Жанр: Драма
Счастье(tm)
... обходе
оказались бы в луже. Но впервые за долгое время удача улыбнулась мистеру Этику.) Он пополз
назад, набил одежду под одеяло - если вдруг в камере зажгут свет, - скользнул внутрь, под
кожу тюремного здания, и был таков.
Крепко цепляясь за трубу, он проелозил вниз, а затем горизонтально по сточным трубам
тюремного кишечника. Вода течет вниз, рассудил мистер Этик, рано или поздно тюремные
отбросы сливаются в болото или в контейнер для переработки. И действительно - по мере
спуска трубопровод становился шире, к нему подходило все больше труб. Единственными
источниками света служили оранжевое сияние контрольных лампочек и крошечный фонарик
для чтения в зубах мистера Этика. Фонарик ему выдали по разрешению надзирателя. Лампочка
из твердого пластика светила плоховато, но в сырых промозглых тоннелях тюрьмы "Филоксум
901" она была редкой удачей - словно ангельский перст, указующий путь.
Итак, наш доктор Роберт Аластар (он же мистер Этик, он же осужденный на три
пожизненных) скользил, полз, пробирался к свободе. Последнюю часть пути он копал руками.
(Трубы исчезли в нездорово зеленой, отвратительной на вкус луже, и мистер Этик решил
сделать подкоп вбок.) Сырая земля легко поддавалась, он протиснулся в лаз и, наконец,
выскочил наружу - в предрассветную тьму, словно теленок, родившийся под луной.
Отплевываясь и откашливаясь, доктор стер с лица черную грязь. Вдалеке слышалось
журчание; он пошел на звук и оказался в воде. Солнце плеснуло на небо бледно-розовым, а
мистер Этик, словно совершая обряд крещения, обливал себя водой снова и снова, смывая
грязь, землю, саму тюрьму.
- Так-так-так. Никак добрый доктор...
Мистер Этик замер в воде. Обернулся и тут только понял, что за ним наблюдают. Кто-то
сидел на берегу. Удочка вертикально закреплена, леска безжизненно лежит на воде залива.
- Бубба? - произнес мистер Этик.
Бубба, один из самых гнусных тюремных охранников, пристально смотрел на него.
- Очень интересно, - сказал он.
Минуту, целую мучительную минуту мистер Этик стоял по колено в воде, глядел на
охранника и отчаянно пытался решить, что делать. Понятно, что Буббу нужно прикончить, но
как? Этот накачанный амбал в два раза его больше. С налоговыми инспекторами проблем не
было. Доктор пристукнул их собственными портфелями. Как ни странно, соседи пришли
помочь закапывать тела. "Налоговый инспектор, говоришь? Отлично. Схожу за лопатой".
А вот с Буббой куда сложнее. Может, вырвать удочку и, словно копьем, пронзить ею
охранника...
- Ну как, - кивнул мистер Этик, отвлекая внимание, - клюет?
- Не. Смотрю, как летают светлячки и плещет зубатка.
- Давненько не видал тебя в тюрьме. Бубба кивнул:
- Да уж. Больше не стану там работать. Однажды взял и решил уйти на рыбалку.
- Вижу-вижу.
- Нет, не рыбу ловить. На рыбалку. Вот здесь, - и он стукнул себя в грудь. - Ушел на
рыбалку в своей душе.
- Понятно. Ладно, приятно было поговорить. Мне пора. Меня, понимаешь, условно
освободили.
- Правда? - спросил Бубба. - Ты же вылез из той дыры на берегу. Не похоже на
освобождение. Я бы сказал, что смахивает на побег.
- Нет-нет, что ты. Это не побег. Я просто... понимаешь, взял отпуск. Ушел на рыбалку.
Бубба задумчиво кивнул. Повертел удочкой.
- Док, пообещай мне кое-что.
- Все, что угодно.
- Обещай после отпуска, когда выправишь все шестеренки своей жизни, вернуться в
тюрьму. Обещаешь? Даешь слово?
- Конечно.
- Честно?
- Я никогда не лгу. Я же мистер Этик, в конце концов.
Бубба широко улыбнулся:
- Доверие нужно дарить, а не требовать. Страница сорок семь. И это истинная правда.
Правда с большой буквы. Может, тебе денег дать? Или подбросить куда-нибудь?
Мистер Этик поколебался, не зная, до какой степени искушать судьбу.
- Хорошо бы денег и добраться до города. И еще чистую одежду.
- Ладно, - сказал Бубба. - Схожу за грузовиком. И знаешь, прости меня за обыски всех
отверстий тела, за бессистемную жестокость. Надеюсь, без обид.
- Брось. - И мистер Этик процитировал то ли Спинозу, то ли Фому Аквинского: - Кто
старое помянет, тому глаз вон.
- Куда ты теперь? - спросил охранник, когда они шли по берегу реки.
- Да знаешь, надо встретиться кое с кем, - ответил мистер Этик. Встретиться с неким
издателем в некоем офисе некоей компании на Гранд-авеню, оставившей мистера Этика с
носом. Отмщение грядет.
Глава тридцать третья
Эдвин все-таки оказался рисковым человеком. Но не проницательным игроком. Дело в
том, что все свои надежды он связывал с прогнозами маркетологов. Вся его жизнь теперь
зависела от мудрости отдела маркетинга, что лишь подчеркивало глубину его отчаяния.
(Исследования маркетологов немногим надежнее гадания по куриным потрохам.) Если Эдвин
не убедит мистера Мида остановить издание книги, жить ему осталось неделю. Убедить он не
смог. Слишком поздно. "Сутенир" уже зарегистрировал больше десятка побочных продуктов и
сходных названий. (Эдвина удивлял и настораживал тот факт, что мистер Суаре отказывается
писать новые книги. "Нет, боже упаси. Пусть великую картину наполнят сияющие слова других
искателей. Пусть другие продолжат крестовый поход. Мне по-прежнему полагается пятнадцать
процентов с продаж, верно? Это валовой доход по прейскуранту, так?")
Книга "Что мне открылось на горе" породила целую индустрию тиражирования. Нечто
вроде непобедимого сказочного зверя или тысячеглавого чудища. Если бы Эдвин пошел к
мистеру Змию и компании, вооружившись внушительными графиками и сложными
диаграммами продаж, если бы убедил, что популярность книги идет на спад, он бы остался жив
и почти невредим. Потенциальные убийцы должны были на это купиться. "Итак, джентльмены,
интерес к этой книге ослабевает. Мода прошла. Все снова хорошо!" Графики стали бы
доказательством того, что жизнь Эдвина имеет ценность. И все это он решил, опираясь на слова
ребят из отдела маркетинга.
А началось с небрежной реплики в кафетерии ("Рейтинг книги Тупака Суаре должен
когда-то пойти на спад"), затем последовала рабочая гипотеза ("Скорее всего, рейтинг Суаре
упадет со дня на день"), потом авторитетное предположение ("Продажи книги "Что мне
открылось на горе" начали падать. Несомненно").
Остались только формальности - графики и таблицы, подтверждающие резкое падение
продаж. Отдел маркетинга как раз изучал этот вопрос, Эдвин все взвесил и сказал себе:
"Может, получится". Он уже репетировал речь, с которой выступит перед мистером Змием и
компанией, когда они его снова схватят: "Джентльмены, обратите внимание, этот график на
экране..." (И про себя отметил: "Не забыть захватить экран для презентаций".)
Но дальнейшие события развивались не по плану.
Все началось, как часто бывает, с легкого щелчка: щелчка в сознании, когда замечаешь
второстепенную, казалось бы, несущественную деталь, которая при более внимательном
рассмотрении вдруг вырастает в чудовищную проблему. С Эдвином это произошло так: он
пришел домой усталый (как обычно), пнул кота (как обычно; Пуся каким-то образом
ускользнул от целого взвода убийц-мафиози), осушил банку пива (как обычно) и проковылял в
гостиную, где увидел (как обычно) жену, которая встретила его обычным приветствием - а
именно:
- Я не толстая?
- Нет, - вздохнул он. - Прекрасно выглядишь. - И только он собрался в душ, как его
осенила догадка о страшных последствиях ее заявления. Он обернулся: - Слушай, почему ты
спрашиваешь? Как ты можешь вообще такое спрашивать? - В голосе зазвучала паника.
Дженни заморгала:
- О чем это ты, злючка-колючка? - И состроила свою обычную гримаску: наморщила
нос, трогательно надула губы, но это не помогло.
- Дженни, зачем ты все время спрашиваешь одно и то же? Ты же прочитала Тупака
Суаре. Про самореализацию и про то, что, смирившись со своей внешностью, принимаешь
собственную индивидуальность. Про жизнь в согласии с телом, а не в борьбе с ним. Про то, что
ты должна определить свой собственный вес, который для тебя удобен, а не тот, что диктует
мода. Черт побери, Дженни, почему ты все равно спрашиваешь? Разве тебе важно, как ты
выглядишь? Отвечай! - Эдвин уже орал во весь голос. Он прекрасно знал ответ и предвидел
ужасные, далеко идущие последствия.
- Эдвин, - сказал она, - успокойся. Я еще не дошла до этого раздела. Собираюсь, но
все никак. Сначала я прочитала Ли Бока и как лучше организовать свой день. И рецепты
тушеной репы, но не дошла до диет, похудения и всего такого. Собираюсь, но нет свободного
времени.
- Нет свободного времени? Да у тебя одно свободное время! Тебе платят за безделье!
- Я как раз думала устроить завтра выходной. Дочитать книгу. Чего так расстраиваться?
Эдвин побрел в коридор, у него выступил холодный пот.
- Копуши, - бормотал он. - О них-то я и не подумал. Я покойник. Мертвец. Меня
убьют, разрежут и скормят рыбам, или что у них там сейчас в моде... Все. Конец. Я
покойник. - Он повторял эти слова то ли как мантру, то ли как причитания: - Я покойник. Я
мертвец.
- Может, хватит? - Дженни, делая наклоны в прихожей, наблюдала за удрученным
супругом. - Только настроение мне портишь.
- Мэй, - пробормотал Эдвин. - Надо поговорить с Мэй.
Он выскочил из дома, словно спасался от пожара. Пробежал семь кварталов, всю дорогу
до отеля "Девониан", где стояла в ожидании вереница такси. Прыгнул в первую машину,
выкрикнул адрес Мэй и добавил:
- Только побыстрее!
- Хм. - Водитель обернулся, на губах блаженная улыбка. - Поток времени не помогает
и не противоборствует нашим желаниям. Он существует независимо, окутывая нас своим
теплом.
Глаза Эдвина расширились от злобы:
- Почитываете Тупака Суаре?
- Да, есть такое. - Водитель показал книгу - до тошноты знакомая обложка, дешевое
двухцветное оформление, скучный шрифт "Вердана", - и глаза его лучились банальностью. -
Перевалил за половину. Просто откровение...
- Слушайте-ка, - сказал Эдвин, - если вы не хотите, чтоб я засунул ее вам в глотку,
тогда перестаньте цитировать и жмите на педаль, черт побери.
- Вон из машины.
- Что? Да как вы смеете?..
- Вон из машины. Тому, кто оскорбляет Тупака Суаре, нет места в моей машине. Вон
отсюда, живо!
Наконец нашелся водитель, не читавший Тупака Суаре ("Все хочу, да времени нет"), и
лишь когда стемнело, такси остановилось у дома Мэй. Эдвин принялся давить на кнопку звонка
гораздо сильнее, чем нужно.
Мэй собиралась пить чай - и только чайник начал посвистывать, ворвался Эдвин,
размахивая руками и отчаянно жестикулируя:
- Все еще хуже, чем я предполагал! Намного хуже.
- Эдвин, больше так не делай, пожалуйста, - сказала Мэй, обнимаясь с кошкой, теплой
урчащей грелкой, обернутой мехом. - Я могла быть не одна.
- Но ведь ты одна.
- Да, но могла...
Наступила неловкая пауза. Он предполагал, что она одна. Так и вышло. Sola et casta.
Одинокая и целомудренная.
- Эдвин, у меня много работы. - На столе лежал нерешенный кроссворд и раскрытая
телепрограмма. - Так что тебе лучше уйти.
- Мэй, послушай. Мы на краю пропасти. На самом краю. Поезд вот-вот сорвется с
обрыва. Если не спрыгнем на рельсы, нас ждут большие неприятности. Слышишь? Большие
неприятности!
Чайник уже громко верещал, Эдвин, в общем, тоже. Мэй опустила пакетик в чашку,
налила кипяток и строго спросила незваного гостя:
- Ты тоже хочешь чаю?
- А? Да, конечно. Раз уже готов...
- Прекрасно. Тут на углу есть кофейня. Сходи туда, попей чайку, поговори сам с собой,
ведь ты становишься настоящим уличным сумасшедшим. Только избавь меня от этого.
- Мэй, копуши! О них я не подумал. Понимаешь? Это те, кто купил книгу или кому ее
подарили, но они еще не прочитали ее. Эта книга стоит на миллионах книжных полок.
Настоящая бомба замедленного действия! Она может взорваться в любой момент. Крах
табачной и спиртной индустрии по сравнению с этим ничто. Это лишь начало. Тираж ведь -
десять миллионов! Так что сейчас пока еще цветочки.
- Эдвин, на какую букву еще тебя послать, чтобы ты понял?
- Мэй, всему наступает конец. Обществу, стране, экономике. Всей нашей жизни. Из-за
чего? Из-за Тупака Суаре и компьютерной формулы счастья. Ты говоришь: "Книга приносит
счастье. Что в этом плохого?" Мэй, вся наша экономика построена на человеческих слабостях,
дурных привычках и неуверенности. Мода. Фаст-фуд. Спортивные машины. Технические
новшества. Сексуальные игрушки. Центры похудания. Борьба с мужским облысением. Частные
объявления. Религиозные секты. Профессиональные спортивные команды - вот он, суррогат
жизни! Парикмахерские. Кризис среднего возраста. Ненужные покупки. Вся жизнь состоит из
сомнений и неудовлетворенности. А если вдруг люди станут счастливыми? Довольными
жизнью? Все застопорится. Вначале это коснется Америки, а потом и всего Запада. Эффект
карточного домика в глобальных масштабах. Конец истории.
- Значит, Фукуяма прав, - ответила Мэй. - Всё? У меня есть дела и поважнее.
- Например? - выкрикнул Эдвин. - Что может быть важнее?
- Выдворить из квартиры бывшего свихнувшегося любовника.
Эдвин готов был разразиться новой тирадой, но осекся:
- Бывшего?
- Мне что, вызвать полицию? Чтобы выписали ордер на арест? Чтобы...
Он страстно поцеловал ее - как в кино, когда в музыке крещендо, а волны бьются о
первозданный берег первозданного мира. Он целовал ее страстно и долго, затем отступил назад,
как Эррол Флинн, чтобы растаять в ее глазах.
- Убирайся, - сказала Мэй. - Сейчас же! И если еще сунешься, тебя арестуют.
- Но...
- Я все сказала!
Нет, для кино это слишком.
"Мы всю жизнь строим замки на песке - и проводим остаток своих дней в
ожидании, что кто-нибудь их разрушит. Мы надеемся, что их разрушат. Мы живем
вчерашним днем. Мы не видим самих себя, мы видим лишь придуманный образ..."
Мэй Уэзерхилл сидела у настольной лампы и театральным шепотом читала пустой
комнате: - Один поэт написал:
Раз уж равенства в чувствах достичь нельзя,
Пусть более любящим буду я .
Этот поэт был глупцом. В любви нет понятий "более" или "менее". Есть только
потребность, желание и душевная боль. Почему мы снова и снова выбираем не тех?.. Почему
решаем выбрать не того человека?.. Не потому ли, что в глубине души мы любим свою печаль и
свои промахи? Я дарую вам блаженство. Не страсть, искрящуюся и обжигающую, а
блаженство. Чистое блаженство. Вечное блаженство.
Мэй всмотрелась в зеркальце, впервые за все время увидела себя и ощутила, как медленно
отделяются и исчезают наслоения иллюзий.
Что-то изменилось. Запульсировало под кожей, словно кровеносный сосудик.
Следующими жертвами Тупака Суаре стали центры похудания и залы бодибилдинга, за
ними - магазины спортинвентаря и чудо-средства по восстановлению волос. Никто не
заметил, как буквально за ночь с телеэкранов исчезла реклама всяческих домашних тренажеров.
Обладатели лысин вняли совету Суаре ("Не просто смиритесь с лысиной, а восхищайтесь ею!")
и перестали втирать в кожу бесполезные снадобья, начесывать на плешь длинные
пряди-мутанты, взбивать волосы, укладывать их муссом, пытаться скрыть свое облысение
мужского типа. И таких оказалось относительно много. Продажи книги "Что мне открылось на
горе" достигли 45 миллионов экземпляров, снижения популярности не предвиделось. Это был
уже не просто каприз моды, даже не чудо. Книга, словно ураган, землетрясение, тайфун смела
за ночь целые отрасли. Уцелели единицы.
Досталось и фаст-фуду. Люди научились отличать детскую потребность в любви от
сиюминутного орального удовлетворения разогретыми пирожками с сыром и "говядиной"
(кавычки на "говядине" поставлены суровой редакторской рукой), и спрос на них упал. По всей
Америке закрывались "Макдоналдсы" и "Кентуккские жареные цыплята". Некоторые
быстренько сориентировались и остались на плаву благодаря салат-барам и вегетарианским
соевым лепешкам. Но далеко не все.
Странно, однако американцы не сразу расстались с лишними жировыми отложениями.
Отнюдь. Вместо этого - цитируя Тупака Суаре - "трансформировалось" само понятие
прекрасного. Книга изменила базовые человеческие представления, перевернула систему
ценностей, составлявшую основу человеческой личности. В книге подчеркивалось, что
неуверенность, привычки, недостатки и слабости - не отдельные проблемы, а, скорее,
симптомы чего-то более глубокого: когда представление о себе и самооценка не гармонируют с
окружающим миром. Согласно Суаре, "надо все поставить с ног на голову". Если научиться с
помощью воображения и других техник псевдогипноза "переустанавливать" основу личности,
то все станет на свои места.
Разумеется, тучные худели. Но большинство просто-напросто приспособили свои мысли и
представления к собственному телу, а не наоборот. Тупак Суаре перевернул все вверх
тормашками. Люди больше не переживали из-за внешности. Они с ней сроднились. Наверное,
впервые за всю историю американцы успокоились на свой счет. Косметика перестала
пользоваться спросом, универмаги пустовали. Дорогая парфюмерия подешевела и пылилась на
полках. Журнал "Джи-Кью" переключился на тему "как взлелеять счастье". Суровые модели
Калвина Кляйна стояли на улицах с плакатами "Думай о вечном".
К этому времени преимущество было явно на стороне Тупака Суаре. Под его натиском
первыми сдались социально-устремленные горожане (вся их жизнь держится на различных
модных придурях, а поскольку придури исчезли, они лишились опоры). По иронии судьбы,
благодаря медленному распространению книг провинция держалась дольше всех. Сотни
маленьких городишек жили как прежде, лишь смутно представляя себе переворот,
сотрясающий крупные центры. Чем прогрессивнее был город, тем быстрее он сдавал позиции.
Сиэтл пал почти сразу. Толедо же сотрясали только отзвуки бури - поначалу. Мода сдалась
без боя. Люди освободились из-под ее ярма. Или, если точнее, стали носить все подряд. Газеты
- те, что еще не закрылись, - назвали этот стиль "как попало", хотя, по правде говоря, это
был вовсе не стиль. А нечто противоположное. Надевали первое, что попалось в шкафу, что
оказалось под рукой. Любая ткань любого цвета на любой случай. В общем, ходили
практически в повседневной домашней одежде.
Центр моды перекочевал из городов в отдаленную провинцию. Американские модницы
потянулись в городки наподобие Верхней Калоши, штат Северная Дакота, и Хряк-Ривер, штат
Айдахо. Только там еще можно было встретить мужчину в одинаковых носках или
причесанную и накрашенную женщину. Такая глухомань и стала последним оплотом
американского инстинкта прихорашиваться.
В любом обществе покупателей книг - совсем немного. Но эта часть населения очень
влиятельна, в том-то и беда. Эти люди, которых писатель Робертсон Дэвис называл
духовенцией, читают ради удовольствия. Не профессиональные критики, ученые или студенты,
которые читают потому, что надо, а именно ценители книг как таковых. Настоящие читатели.
"Духовенция" - двигатель всех общественных переворотов, об этом знает любой удачливый
тиран. Толпа науськанных крестьян, сметающая старый порядок, - всего лишь миф;
настоящие революции затевают интеллигенты. Лишь когда прежний строй начинает рушиться,
появляются толпы с вилами, готовые на подвиги. "Гневная толпа" - это реактивная сила во
всех смыслах. Именно читатели провоцируют перемены в обществе - к лучшему или
худшему. Поэтому книга Суаре, взяв штурмом интеллигенцию, поразила самое сердце
общества. Или, точнее, голову.
Но это было только начало.
"Сутенир" наводнил рынок "сопутствующей продукцией" - комиксами, блокнотами с
цитатой на каждый день, календарями, аудиокнигами. Теперь послание Суаре дошло до совсем
другой группы людей - тех, кто не читает. Тут сыграли роль радиопередачи, публичные
чтения, дискуссионные группы книжных клубов, образовательные циклы, телевизионные
спецвыпуски, киберпространственные мультимедийные издания.
- Боже правый, - произнес Эдвин, осознав масштаб бедствия. - Это просто воздушный
десант!
Но при всем желании противостоять стихии было невозможно. Джинна не засунешь
обратно в бутылку, зубную пасту - в тюбик. Не убьешь чудовище, не прополешь сад от
триффидов. Творение Суаре и его бесчисленные коварные отпрыски повсюду запустили свои
щупальца. Страна Эдвину напоминала величественный особняк, гордый образец людского
тщеславия и показного потребления, обвитый лианами, которые постепенно душили его.
Америка превратилась - или превращалась - в Счастливию. В Бездумию. Валиум
Наций. По всей стране не осталось ни одного безопасного уголка. Даже в самом "Сутенир
Букс"...
- Черт возьми, Найджел, где твой поводок... то есть галстук? Ты отлично знаешь, как у
нас принято одеваться. - Мистер Мид выглядел крайне раздраженным.
В понедельник на обычную утреннюю планерку - как оказалось, последнюю в жизни
Эдвина - Найджел Симмс явился в выгоревшей серой безрукавке и желто-зеленых
тренировочных штанах.
В комнате для совещаний было мрачно и пусто. Мэй взяла выходной, сообщив, что хочет
побыть одна, большинство же сотрудников давно покинули издательство. Табличку "Ушел на
рыбалку" первым повесил Пол из отдела маркетинга. Многие последовали его примеру. В
"Сутенире" остался лишь костяк сотрудников, столь немногочисленный, что практикант Ирвин
быстро вырос до редактора отдела научной фантастики и тут же одобрил футуристический
роман под названием "Я - Адам, ты - Ева" (что малость подпортило эффектный конец, не
находите?).
Но не это важно. В области сбыта творилось что-то небывалое. Скоропостижно и без
предсмертных судорог скончались целые жанры. Вместе с центрами похудания и
косметологическими клиниками исчезли романы. (Подобно диетам, модным тенденциям и
липосакции, роман - сама концепция романа - основан на безответном желании. А как раз
оно постепенно исчезало.) Литературу по развитию бизнеса никто не покупал. Плохо шли
книги о путешествиях. Редко кто интересовался разделом "Кулинария".
А что же книги о спорте? Грезы болельщиков (в основном мужского пола) больше не
нуждались в воплощении профессиональными спортсменами, которые играли в детские игры
на искусственном покрытии. Книги о спорте списывали грузовиками. По всей стране
профессиональные команды боролись за выживание, падение посещаемости матчей отразилось
на продажах увесистых томов "Звезд футбола", "Легенд гольфа" и "Героев боулинга". При
этом, кстати, по всей стране стали больше заниматься спортом. Теперь во дворах просто
перекидывались мячиками, как на картинах Нормана Рокуэлла. Процветали игры без правил,
без структуры. Без смысла, без состязания. Болельщик с пеной у рта, помешанный на цифрах и
щедрой компенсации собственных недостатков, оказался на грани вымирания. Испуганные
команды сокращали бюджеты и одна за другой объявляли о банкротстве. Наряду с
профессиональными клубами гибель грозила и некогда прибыльному жанру спортивной
журналистики. Эвтаназия была лишь делом времени.
Зато нарасхват шли книги по садоводству. Как и биографии знаменитостей, но только
типа "Такой разный Тупак Суаре": подсевшие на низкопоклонство бывшие кинозвезды с тупой
радостью вещали о том, какой пустой и бессмысленной была их жизнь, пока они не "открыли"
рецепт счастья от Суаре. Эти сочинения, больше напоминавшие показания, а не биографии,
были всего лишь ничтожным проявлением мощи Тупака Суаре. Деньги лились в "Сутенир"
рекой, но практически весь доход так или иначе приносила книга "Что мне открылось на горе".
Даже надувательскую книгу мистера Мида о жареной свинине предусмотрительно
переименовали - теперь она называлась "Ешь свинину, будь счастливым! Рецепты Тупака
Суаре". Издательство превратилось в конвейерную ленту Тупака Суаре, оно вновь и вновь
комплектовало разнообразные "прозрения" и "космические принципы" в читательскую
наживку удобного размера. Не один разозленный конкурент ворчал, что издательству стоит
переименоваться в "Тупак-Букс". И это была горькая правда.
Продажа прав на книгу приносила больше дохода, чем вся продуктовая линейка
учебников. Великобритания приобрела права на издание "Что мне открылось на горе", и в
Соединенном Королевстве продажи уже ползли вверх. Послание Тупака заворожило канадцев
(как франко-, так и англоговорящих). Переводы печатались в немецких, французских,
итальянских, испанских типографиях. Готовились переводы на японский, корейский и
мандарин. Не отставали даже австралийцы.
Конечно, не все проходило гладко. Некоторые переводчики забросили работу на середине,
оставив после себя на разных языках советы "Уйти на рыбалку" и "Обрести блаженство". В
"Сутенире" сменилось четыре парижских переводчика, прежде чем французскую версию
отправили в типографию. Тем не менее продажа прав на книгу за рубеж оказалась
золотоносной жилой, гигантским источником денег. И деньги эти стекались отовсюду.
Бухгалтерия едва справлялась с таким потоком.
Учитывая все вышесказанное, можно предположить, что мистер Мид стал несказанно
счастливым человеком. Ничего подобного. По мере поступления радужных результатов продаж
он все больше и больше мрачнел.
Но что можно сказать об Эдвине, который сидит за столом совещаний, с легкой улыбкой
на губах, с хитрым насмешливым взглядом? Почему у него столь независимый вид? Разве не
должен с него лить градом пот? Разве не должен он ерзать на стуле? Ведь должен он хотя бы
понервничать в последний день своей жизни.
Неделя, которую дал ему веснушчатый социопат, истекала назавтра, но Эдвин не только
не изменил ситуацию (не сделал даже символической попытки) - наоборот, спрос на книгу
продолжал расти с еще более угрожающей скоростью. Прогнозы отдела маркетинга оказались в
корне ошибочными (как странно!). Продажи и не думали падать. Конвейер не останавливался,
отпечатанные книги загружали в машины. И это была лишь верхушка айсберга, который
подстерегал рассекающий волны т/х "Экономик", оркестр беспечно играл, а тучи сгущались...
Так почему же Эдвин де Вальв улыбался? Отчего смотрел на всех - между прочим, в
последний раз - с такой кроткой мечтательностью? Может, потому, что он, приговоренный к
смерти, примирился со своей судьбой? Или, как герой одного романа Камю, по
...Закладка в соц.сетях
