Жанр: Драма
Счастье(tm)
...что он понимает? Редкостный придурок. Поэтому я
быстрень-ко напечатал о нем главу, указал недостатки и противоречия его теорий.
- Вы сокрушили теорию Джона Мейнарда Кейнса после документального фильма по
"Общественному ТВ"? - Недоверие Эдвина быстро переросло в смятение.
- Не совсем. Сигнал пропал, и я пропустил последнюю часть. Тут нет кабеля, только эта
вешалка на ящике, поэтому изображение периодически пропадает. Ловить могу только
"Общественное" и парочку местных программ Силвер-Сити.
- Вы сокрушили теорию Джона Мейнарда Кейнса после фрагмента документального
фильма по "Общественному ТВ"?
- Верно. Плеснуть еще? Эдвин ошалело кивнул:
- Да, пожалуй. Пожалуй, надо выпить.
Он так же залпом влил в себя виски, ощутил, как ноги и руки начало покалывать от
подступающего опьянения, и умоляюще спросил:
- А "Семь законов денег"? Я изучал их в университете. Читал, перечитывал, делал
выписки, прорабатывал основные постулаты, сравнивал с другими теориями. Вы же не могли
просто...
- "Семь законов денег"? А, ну да. Прочитал в сортире. Так, пробежал по диагонали.
Мистические выводы не стоят и выеденного яйца, но основной посыл здравый. Вот я и вставил
еще главу, очередную пригоршню хлама. А что?
- В общем, - выпив порцию виски, Эдвин утерся тыльной стороной ладони. - В
общем... - Но язык его уже не слушался. Да, к этому времени он фактически потел "Южной
отрадой", его поры источали виски, ощущения поплыли. - В общем, хватит. Вы, мистер
Макгрири, - обманщик и жулик. Вы хуже Сталина. Ваша книга нанесла невообразимый урон
близким мне людям - близкому мне человеку. Печаль исчезла из глаз моего лучшего друга. И
вы за это ответите! - Он нагнулся, принялся вслепую искать пистолет, привязанный к ноге, но
от резкого движения его накренило, и он рухнул головой вперед на край стола, потом на пол.
Проклятый кривой палец, где его прежняя проворность? Эдвин тщетно боролся с липучкой (кто
бы мог подумать, что она держит так прочно), когда что-то холодное и гладкое коснулось его
головы. Это было (конечно же) дуло Джековой винтовки.
- Дам тебе хороший совет, - сказал Джек. - Можешь даже записать: если собираешься
нападать, то вначале стреляй, а потом уже пей. В обратном порядке у тебя все шансы здорово
напортачить.
- Такого бы никогда не случилось у Старски и Хатча, - горько произнес Эдвин.
- Редактируй себе книги, - сказал Джек. - Пусть другие геройствуют.
Отобрав пистолет и обыскав молодого человека на предмет новых неожиданностей, Джек
заставил его сесть на прежнее место и выпить еще.
- Я не сержусь, - сказал он. - Я уже потерял счет людям, которые за все эти годы
пытались меня убить.
Эдвин помрачнел - от стыда у него, как полагается, съежились яички - и ничего не
ответил. Он молча уставился на столик.
- Зачем ты хотел убить беспомощного старика? - спросил Джек. - Мне семьдесят
восемь лет, я живу в трейлере, у черта на куличках. Объясни, зачем?
- Потому что вы убийца, - бросил Эдвин. - То, что вы совершили, то, что сделала
ваша книга, - это убийство. Массовое убийство.
- Да ну? И как же ты догадался?
Эдвин поднял голову и, не дрогнув, посмотрел Джеку в глаза.
- Кто мы, Джек? Что мы? Мы ведь не просто тело. Не просто имущество, деньги или
социальный статус. Мы - личности. Мы - это наши слабости, причуды, заскоки,
разочарования и страхи. Если все это убрать - что останется? Ничего. Лишь счастливые
человеческие оболочки. Пустые глаза и приветливые лица. Вот что я вижу теперь. До Райских
Кущ это не дошло - пока нет. Но дойдет, не сомневайтесь. И что тогда? Где спрятаться от
счастья(tm)? Люди начнут говорить одинаково, улыбаться одинаково, думать одинаково.
Индивидуальных черт остается все меньше. Люди растворяются. И все из-за вас, Джек. Вы
убийца.
Последовала долгая натянутая пауза, затем Джек произнес:
- Я не убийца. Я лишь преуспел там, где потерпели неудачу Томас Мор, Платон, святой
Августин, Шарль Фурье, Карл Маркс и, как бишь его... Хаксли. Я создал не утопию - не
выдуманный мир, которого не существует по определению, - а эйтопию. Первый слог от
"эйфории", что по-гречески означает "хорошо". Эйтопия здесь и сейчас. И не отрицай, что мир
благодаря мне стал гораздо приятнее.
- Приятнее, но не лучше. В том-то и дело. Теперь, когда мы познакомились и я увидел,
какой вы на самом деле, уже неважно, убью я вас или нет. Ваши дни сочтены. Вы, со своими
пятнами никотина на пальцах, запахом перегара изо рта и грубым манерами, вы - анахронизм,
Джек. Вам нет места в новом мировом порядке. Для новой всемирной сияющей Религии
Счастья(tm) вы - еретик. Лишний.
- Ха. Всего-то? И это все, чем ты хотел меня напугать? Так знай, я давно уже
анахронизм. А что случится со всеми вами, мне все равно. Плевал я с высокой колокольни.
После меня хоть потоп. Я умру, и мир для меня умрет. И наплевать мне, каким станет будущее
- унылым, горьким или умащенным и сияющим. После моей смерти все умрет.
- А вы мне тут не тыкайте своим солипсизмом!
- А-а, - Джек был приятно удивлен. - Солипсизм. Заметил-таки. Знаешь свое дело.
- Конечно, знаю! - вскричал Эдвин. Он встал, простирая руки. - Я - редактор! Я все
знаю! Голова моя битком набита ненужной информацией, я спать от нее не могу. Голова гудит
от мыслей, беспрестанно гудит. Nemo saltat sobrius, Джек! Nemo saltat sobrius.
- Джеймс Босуэлл, - откликнулся Джек. - "Здравомыслящие не танцуют".
- Точно! Мир потерял своих пьяных танцоров. Остались одни объятья и бесконечные
песни у костра, но больше нет диких пьяных плясок жизни. И все из-за вас.
- Нет. - Джек, похоже, впервые рассердился по-настоящему. - Это не моя вина. Я дал
людям то, чего они хотели: не свободу с ее бременем ответственности, а защиту. Защиту от
необходимости думать. От самих себя. Я знаю, что нужно людям, - не свобода, а счастье. А
эти понятия часто исключают друг друга. Я покажу тебе кое-что.
Он достал полупустую коробку, порылся в ней и достал фотокарточку в рамке. На фото
молодой человек (где-то 1973 год) с забавными бачками и в нейлоновой рубашке. Смотрит в
объектив с нескрываемой враждебностью.
- Аллан, мой сын, - сказал Джек. - От первого брака. Когда жена меня бросила, ему
было двенадцать, он рос в Силвер-Сити, потом в Фениксе. В конце 1960-х - начале 1970-х стал
совершеннолетним. Почему я был уверен, что книгу раскупят? Из-за Аллана. Он прошел через
психоделические наркотики, трансцендентную медитацию и транзактный анализ. Каждое
направление поп-культуры, каждое дурацкое повальное увлечение - он все перепробовал. И
что? Теперь работает в Кливленде, в страховой компании - кормится человеческим страхом
смерти и будущего - и постоянно меняет психотерапевтов. Аллан не аномалия, он в авангарде.
Он даже прошел курс воспоминания о прошлых жизнях. Оказывается, он был королем,
представляешь? Почему-то никто не вспоминает, что был безграмотным крестьянином,
сдохшим от чесотки и зарытым в болоте. Что ты. Все мы особенные, если не в этой жизни, то
уж в прошлой. Аллан, оказывается, страдает всеми современными недугами. Один терапевт
нашел у него синдром хронической усталости, другой - расстройство от недостатка внимания
со стороны взрослых. Весьма противоречиво, нет? На сеансах гипноза он вспомнил, что в
детстве я грубо с ним обращался. Это чушь собачья. И он бросил бы меня за решетку, если бы
психотерапевта не вывели на чистую воду. Эти липовые подавленные воспоминания тем не
менее все еще имеют для него значение. "Даже если это и неправда, - сказал он, - ты все
равно за них в ответе". Потом он написал мне эту эгоистичную Декларацию Независимости -
в сорок пять лет, представь себе, - где назвал меня плохим отцом и заявил, что наконец-то
позволил себе состояться и все такое прочее. Я ответил ему, что он козел ебаный. После этого о
нем ни слуху ни духу.
- Но какое отношение это имеет...
- Не перебивай, - сказал Джек. - Ты же хотел знать, откуда взялась эта книга.
Благодаря Аллану, моему сыну. Пару лет назад у них родился ребенок. Когда я приехал
посмотреть на внука, Аллан вышел из комнаты. "Не хочу быть с тобой в одной комнате", -
сказал он. Но затем вернулся и понес, что я его толком не растил, я виноват, что он развелся и
что... в общем, во всех его неудачах, крупных и мелких, виноват не он. Я уже говорил, что
Аллан не аномалия. Таких большинство. Поэтому когда я решил написать книжку и заработать
кучу денег, я подумал: а какое дерьмо купил бы мой сынок? Какое успокоительное послание
придется ему по вкусу? Что сейчас в ходу? Что принесет больше всего денег? Тогда появился
Тупак Суаре и "Что мне открылось на горе".
У Эдвина заболел желудок. От "Южной отрады", жары или услышанного? Возможно, от
всего сразу, но общее воздействие оказалось тяжким. Обострилась язва, тело стало горячим и
липким.
- И все? - спросил он. - Вот так кончится мир - не взрыв, а теплые пушистые
объятия?
- Эдвин, взгляни фактам в лицо. Время скандалистов миновало. Грядет Век Приятности,
с этим ничего не поделаешь. Причина не во мне, я лишь подтолкнул то, что есть. Книга просто
вовремя появилась. Она не опередила свое время, она появилась вовремя.
- Zeitgeist, - сказал Эдвин. - По-немецки это...
- Я знаю. Да, ты прав. Я уловил дух времени. Наш Zeitgeist. Апокалипсис после Рида.
Возвращение в Эдем. Наш белый флаг капитуляции.
- Кстати, Рид, - встрепенулся Эдвин. - На обороте одной страницы есть пометка. Об
Оливере Риде. Почерк корявый, словно вы писали пьяным.
- Может быть.
Джек предложил Эдвину выпить, но тот отказался.
- Сигарету?
- Пытаюсь бросить. - Эдвин повертел "Зиппо", посмотрел на Джека и спросил: - Одно
не возьму в толк. Оливер Рид - как он сюда вписывается?..
- Никак, - ответил Джек. - В том-то и дело. Во взгляде Эдвина читалось недоумение.
- Когда-нибудь, - начал Джек, - будущие антропологи докопаются до сути нашего
времени, восстановят наши ошибки и промахи и, несомненно, установят точную дату нашего
поражения: 2 мая 1999 года. День смерти Оливера Рида.
- Этого второсортного актера? Но почему?
- Оливер Рид - не просто актер, он Последний Скандалист. После него все покатилось в
тартарары. За Олли! - Джек поднял стакан, обращаясь не к Эдвину, а к пустоте. Затем
повернулся и сказал: - Ты знаешь, как он умер? Знаешь, где?
Эдвин покачал головой. Какая разница?
- Оливер Рид умер на Мальте - он перепил моряков английского военно-морского
флота. Влил в себя десяток пинт пива и дюжину порций рома, после чего пил с матросами
"Камберленда". Он ставил и ставил им выпивку, но они не выдерживали. Сдавались и уходили,
шатаясь. А Оливер Рид умер победителем. Умер на полу в баре, а на прощание, как последний
привет, оставив матросам счет: больше семисот долларов. Что называется, посмеялся
последним.
- Вы знали его? Оливера Рида?
- Ну, как сказать... Видел однажды, в Маниле. Вышибалы хотели вытурить его из
публичного дома, и я выволок Олли из потасовки. Мы вместе бродили до рассвета, пели, и
смеялись, и пили всю ночь. Мы общались только одну ночь - он тоже заставил меня
заплатить, больше сорока баксов. В ту ночь мы пили за смерть. За ту, которая везде найдет. За
старуху с косой. "За смерть, - сказал Олли, - чтобы жить было интереснее". Я спросил,
боится ли он смерти, и он ответил: "Да". Только и всего. "Да". Прошло время, и мне попалась
какая-то идиотская биография, где приводились его слова: "В смерть я не верю, потому что мы
будем жить в других, в их памяти, в наших детях и внуках". Он был семейный человек,
несколько раз женился, обожал своих детей. Но он был слишком большой - понимаешь?
Больше самой жизни, и боялся смерти. "Лучше сгореть, чем сгнить, - говорил он. - Я хочу
умереть в пьяной драке, а не в палате для раковых больных". Понимаешь, Олли ухватил жизнь.
Схватил ее за глотку. Тряс, пока не пошла горлом кровь. Одна дама, кажется, Гилэм ее
фамилия, написала: "Глаза его переполняла синева, а душу тоска". Думаю, она права. Он был
слишком большой, мир его просто не выдержал.
Эдвин молчал. Он уже не знал, кто с ним говорит, Оливер Рид или Джек; образ актера из
другой эпохи, словно дым, заполнил комнату.
- Оливер Рид умер, - сказал Джек. - И мне что-то нездоровится. Той ночью в Маниле
я перепил, перессал и перешутил Оливера Рида. Если бы снова повторить ту ночь...
Стакан Джека опустел. Эдвин молчал. Что тут скажешь? Он - лишь зритель на параде.
Или похоронной процессии.
- Ностальгия, - сказал Джек. - Последнее пристанище конченых людей. Той ночью в
Маниле мы уделали этот городишко. Олли был словно буйный слон, пиджак дырявый, в глазах
странная безумная радость. Лыка не вязал. Свою тень вызывал на кулачный бой. Весь облился
ромом и предлагал руку и сердце местным шлюхам. Вытащил я его из очередной потасовки и
говорю: "Олли, ты смутьян хренов". А он: "Ничего подобного. Я не смутьян. Я скандалист. Это
совсем другое. Смутьяны превращаются в священников, политиков или социальных
реформаторов. Вмешиваются в жизнь людей. Скандалисты не суются в чужие дела. Они
безумствуют, и орут, и радуются жизни, и грустят, что она такая короткая. Скандалисты вредят
только самим себе, а все потому, что слишком любят жизнь и не хотят ложиться спать". -
Джек надолго замолчал. Налил себе еще, но не выпил. - Они слишком любят жизнь и не хотят
ложиться спать.
- Джек, насчет книги...
- Знаешь, у него на члене был вытатуирован петушок. На самом деле. А однажды он
трахался посреди главного корта Уимблдона. Конечно, уже после игры. Он первый сказал с
экрана: "Пошел на хуй", знаешь об этом?
- Да, - неожиданно тихо сказал Эдвин. - Знаю.
- А знаешь, что Оливер Рид открыл тайну жизни? Эдвин покачал головой.
- Да, это правда, - сказал Джек. - Открыл тайну жизни. Хочешь узнать? - Эдвин
молчал, и Джек продолжил по памяти: - Вот тайна жизни по Оливеру Риду: "Не пей. Не кури.
Не жри мяса. Все равно сдохнешь". Вот скажи мне, что ты, бледный сосунок, можешь к этому
добавить? Предельно честные слова, не находишь?
Но Эдвину нечего было добавить, и Джек это знал. Снаружи доносился рев мотора - все
ближе и ближе. Жара в трейлере стала просто невыносимой. Эдвину казалось, что вот-вот он
лишится чувств или просто вырубится.
- Твои дружки, - сказал Джек, выглянув в окно. - Вернулись-таки.
Эдвин кивнул. Он встал, хотел что-то сказать, но передумал. Не смог подобрать слова.
- Подожди, - сказал Джек. - Пока ты не ушел... - Что?
- Возьми, - Джек запустил по столу пистолет. - Забирай и делай что хочешь. Мне уже
все равно. - Он демонстративно повернулся к Эдвину спиной и принялся складывать бумаги в
очередную коробку.
Эдвин ощутил тяжесть пистолета в ладони. Посмотрел на широкую дразнящую спину
Джека Макгрири и подумал: "Все так просто. Никому он не нужен. Его хватятся дай бог через
несколько недель. И он превратится в мумию, вяленое мясо, анахронизм". Эдвин поднял
пистолет, прицелился и прошептал:
- Пиф-паф! Ты убит. Опустил пистолет и вышел.
Джек не обернулся. Лишь пробормотал под нос:
- Трус.
Глава пятидесятая
А снаружи, под палящим солнцем...
Мистер Этик остановил машину позади трейлера - подальше от окна и прицельного
огня.
- Эдвин! - крикнул мистер Мид. - Сюда! Ты жив, слава богу!
- Да, - сказал мистер Этик. - Мы так волновались, верно, Леон?
- Волновались. Очень сильно.
Эдвин заметил у обоих по бутылке утоляющей жажду "Фрески" и спросил:
- А мне захватили что-нибудь холодное попить?
- Нет. Прости, из головы выскочило.
- Мы так волновались, что думать не могли. Верно, Боб?
- Точно, Леон. Совершенно вылетело из головы. Эдвин открыл дверцу машины:
- Ладно, черт с ним. Поехали.
- Ты застрелил его? Поставил на колени? Как все было? Что он говорил? - посыпался
град вопросов.
- Он под два метра ростом и сделан из железа, - ответил Эдвин.
- Так ты убил его?
- Нет, он был уже мертв, когда я вошел. Поехали.
- Правильно, - сказал мистер Этик. - Прыгай назад и двинули. - Он подался вперед,
чтобы Эдвину было удобнее пролезть.
- Мне тоже не терпится убраться из этой дыры, - сказал мистер Мид. - В этом
городишке совершенно нечего делать. Как тут вообще можно жить?
Эдвин замер на полпути.
- Вы правы, - сказал он. - Совершенно правы. - Он вылез из машины, посмотрел на
трейлер. - Вы правы.
- В чем дело? - спросил мистер Мид. - Садись, пока этот псих не открыл стрельбу.
Мозаика сложилась. Все стало понятно.
- Вы правы. - Эдвин слегка улыбнулся. - В Райских Кущах делать нечего. - И
зашагал к трейлеру.
- Куда тебя несет? - завопил мистер Мид.
- Возвращаюсь, - ответил Эдвин. - Чтобы победить.
Так начался второй раунд.
Джек Макгрири передвинул несколько коробок и развалился в кресле, попивая из бутылки
и обмахиваясь книгой по метафизике. Вентилятор взбалтывал влажный воздух, серая майка
Джека покрылась пятнами пота. Когда Эдвин вошел, тот поднял голову.
- Забыл что-нибудь? - спросил он. - Никак свои яйца?
- Сколько вам еще?
- Что сколько?
- Сколько они вам дали? Старик слегка изменился в лице:
- Виски в башку шибануло? Ты вообще о чем?
- О врачах. Сколько они вам дали?
Джек смотрел на Эдвина с выражением крайней досады. Тот хорошо понимал, что
ошарашил его.
- Ну так сколько?
- Пошел ты на хуй, отвяжись от меня.
- Год? Полгода? Неделю?
- Ты слышал? Я сказал: пошел на хуй, отвяжись. Но Эдвин остался на месте.
- Сколько, Джек?
Тот насупился, посмотрел на него с ненавистью, граничащей с уважением, и, наконец,
произнес:
- Кто их разберет? Врачи - кучка придурков. Ни хрена они не знают. Может, неделя.
Может, год. Когда начнет прогрессировать, это дело нескольких дней. Перед тобой Иов
собственной персоной. Я пережил все чирьи, напасти и проверки верой, которые посылает нам
Господь в своей беспредельной жестокости. И пока держусь. А почему? А не "потому что",
блядь, а "вопреки".
- Все началось где-то полтора года назад, да? И когда вы узнали, решили написать книгу,
чтобы заработать деньги. На долгий срок. Библиотекарша ошиблась. Вы не распутничали и не
пьянствовали в Силвер-Сити, а делали то, что и говорили: сдавали анализы.
- Распутничал и пьянствовал? Это Ребекка сказала? Ха! Для моих лет это
комплимент. - Он поднялся с кресла, будто морж, будто король, и медленно произнес: - Что
именно тебе нужно? Мои извинения? Покаяние?
- Что вы сделали с деньгами? - спросил Эдвин, хотя прекрасно знал ответ.
- Растратил! - крикнул Джек. - Безрассудно пустил на ветер. Просрал. Ничего нет. Ха!
Эдвин улыбнулся:
- А вот и нет. Сейчас ваши авторские составляют сто пятьдесят миллионов, не меньше.
Вы не могли их потратить - только не в Райских Кущах, в этом тупике вашей жизни. Даже не
купили новый трейлер. Нет, вы не растратили деньги. Совсем нет. Вы знали, что умираете, и
стали откладывать. Но зачем? - Эдвин обошел стопку коробок, покачал головой. - Забавно.
Мы сидели тут больше часа, спорили, как два талмудиста, и мне даже в голову не пришло, что
вы уезжаете. Собираете вещи. Куда, Джек? В Силвер-Сити, я прав? Собираетесь умереть там?
- Так-так-так. Ишь, какой ты у нас умный. Только не суйся своими грязными крысиными
лапками к моим денежкам. Не выйдет. - Джек потянулся к винтовке, но Эдвин его опередил,
схватил ружье и осторожно отложил в сторону.
- Я знаю, где ваши деньги, Джек.
Эдвин нашел коробку с фотографиями, отложил изображение Аллана в клешах и достал
снимок смеющегося карапуза. С пушистыми волосами, улыбкой до ушей и глазами Джека.
- Ваш внук?
Джек наблюдал за ним с возрастающим подозрением.
- Оставь в покое внука.
- Увы, - улыбнулся Эдвин, - это не в моих силах. Он уже втянут во все это.
- Если ты намерен грабануть старика, ты не туда пришел. Можешь перевернуть все
вверх дном. Денег нет. Ни цента. Не веришь? Давай проверь.
- Джек, я вам верю. Я знаю, где деньги. Не здесь. На счету в банке, может, в
Силвер-Сити, сто пятьдесят миллионов на имя - как зовут вашего внука?
Джек обмяк, из голоса исчезла угроза.
- Бенджамин. Бенджамин Мэтью Макгрири. Сейчас ему шесть лет, это старая карточка.
- Толковый мальчишка? Джек кивнул:
- Будь здоров соображает, паршивец. И там не сто пятьдесят миллионов, а почти триста.
Эдвин пожал плечами.
- Миллионом больше, миллионом меньше, какая разница... - Он сел на стул. -
Давайте, может, выпьем еще?
- Пошел ты к черту.
- Со льдом, пожалуйста. Адское пекло.
Джек что-то проворчал, направился к старому холодильнику, отколупал немного от
ледяной шубы в морозилке (он никогда специально не замораживал лед) и бросил по куску в
стаканы. Вылил туда остатки "Южной отрады".
- Глядите-ка, - поразился Эдвин. - Целую бутылку уговорили. Ваше здоровье!
Но Джек не притронулся к своему стакану.
- Хотите оставить внуку наследство, - сказал Эдвин. - Сделать ему сюрприз через
много лет после смерти. На восемнадцатый день рождения...
- На двадцать первый, - сказал Джек. - Пусть подрастет, не дам я пацану в руки
триста миллионов, обойдется.
- Тоже верно. В общем, вы хотите что-то ему оставить. Чтобы он сказал: "А дед, в конце
концов, был неплохим человеком". Чтобы он помнил вас еще долго после вашей смерти. Это
совсем не то, что вы мне навесили на уши: "После моей смерти умрет весь мир".
- Триста миллионов. Ему не придется ни на кого горбатиться. Езжай куда хочешь, делай
что хочешь. Пусть парень покоряет мир.
- Нет, - сказал Эдвин. - Ему нечего будет покорять. Маленький Бенджамин
унаследует огромное состояние - и все. Потратить-то будет не на что, и хуже всего - радости
от денег не будет. Джек, почему мы такие, какие есть? Почему у нас самая большая, жадная и
мощная страна в истории человечества, которая всех прижимает к ногтю, ест "биг-маки" и
считает калории? Все дело в погоне за счастьем. Не в самом счастье. А именно в погоне.
- Послушай, - сказал Джек, но Эдвин не слушал.
- Какими были первые письменные документы? Первые записанные слова, первое, что
важно было записать? Список покупок и военные отчеты. Вот что впервые нацарапали на
глиняных дощечках и папирусе. Когда шумеры начали излагать жизнь словами, когда
принялись вести записи о мире людей, они составили списки. Списки вещей, имущества. И
великих деяний. С этого-то момента и начинается история: выявление затрат и права хвастунов.
Первые писцы, первые литераторы писали не о самоуважении и общении с внутренним миром.
Они не писали: "Каждый из нас особенная личность". Нет. Они писали о смерти королей и
накоплении богатств. Собственность, гордость, грандиозные мечты. Вот что делает нас
людьми. А вся эта эпидемия самосовершенствования и любви к себе, которую мы выпустили в
мир, все подорвала. "Что мне открылось на горе" - преступление против человечества.
- Почему? - спросил Джек. - Потому что все сработало? И люди на самом деле
избавились от имущества? Книга обещала счастье и принесла его. Люди счастливы. Вот и все.
- Нет, - сказал Эдвин. - Все хуже. Намного хуже. Они не просто счастливы - им
ничего не нужно. Знаете, что происходит, Джек? Конец приключениям. Вы это хотите оставить
в наследство: пресную жизнь?
- Когда Бенджамин получит эти деньги, он сможет...
- При чем тут деньги? Хотите, чтобы ваш внук рос в мире без приключений? Да? Finis
coronat opus, Джек! "Конец - делу венец". Последний поступок человека подводит итог его
жизни. Finis coronat opus! - Он прокричал три последних слова, будто хотел ударить ими
воздух. Будто слова могут что-то изменить.
Джек молчал. Эдвин поднял стакан, подержал лед во рту. Язык онемел от пропитанной
виски прохлады. Он думал о Мэй, ее безжизненных губах, пустом взгляде и ждал ответа,
понимая, что сейчас все может измениться.
Ответа не последовало, Джек болтал в стакане остатки виски и смотрел в пространство.
Затарахтел холодильник, компрессор нарушил тишину.
- Чего ты хочешь от меня? - спросил он наконец. - Как теперь всю эту пакость
исправить?
- Писать, - ответил Эдвин. - Писать новую книгу. Не ради денег, а по велению сердца.
Пусть это будут просто записки. Без фантазий и подсластителей. Без колыбельных песенок. Без
блаженства. Ошеломите читателей. Расскажите, чему вас на самом деле научило
бессмысленное приключение длиною в жизнь. Расскажите о человеческой глупости. О хаосе, о
шлюхах, крыльях бабочки и невидимых особняках, заросших сорняками. О соляных копях,
угольной пыли и смерти скандалиста. О том, как трахались, пили, прожигали жизнь и не
получали от этого радости. О том, как вам страшно, что придется умирать. Об Оливере Риде. О
Бенджамине. Обо всем.
Джек поразмыслил, затем произнес:
- Ты печатай, а я буду диктовать. Бумага там. Машинка под той кучей белья.
Под словом "белье" подразумевались "грязные вонючие тряпки". Эдвин осторожно
разгреб майки и перепутанные носки - так убирают токсичные отходы - и, сдвинув в сторону
останки стейка, обнаружил клавиатуру. Провел пальцами с одного боку машинки, затем с
другого. Удивился и развернул ее, чтобы поближе рассмотреть.
- Что-то не пойму...
- Осёл, нет тут кнопки "вкл". Она механическая. Вставляешь бумагу и печатаешь.
Высокие технологии. Печатай когда угодно. Даже без электричества. Даже при свечах.
Батарейки не нужны.
- Правда? - Эдвин был искренне изумлен.
Быстро и нетерпеливо объяснив, как заправлять бумагу ("Слова идут прямо на бумагу, -
удивлялся Эдвин. - Так странно!") и передвигать каретку в конце фразы, Джек встал, сложил
руки на груди и громким низким голосом продиктовал:
- Как стать несчастным. Тупак Суаре.
Эдвин напечатал название.
- Первая страница, первая строка. Счастье, по Платону, - высшая цель жизни. Но
Платон был засранцем и переоценивал важность человеческого счастья...
И дело пошло. Джек диктовал, Эдвин печатал. Всю ночь. Снаружи тени удлинились,
солнце зашло, в пустыне становилось все прохладнее. Боб и Леон уснули в машине - они были
не настолько трусливы, чтобы совсем бросить Эдвина, и не настолько храбры, чтобы
штурмовать трейлер и спасать его. (Они думали сменять друг друга на часах, но мистер Этик -
поразмыслив о природе альтруизма - решил, что лучше поспать.)
Бледно светила изъеденная солью луна, Райски
Закладка в соц.сетях
