пояснил Лэбоув. Потому что старуха (это
была бабушка старшего Лэбоува) как вцепилась в первую пару, едва только ее
вынули из ящика, так и не отдает никому. Видать, ей нравится, как шипы
стучат по полу, когда она раскачивается в качалке. Но все-таки осталось еще
четыре пары. Так что дети стали бегать в школу обутые, а когда вернутся
домой, разуваются, чтобы дать и другим попользоваться. В январе сын приехал.
Он им рассказал про эту игру. Он играл в нее всю осень. Ему разрешили
остаться в университете на весь осенний семестр за то, что он играл. Ботинки
выдавали бесплатно, чтоб в них играть.
- Как же он сумел получить сразу шесть пар? - спросил Уорнер.
Этого Лэбоув не знал.
- Может, их там было тогда без счету, - сказал он.
А еще сыну дали в университете свитер, отличный, толстый, теплый
свитер, темно-синий, с большой красной буквой "М" на груди. Его тоже забрала
прабабка, хоть он и был на нее велик. Она надевала его по воскресеньям,
зимой и летом, и в погожие дни, усевшись рядом с внуком на козлы фургона,
катила в церковь, и алый знак доблести и отваги пылал на солнце, а в
непогоду, смирный, но все же алый и нарядный, змеился по высохшей груди и
животу старухи, которая сидела на своем стуле, раскачиваясь и посасывая
потухшую трубочку.
- Вот, значит, где он теперь, - сказал Уорнер. - В футбол играет.
Нет, объяснил ему Лэбоув. Теперь он на лесопилке. Он сосчитал, что
ежели пропустить нынешний летний семестр и проработать это время, он
сколотит довольно денег и сможет остаться в университете, пусть даже его
перестанут держать ради этого самого футбола, и тогда он пройдет полный
курс, вместо летнего отделения, где учат только на школьного учителя.
- А я думал, он и хочет быть учителем, - сказал Уорнер.
- Нет, - сказал Лэбоув. - Просто он ничему другому не мог выучиться на
летнем отделении. Вам, наверно, смешно будет слышать это. Он говорит, что
хочет быть губернатором.
- Вот оно что, - сказал Уорнер,
- Наверно, вам смешно?
- Нет, - сказал Уорнер. - Не смешно. Губернатором. Так, так. Когда
свидетесь с ним снова, скажите ему, ежели он согласится обождать с
губернаторством год-другой и пока поучительствовать, пусть приедет в Балку и
заглянет ко мне.
Это было в июле. Возможно, Уорнер и не ждал, что Лэбоув в самом деле к
нему приедет. Но искать нового учителя он перестал, хотя забыть об этом
никак не мог. Не говоря уж об его обязанностях попечителя, у него самого был
ребенок, которому предстояло на будущий год или, в крайнем случае, через год
пойти учиться. Однажды, в начале сентября, он лежал, разувшись, у себя на
дворе в гамаке из бочарной клепки, подвешенном меж двумя деревьями, и вдруг
увидел, что через двор к нему идет человек, которого он никогда прежде не
видел, но сразу узнал, человек, скорее отощавший, чем худощавый, с прямыми
черными волосами, жесткими, как конский хвост, с высокими индейскими
скулами, бесцветными, спокойными, строгими глазами, с длинным носом -
приметой мысли, но с чуть раздутыми ноздрями - приметой гордыни и тонкими
губами - приметой тайного и неодолимого честолюбия. Это было лицо оратора,
лицо человека, исполненного непоколебимой веры в силу слова, как в некий
принцип, ради которого стоит умереть, если потребуется. Тысячу лет назад это
было бы лицо монаха, воинствующего фанатика, который с нелицемерною
радостью, непреклонно поворачивался спиной ко всему земному и уходил в
пустынь и проводил там остаток дней и ночей своих в мире, ни на миг не
поддаваясь соблазнам, не ради спасения человечества, до которого ему не было
никакого дела, чьи страдания не вызывали в нем ничего, кроме презрения, но
по собственному влечению, врожденному, неутолимому и неистовому.
- Я пришел сказать, что не могу работать у вас в школе в этом году, -
сказал он. - Времени нет. Я теперь так устроился, что могу остаться в
университете на целый год.
Уорнер не встал со своего гамака.
- Это же только на год. А как в будущем году?
- Я на лесопилке тоже договорился. Вернусь туда на будущее лето. Или
подыщу еще что-нибудь.
- Так, - сказал Уорнер. - Я тут и сам кой-чего надумал. Школу у нас до
первого ноября открывать ни к чему. До этого времени вы можете оставаться в
Оксфорде и играть в эту свою игру. А потом приедете, откроете школу и
начнете занятия. Можете привезти сюда из университета книги, чтоб не
отставать от своего курса, а в тот день, когда вам играть, езжайте в Оксфорд
и играйте, и пусть они там решают, не отстаете ли вы и выучились ли чему по
своим книжкам, и что там им еще нужно будет узнать. А потом вернетесь в
школу; если задержитесь на день-другой, тоже не беда. Я дам вам лошадь,
которая довезет вас за восемь часов. Отсюда до Оксфорда каких-нибудь сорок
миль. А в январе, когда начнутся экзамены, мне ваш папаша об этом говорил,
вы можете прервать занятия, поехать в свой университет и сидеть там до тех
пор, покуда совсем не разделаетесь. А в марте можете вообще закрыть школу и
ехать туда хоть до самого конца октября. Ежели только захотеть, ведь это
плевое дело - не отстать от своего курса, когда живешь всего в сорока милях
от университета. Так как же?
Уорнер знал, что Лэбоув вот уже несколько мгновений на него не смотрит,
хотя тот не пошевельнулся и глаза его были по-прежнему открыты. Лэбоув
стоял, не двигаясь, в безукоризненно чистой рубашке, застиранной до того,
что она стала тонкой, как москитная сетка, в пиджаке и брюках, тоже
безупречно чистых, но разного цвета, и к тому же пиджак был немного тесен, и
Уорнер понимал, что это единственные его брюки и пиджак, да и тех у него не
было бы, если бы он не дошел своим умом или ему не дали бы понять, что
нельзя ходить на лекции в комбинезоне. Он стоял, и не надежда просыпалась в
нем, не робкая радость, а всепожирающая ярость, и его тощее тело было словно
бы неподвластно никакому внешнему воздействию, иссушенное и опаленное
изнутри, как раскаленный горн.
- Ладно, - сказал он. - Буду к первому ноября.
Он повернулся было, чтобы уйти.
- А вы не хотите узнать, сколько вам будут платить?
- Хочу, - сказал Лэбоув, останавливаясь.
Уорнер сказал. Он не шевельнулся в своем гамаке, лежал, скрестив ноги в
носках домашней вязки.
- Ну, а эта игра, - сказал он. - Нравится она вам?
- Нет, - сказал Лэбоув.
- Я слыхал, она немногим отличается от обыкновенной драки.
- Да, - так же односложно сказал Лэбоув и замолчал, вежливо и выжидающе
глядя на худощавого хитрого старика, который, разувшись, валялся в гамаке,
праздный до глубины души, и, казалось, успел уже и его заклеймить этим
проклятием, этим неколебимым своим убеждением в том, что спешить некуда, что
ни минута, ни час не имеют никакой цены, заклеймил и держит его здесь,
заставляет попусту терять время, думать о том, чего он никогда никому не
рассказывал и рассказывать не собирался, потому что теперь ему это было
безразлично. Это началось год назад, перед самым концом летнего семестра. Он
хотел вернуться домой, как и обещал отцу, чтобы помочь с уборкой. Но как раз
в самом конце семестра он нашел работу. Собственно говоря, она сама
свалилась ему в руки. До сбора и очистки хлопка оставалось еще две, а то и
три недели, он жил на квартире, где за небольшую плату мог остаться до
середины сентября. Так что из заработка можно было не тратить почти ничего.
Он согласился. Нужно было разровнять и утрамбовать площадку под футбольное
поле. Он тогда еще не знал, что такое футбольное поле, да и не хотел знать.
Для него это была просто возможность каждый день заработать сколько-нибудь
денег, и он даже не переставал копать, когда время от времени с холодной
насмешкой задумывался о том, что это за игра такая, если приготовить для нее
землю куда дороже и хлопотней, чем этот же самый участок возделать для
посева; право же, чтобы оправдать все эти затраты денег и времени, фермер
должен был бы вырастить на нем по меньшей мере золото. Поэтому он не
испытывал любопытства, а лишь все то же насмешливое неодобрение, когда в
сентябре, на не законченное еще поле выбежали игроки и он увидел, что юноши
даже не играют, а только тренируются. Он наблюдал за ними. Вероятно, он
глядел на них пристальнее или, во всяком случае, чаще, чем сам замечал это
за собой, и на лице у него, в глазах, мелькало что-то такое, о чем он тоже
не подозревал, потому что как-то раз один из них (Лэбоув уже сообразил, что
их обучает платный тренер) сказал ему:
- Думаешь, ты мог бы сыграть лучше, а? Ну-ка, пойди сюда.
А вечером, в сухих и пыльных сентябрьских сумерках, он сидел на крыльце
дома, где жил тренер, и спокойно, терпеливо твердил одно: "нет" и "нет".
- Не стану я залезать в долги ради какой-то игры, - сказал он.
- Да тебе и не придется, чудак ты этакий, - сказал тренер. - Учить тебя
будут бесплатно. Спать можешь у меня наверху, будешь задавать корм скотине,
доить корову, топить печку, а я буду тебя кормить. Понимаешь? - На лице у
него ничего нельзя было прочесть, потому что уже стемнело и лица не было
видно, и голос, Лэбоув был в этом уверен, тоже не мог его выдать. И все же
тренер сказал: - Понятно. Ты не веришь.
- Да, - сказал он. - Не верю. Кто мне все это даст только за то, чтоб я
играл!
- А вот попробуй, тогда сам увидишь. Ты согласен остаться здесь играть,
пока у тебя денег не требуют?
- А ежели потребуют, смогу я уйти?
- Да, - сказал тренер. - Даю тебе слово.
И вот, в тот же вечер, он написал отцу, что не приедет помогать с
уборкой, а если им понадобятся вместо него рабочие руки, он пришлет денег.
Ему выдали форму, и на другой день, как и накануне, когда он был еще в своем
рабочем комбинезоне, он толкнул одного из игроков так, что тот долго не мог
встать, и ему стали объяснять, что есть определенные правила, когда можно
бить и когда нельзя, а он терпеливо пытался постигнуть, уразуметь, в чем тут
разница: "Но как же я доведу мяч вон до той линии, ежели дам себя поймать и
свалить с ног?"
Ничего этого он не рассказал. Он просто стоял перед гамаком в чистых
брюках и пиджаке не под пару, спокойный и сдержанный, тихо и односложно
отвечая на вопросы Уорнера "да" или "нет", меж тем как все это мелькало,
безлико, быстро и плавно проносилось в его памяти, - минувшее, былое,
пройденное и незначащее, как и сама осень, далекая и пролетевшая словно сон.
Он вставал в четыре утра у себя на холодном чердаке, топил печи в домах пяти
преподавателей и шел обратно, чтобы задать корму скотине и подоить корову.
Потом лекции, ученая премудрость, исторгнутая из всех глубин, куда только
проникала человеческая мысль, ею дышали увитые плющом стены и строгие, как
монашеские кельи, аудитории, она была беспредельна, хватило бы только сил и
жажды знания; а потом тренировки (скоро ему разрешили ходить через день, и в
свободное время он сгребал палые листья на пяти дворах), заготовка угля и
дров для завтрашней топки. Потом он снова доил корову и, наконец, в пальто,
которое подарил ему тренер, садился за книги у лампы в своей холодной
каморке, пока не засыпал над недочитанной страницей. Так проходило пять
дней, а потом, в субботу, - вершина, взлет, и он гнал этот ничтожный,
презренный кожаный шарик через мелькающие, бессмысленные белые линии. И все
же в эти секунды, вопреки своему презрению, своему закоренелому скептицизму,
своему суровому спартанскому наследию, он жил, вольно, неистово, -
пружинящая под йогами земля, удары, тяжелое дыхание, жадно протянутые руки,
быстрота, захлебывающийся рев переполненных трибун, но и тогда выражение
насмешливого недоверия не сходило с его лица. И потом эти ботинки. Уорнер
глядел на него, подложив руки под голову.
- И потом эти ботинки, - сказал Уорнер.
"Да ведь я никогда всерьез не верил, что это протянется до следующей
субботы", - мог бы ответить Лэбоув. Но не ответил, просто стоял, опустив
руки и глядя на Уорнера.
- Их там, наверно, не считали, - сказал Уорнер.
- Оптом закупали. Всех размеров.
- Вот как, - сказал Уорнер. - Наверно, надо было только сказать, что
старая пара тебе не совсем по ноге или что ты ее потерял.
Лэбоув не опустил глаз. Он стоял, спокойно глядя в лицо человеку в
гамаке.
- Я знал, какая им цена. Выспросил у тренера, почем пара. Сколько за
нее платит университет. И какая цена выигрышу, победе, значит.
- Понятно. Вы брали новую пару, только когда выигрывали. Домой вы
прислали пять пар. Сколько же всего было игр?
- Семь, - сказал Лэбоув. - Одна вничью.
- Понятно, - сказал Уорнер. - Ну, ладно, вам ведь надо попасть домой
засветло. Так я приготовлю вам лошадь к ноябрю.
Лэбоув открыл школу в последнюю неделю октября. В эту же неделю он
кулаками подавил непокорство, которое оставил ему в наследие прежний
учитель. В пятницу вечером на лошади Уорнера он проехал около сорока миль до
Оксфорда, побывал утром на лекциях, потом играл в футбол, в воскресенье
проспал до полудня, а в полночь уже лежал во Французовой Балке на своем
соломенном тюфяке в нетопленной каморке. Он жил у одной вдовы, неподалеку от
школы. Все его имущество состояло из бритвы, брюк и пиджака не под пару,
двух рубашек, пальто, подаренного тренером, книг Коука и Блэкстоуна* {Эдвард
Коук (1552-1634) и Уильям Блэкстоун (1723- 1780) - английские юристы, авторы
книг о британском законодательстве}, комплекта сенатских отчетов штата
Миссисипи, томиков Горация и Фукидида в оригинале, подаренных ему на
рождество преподавателем древних языков, в чьем доме он топил по утрам печи,
и самой яркой лампы, какую когда-либо здесь видели. Лампа была
никелированная, с вентилями, клапанами и регулятором; она красовалась на его
дощатом столе и, наверное, стоила больше, чем все остальное его имущество,
вместе взятое, и люди приходили по вечерам издалека, поглядеть на ее
ослепительное и ровное сияние.
К концу недели его уже знали все - алчный рот, нестерпимо мрачные
глаза, упрямое, злое, выбритое до синевы лицо, словно фотомонтаж, на котором
слились черты Вольтера и пирата елизаветинских времен. Его называли
"профессором", так же как его предшественника, хотя он выглядел нисколько не
старше своих двадцати одного года и хотя вся школа помещалась в
одной-единственной комнате, где были смешаны в полнейшем беспорядке ученики
от шестилетних малышей до девятнадцатилетних юношей, которых он должен был
встречать кулаками, дабы не уронить свое профессорское звание, и классы от
младшего, зубрившего азбуку, до старшего, осваивавшего начатки простых
дробей. Он учил их всему. Как купец носит ключ от своей лавки, так он носил
в кармане ключ от школы. Каждое утро он отпирал ее и подметал пол, делил
мальчиков по возрасту и росту на две команды - водоносов и дровосеков, и
внушениями, угрозами, насмешками и силой заставлял их работать, иногда
помогая им, - не для того, чтобы подать пример, а с чувством какого-то
презрительного и непроизвольного физического удовольствия, чтобы дать выход
избытку сил. Он без пощады оставлял старших мальчиков после уроков,
загораживал собой дверь, запирал ее на засов и тумаками гнал их от открытых
окон. Он заставлял их лезть вместе с ним па крышу, менять дранку и делать
всякую другую работу, о чем прежде приходилось заботиться Уорнеру, как
попечителю, после того как учитель, бывало, прожужжит ему все уши своими
жалобами. По вечерам прохожие видели ослепительное ровное сияние
патентованной лампы в окне его каморки, а он сидел за книгами, которые он
любил совсем не так горячо, как воображал, но был вынужден читать их,
постигать, высасывать и выжимать до последней капли, с тем же презрительным
упорством, с каким он рубил дрова, отмеряя прочитанные страницы чередою
секунд безвозвратно уходящего времени, которое ползет медленно, но
неуклонно, как гусеница.
Каждую пятницу на исходе дня он шел в загон Уорнера, садился на
жилистую, крепкую, узкоголовую лошадь и ехал туда, где на завтра была
назначена игра, или на железнодорожную станцию, чтобы сесть в поезд, порой
едва поспевая натянуть форму перед самым свистком судьи. Но в понедельник
утром он неизменно был снова в школе, хотя в иных случаях от четверга до
понедельника спал только одну ночь - субботнюю. После игры между колледжами
двух штатов в День благодарения мемфисская газета поместила его портрет. Он
был в своей футбольной форме, и потому на Французовой Балке нашли бы,
вероятно, что портрет не похож. Но имя значилось его, и его бы, надо думать,
узнали, только газету он с собой не привез. Они понятия не имели, чем он
занимается по субботам и воскресеньям, было известно лишь, что у него
какие-то дела в университете. Впрочем, их это и не занимало. Они его
признали, но хотя, став учителем, он сподобился некоего отличия, это могло
считаться отличием только среди женщин и ценилось только в женском мире, все
равно как духовный сан. Ему не возбранялось прикладываться к бутылке, но
пить с ним они не стали бы, и хотя при нем они не были так сдержанны на
язык, как при настоящем священнике, но если бы и он вздумал что-нибудь себе
позволить, то в следующем полугодии мог бы лишиться места, и он это понимал.
Он принимал эти взаимоотношения такими, как они складывались, и даже сам
старался поддержать свою репутацию все с той же угрюмой сосредоточенностью,
в которой были и гордость и вызов, но в общем серьезно и спокойно.
Во время экзаменов в университете его не было целую неделю. Вернувшись,
он убедил Уорнера устроить баскетбольную площадку. Большую часть работы он
сделал сам со старшими мальчиками и научил их играть, К концу следующего
года команда Французовой Балки уже победила всех противников, с которыми ей
удалось встретиться, а еще через год, играя в команде сам, Лэбоув повез
своих ребят в Сент-Луис, где они, в комбинезонах и босиком, взяли первенство
долины Миссисипи, обыграв всех претендентов.
Вернувшись па Фрапцузову Балку, он закончил курс. За три года он
получил степень магистра искусства и бакалавра прав. Теперь он уезжал,
видимо, навсегда - вместе со своими книгами, и замечательной лампой, и
бритвой, и дешевой репродукцией Альмы Тадемы, которую тоже подарил ему
преподаватель древних языков на рождество, - обратно в университет, к
занятиям сразу на двух факультетах с утра и до самого вечера. Теперь ему
приходилось читать в очках, и он болезненно щурился на свету, переходя из
аудитории в аудиторию в своем единстве
...Закладка в соц.сетях
