Жанр: Драма
Волхв
.... Я немного прополз по откосу на карачках; спуститься ниже
удалось бы лишь опытному альпинисту, да и то с помощью страховки.
Это противоречило всем законам физики. Она растворилась в воздухе. Я
взглянул, что творится на яхте. Шлюпку поднимают на борт, на палубу высыпало
человек десять - матросы и пассажиры; стройный корпус уже пришел в движение,
неспешно скользит в мою сторону, словно готовя заключительное мое публичное
поруганье.
Вдруг сзади кто-то театрально откашлялся. Я крутанулся на месте - и замер
от удивления. Посреди склона, ярдах в пятидесяти, из земли высовывались голова и
плечи Жюли. Она упиралась локтями в откос, а позади нее зловещим, кощунственным
нимбом чернел зазубренный круг. Но в лукавом лице ее ничего зловещего не
чувствовалось.
- Ты что-то потерял? Давай вместе поищем.
- Господи Иисусе.
Я подобрался ближе, остановился футах в шести, глядя сверху вниз на ее
улыбающуюся мордашку. Кожа ее заметно покоричневела - загаром Жюли сравнялась с
сестрой. Круг за ее плечами оказался железной откидной крышкой наподобие тех,
какими снабжены канализационные люки. Камни вокруг отверстия схвачены цементным
раствором. Жюли находилась внутри железной трубы, вертикально уходящей в толщу
утеса. От крышки тянулись вниз два стальных тросика - похоже, деталь какого-то
запорного механизма. Прикусив губу, Жюли поманила меня согнутым пальцем.
- "Заходи-ка, муха, в гости", - приглашает...(1)
Точнее не скажешь. На острове и вправду водился пау-
----------------------------------------
(1) Оборванная строка из стихотворения Мэри Хауитт (1799-1888) "Паучок и
муха".
[499]
чок, устраивавший по отмелям хитроумные туннельчики-ловушки; я не раз наблюдал,
как ребятня старается выманить оттуда хозяина. Внезапно Жюли переменилась в
лице:
- Уй, бедненький, что у тебя с рукой?
- Он разве не рассказал? - Участливо помотала головой. - Да ерунда. Все уже
зажило.
- Жуткое зрелище.
Выбралась на поверхность. Мы секунду постояли лицом к лицу, затем она
подалась ко мне, взяла мою оцарапанную руку в свои, осмотрела со всех сторон,
настойчиво заглянула мне в глаза. Я улыбнулся:
- Это что... Ты еще не знаешь, какую свистопляску он мне тут со вчерашнего
закатил.
- Я так и думала, что закатит. - Вновь уставилась на мою руку. - Не болит,
нет?
- Тут не в боли дело, а в хамстве. - Я кивнул на дыру. - Что это за
чертовщина такая?
- Немцы выкопали. Во время войны.
- О господи. Как я не сообразил!
Наблюдательный пункт... Кончису оставалось лишь замаскировать вход и
присыпать грунтом смотровые щели. Мы подошли к краю. В глубине трубы густела
темнота. Я различил лесенку, увесистые грузила на концах тросиков, сумрачный
клочок цементного пола на дне. Жюли нагнулась, хлопнула по крышке. Та мягко
опустилась вровень с землей, на бугристое кольцо камней, пригнанных друг к другу
плотно, будто кусочки змейки-головоломки. Со стороны ничего не заметно; разве
что, ступив на люк, поразишься, в какой странный узор сами собой сложились здесь
камешки, однако микроскопическую выпуклость крышки подошвой ни за что не
ощутишь.
- Глазам своим не верю, - сказал я, глядя на Жюли.
- Неужто ты решил, что я... - Не договорила.
- Каких-то полчаса назад он сообщил, что ты его любовница. И что мы с тобой
никогда больше не увидимся.
- Любовница?!
- Да, и Джун тоже.
Настал ее черед изумляться. С подозрением взглянула на
[500]
меня, словно ожидая подвоха, протестующе фыркнула.
- И ты ему поверил?! - Наконец-то я расслышал в ее голосе знакомую дрожь. -
Если поверил - я с тобой не вожусь.
Я не мешкая обнял ее, наши губы встретились. Поцелуй вышел кратким, но
вполне убедительным. Она нежно отстранилась.
- За нами, кажется, следят.
Я покосился на яхту и отпустил талию Жюли, но руки ее удержал в своих.
- А Джун где?
- Угадай.
- У меня угадайка сломалась.
- Мне сейчас пришлось-таки промять ноги. Чудесная получилась прогулка.
- Ты из деревни пришла? Из Гермесова дома?
- Мы туда еще в четверг въехали. Совсем рядом с тобой. Я просто извелась
вся.
- Так Морис...
- Сдал нам его до конца лета. - Рот до ушей. - Да, да. Я тоже сперва
подумала, не во сне ли я.
- Бог ты мой. А как же его новые опыты?
- Отложены. Раз вечером он вдруг ляпнул, что на них времени не хватит.
Вроде бы эксперимент переносится на будущее лето, хотя... - Повела плечиком.
Ради того, чтоб быть вдвоем, и потрудиться не грех. Я пристально взглянул на
нее.
- Не передумала? Останешься?
Стыдливо потупилась.
- А ты уверен, что в нормальной обстановке, безо всей этой романтики, мы
друг Другу не разонравимся?
- Я на дурацкие вопросы не отвечаю.
С улыбкой подняла глаза.
- Видишь, уже разозлился.
Яхта загудела. Взявшись за руки, мы обернулись к ней. Теперь она стояла
прямо напротив нас, ярдах в трехстах от берега. Жюли вскинула ладонь, помахала;
слегка замявшись, я последовал ее примеру. Вон Кончис и Джо, между ними
[501]
черная фигурка Марии. Они тоже нам замахали. Кончис что-то крикнул матросу на
мостике. Там расцвел султанчик дыма, бабахнул выстрел, взмыл в небеса черный
снарядик. Достиг высшей точки, лопнул. На лазурной тверди замерцала пригоршня
ярчайших, потрескивающих звезд; вторая, третья. Фейерверк в честь закрытия
сезона. Долгий вопль сирены, трепет машущих рук. Жюли забросала стоящих на
палубе воздушными поцелуями, я еще помахал. Стройный белоснежный корпус стал
забирать мористее.
- Он правда сказал, что я его содержанка?
Я дословно воспроизвел утренние намеки Кончиса. Жюли глядела вслед яхте.
- Ну и наглец.
- Да я понял, что это туфта. Ты ж его знаешь, картежника: врет и не
краснеет.
- Вот схлопочет по морде, небось покраснеет. Джун его в порошок сотрет,
попадись он ей. - С улыбкой обернулась ко мне. - Слушай-ка... - Дернула меня за
руку. - Я аппетит нагуляла.
- Покажи, где вы тут прятались.
- Ну, потом. Сперва давай перекусим.
Мы поднялись на гребень, к корзинке, и обосновались в тени сосны. Жюли
развернула сандвичи, я откупорил шампанское; бутылка успела нагреться, и часть
ее содержимого выплеснулась на землю. Впрочем, это не помешало нам выпить за
здоровье друг друга. Поцеловавшись, мы набросились на еду. По просьбе Жюли я
подробно описал вчерашние события, а затем и то, что им предшествовало - ночную
облаву, мое подложное письмо, где говорилось, что я болен...
- А мое письмо с Сифноса ты получил?
- Получил.
- Мы вообще-то подозревали, что твоя болезнь - очередной финт. Но Морис был
так обходителен с нами. Это наш взбрык подействовал.
Я спросил, чем они занимались на Крите и ближайших островах. Жюли
поморщилась:
- Загорали и дохли от скуки.
- Никак не возьму в толк, зачем ему понадобилась эта
[502]
отсрочка.
Жюли замялась.
- В прошлые выходные он попытался уговорить нас... ну, короче, чтобы Джун
тебя у меня отбила. Кажется, ему до сих пор жаль этой своей придумки.
- Ты сюда посмотри. - Дотянувшись до походной сумки, я вынул оттуда конверт
с деньгами; назвал ей сумму, признался, что не могу ее принять. Жюли заспорила с
полоборота:
- Ну что ты ломаешься! Ты их честно заработал, а от него не убудет. -
Улыбка. - Тебе ж надо как-то меня прокормить. Мой контракт разорван.
- Больше он вас деньгами не соблазнял?
- По правде - соблазнял. Либо ты и дом в деревне, либо полная выплата по
контракту.
- А Джун что выигрывает?
Хмыкнула.
- Ей голоса не давали.
- Панама у тебя потрясающая.
Мягкая, девчачья, с узкими полями. Жюли стянула ее с макушки и повертела в
руках, - ну в точности угловатая девчонка, которой впервые в жизни отвесили
комплимент. Я нагнулся к ней, поцеловал в щеку, обнял за плечи, привлек к себе.
Яхта уже отошла на две или три мили; вот-вот пропадет за восточной оконечностью
Фраксоса.
- Ну, а коренной вопрос? Так и остался без ответа?
- Ой, ты не представляешь. Наутро мы чуть не на коленях перед ним ползали.
Но это его второе условие. Или прежний бред продолжается, или мы никогда не
узнаем, зачем он был ему нужен.
- Вот если б выяснить, что тут творилось прошлым летом. И позапрошлым.
- Они тебе на написали?
- Ни словечка. - И добавил: - Хочу повиниться перед тобой. - Тут я
рассказал, как наводил о ней справки, и вытащил письмо из лондонского банка.
- Нехорошо это, вот что я тебе скажу, Николас. Ишь ты, не поверил! -
Закусила губу. - Джун тоже нехорошо
[503]
поступила, когда позвонила в Афины, в Британский совет, чтоб узнать, тот ли ты,
за кого себя выдаешь. - Я ухмыльнулся. - Десятку мне проспорила.
- Ты меня так дешево ценишь?
- Не тебя, а ее.
Я посмотрел на восток. Яхта скрылась из виду, пустынный простор обдавал
своим тихим дыханьем кроны сосен над головой, завитки волос Жюли. Я сидел,
прислонясь спиной к стволу, она притулилась сбоку. Плоть моя дрогнула блесткой
недавнего фейерверка, вспенилась выпитым до капли шампанским. Я взял Жюли за
подбородок, и мы слились в поцелуе; затем, не разнимая губ, легли рядом,
вытянулись в ажурной тени ветвей. Я вожделел ее, но не столь жадно, как раньше -
впереди ведь целое лето. Пока мне довольно и ладони меж спиной и блузкой,
довольно ее языка меж моими зубами. Она шевельнулась, легла сверху, вперекрест,
уткнулась носом мне в щеку. Молчание.
- Скучала? - прошептал я.
- Много будешь знать, скоро состаришься.
- Вот так бы ночи напролет, всю жизнь, всю жизнь.
- Ночь напролет не выйдет. Ты костлявый.
- Не вяжись к словам. - Я обнял ее крепче. - Скажи: да. Сегодня ночью - да.
Потеребила мою рубашку.
- Хорошо с ней было в постели? С австралийской подружкой?
Я мигом заледенел, глаза мои налились небом, голубеющим в сосновой хвое, в
горле зашевелилось признание... нет-нет, еще не пора.
- Про нее - в другой раз.
Ласково ущипнула меня.
- А я думала, ты уже все о ней рассказал.
- Почему ж спрашиваешь?
- Потому.
- Ну, почему?
- У меня вряд ли выйдет так... ну, ты понял.
Я изловчился, поцеловал ее макушку.
- Ты уже доказала, что гораздо ее талантливей.
[504]
Помолчала, точно я ее не убедил.
- Я еще ни разу ни с кем не спала по любви.
- Это не порок.
- Незнакомая территория.
- Будь как дома.
Опять помолчала.
- Почему у тебя нет брата. Он достался бы Джун.
- Она тоже не хочет уезжать?
- Немного побудет. - И шепнула: - Вот почему плохо быть двойняшками.
Пристрастия совпадают.
- Не думал, что вам нравятся мужчины одного типа. Чмокнула меня в шею.
- Нет, но этот вот тип нам обеим нравится.
- Она просто подначивает тебя.
- Ты, верно, жалеешь, что не пришлось разыгрывать "Сердца трех".
- Да уж, зубами скриплю от обиды.
Еще щипок, почувствительней.
- А если честно?
- Ты иногда ведешь себя как ребенок.
- Я и есть ребенок. Моя кукла, моя!
- Возьмешь сегодня куклу к себе в постель?
- Кровать односпальная.
- Значит, там не хватит места для ночной рубашки.
- Я тут научилась обходиться без нее.
- Не буди во мне зверя.
- Это во мне зверь просыпается. Когда лежу без ничего и представляю, что ты
рядом.
- И что я делаю?
- Пакости всякие.
- Например?
- Я о них не словами думаю.
- Ну, хоть грубый я или ласковый?
- Разный.
- Ни про одну пакость не расскажешь?
Помявшись, прошептала:
- Я убегаю, а ты меня ловишь.
- А потом что? - Молчание. Я провел ладонью по ее
[505]
спине. - Кладу через колено и лупцую по попе?
- Начинаешь поглаживать, тихонечко, тихонечко.
- Чтоб не напугать? Ты ведь ни с кем не спала по любви.
- Ага.
- Дай я тебя раздену.
- Сперва придется отнести меня в деревню на закорках.
- Сдюжу как-нибудь.
Оперлась на локоть, нагнулась, поцеловала меня, улыбнулась слегка.
- Ночью. Честное слово. Джун все для нас приготовит.
- Давай спустимся в ваше убежище.
- Там страшно внутри. Как в склепе.
- Мы скоренько.
Заглянула в глаза, точно ни с того ни с сего собралась меня отговаривать;
затем улыбнулась, встала, протянула мне руку. Мы спустились по осыпи до середины
склона. Жюли наклонилась, надавила на один из камешков; зазубренная крышка
откинулась, приглашая нас в зияющий люк. Жюли повернулась к нему спиной, стала
на колени, вытянула ногу вниз, нашаривая первую перекладину лестницы, и начала
спуск. Вот ее запрокинутое лицо уже смотрит на меня с пятнадцатифутовой глубины.
- Осторожней. Там ступеньки сломаны. Я полез к ней. В трубе было как-то
тесно и неуютно. Однако внизу, напротив лесенки, обнаружилось квадратное
подземелье, примерно пятнадцать футов на пятнадцать. Я еле различил двери,
прорезанные в боковых стенах, а в обращенной к морю - задраенные апертуры щелей,
пулеметных ли, смотровых. Стол, три деревянных стула, крохотный буфет. Воздух
тяжелый, затхлый; должно быть, это запах самой тишины.
- У тебя спичек нет?
Жюли достала откуда-то походный фонарь; я зажег его фитилек. Левую стену
украшала неумелая роспись - пивной погребок, шапки пены на глиняных кружках,
грудастые подмигивающие девчата. Блеклые ошметки краски свидетельствовали, что
первоначально фреска была цветной, но теперь на штукатурке уцелел лишь ее серый
контур. Он казался
[506]
древним, точно стенные росписи этрусков; след цивилизации, безвозвратно канувшей
в небытие. На правой стене картинка была не такая бездарная: уходящая вдаль
улица некоего австрийского города... вероятно, Вены. Похоже, правильно выстроить
перспективу художнику помог Антон. Боковые двери формой напоминали те, что
проделывают в корабельных переборках. На каждой по увесистому замку.
- Вот там была наша комната, - кивком указала Жюли. - А в другой спал Джо.
- То еще местечко. Ну и запах.
- Мы его прозвали Норой. Знаешь, как пахнет в лисьей норе?
- А почему двери заперты?
- Понятия не имею. Они никогда не запирались. Наверно, кто-нибудь на
острове тоже знает про наблюдательный пункт. - Криво усмехнулась. - Ты ничего не
потерял. Там просто одежда. Кровати. И росписи, такие же кошмарные.
Свет фонаря выхватывал из мрака ее лицо.
- Ты храбрая девушка. Не боялась тут ночевать.
- Нас аж трясло. Столько квелых, несчастных мужиков. Сидели себе тут
взаперти, света белого не видя. Я тронул ее за руку.
- Ладно. Посмотрели - и будет.
- Фонарь потушишь?
Я привернул фитиль, и Жюли устремилась вверх по лесенке. Стройные,
обтянутые синим икры, блистающий свет над головой. Я выждал у подножья лестницы,
чтобы не ткнуться в ее каблук, и полез следом. Вскидывая глаза, я видел подошвы
туфель Жюли.
Вдруг она закричала:
- Николас!
Кто-то - один или двое - выскочил из-за поднятой крышки и ухватил Жюли за
запястья. Ее рывком вытянуло, выдернуло из трубы, как пробку, и отбросило прочь
- она успела кое-как брыкнуть ногой, пытаясь зацепиться за тросики запорного
механизма. Снова позвала меня, но ей зажали рот; шорох камешков сбоку от люка. Я
молнией преодолел оставшиеся ступеньки. На долю секунды в отверстии мель[507]
кнуло чье-то лицо. Молодой блондин, стриженный ежиком, - матрос, которого я
видел утром у виллы. Заметив, что от верха меня отделяют еще две перекладины, он
поспешно захлопнул люк. Грузила рассерженно забарабанили по металлической
обшивке на уровне моих щиколоток. Очутившись в кромешной тьме, я заорал:
- Бога ради! Эй! Минуточку!
Изо всех сил надавил плечом в крышку. Та едва-едва подалась, будто сверху
на ней сидели или стояли. А со второго жима ее и вовсе заклинило. В трубе было
слишком тесно, чтоб упереться половчее.
И все-таки я поднатужился в третий раз; потом замер, прислушался. Полная
тишина. Я последний раз толкнулся в крышку, махнул рукой и слез обратно на дно.
Чиркнул спичкой, вновь зажег походный фонарь. Подергал ручки тяжелых дверей. Те
были неприступны. Я настежь распахнул дверцы буфета. Там имелось столько же
посуды, сколько смысла - в том, что произошло минуту назад: ноль. Злобно ворча,
я вспомнил отплытие Кончиса. Этакая фея-крестная из сказки: разудалое прощанье,
салют, бутылка "Крюга". Дворцовые празднества завершились. Вот только
свихнувшийся Просперо ни за какие коврижки не выпустит Миранду из лап.
Стоя у подножья лесенки, я кипел от ярости, тщась постигнуть заячьи петли
безжалостного старца, расшифровать сочиненный им палимпсест. Пресловутый "театр
без зрительного зала" - чушь, эта фраза ничего не объясняет. Без зрителей ни
одному актеру (или актрисе) не обойтись. Возможно, в своих действиях он отчасти
и руководствуется некой театральной концепцией, но, пользуясь его собственным
выражением, "домашний спектакль - всего лишь метафора.". Что ж получается? Речь
идет о новой, непостижимой философии - о метафоризме? Похоже, он воображает себя
профессором умозрительного переносного факультета, Эмпсоном(1) случайных
сплетений. Наконец голова моя загудела
----------------------------------------
(1) Скорее всего, имеется в виду Уильям Эмпсоп - поэт, критик, автор
редактировавшегося Ф. Р. Ливисом журнала "Скрутини" - органа "кембриджской
школы" литературоведения, требовавшей от литературных произведений прежде всего
внятности содержания.
[508]
от умственных потуг, а в итоге зона неопределенности только расширилась.
Накрыла, кроме Кончиса, и Жюли, и Джун. Взять хотя бы дни, когда Жюли
прикидывалась шизофреничкой. Прикидывалась? Да-да, все было рассчитано заранее,
меня обрекли на вечную жажду, на вечную муку, меня дразнили, как боги дразнили
Тантала. Но разве может девушка так живо играть любовь - а я точно въяве ощущал
на себе ее поцелуи, вновь слышал ее неприкрыто страстный, настойчивый шепот, -
ни капли ни любя? Если она и вправду не страдает умственным расстройством, если
не убеждена подсознательно, что вольна предать свои прежние обеты?
И человек, называющий себя врачом, смотрит на все это сквозь пальцы!
Чудовищно.
После получаса безуспешных попыток крышка люка нехотя поддалась моему
нажиму. Раз, два, три, - я вновь на воле. Море и лес совершенно пустынны. Я
взобрался на гребень, чтобы расширить обзор. Ясное дело, ни души. В алеппских
соснах хозяйничал ветер, ровный, высокомерный, неземной. Клок белой бумаги,
обеденная обертка, лениво колыхался на смилаксовых колючках ярдах в пятидесяти
от меня. Корзинка и сумка лежали там, где мы их оставили; розовая панама - там,
куда ее положила Жюли.
Через две минуты я добрался до виллы. Тут с моего ухода ничего не
изменилось; ставни все так же заперты. Я заспешил по колее к воротам. И здесь,
как и в первый приход, в глаза мне бросилась подсказка-самоделка.ДЖОН ФАУЛз
ВОЛХВ
Вторая редакция романа с предисловием автора
Перевел с английского Борис Кузьминский
Фаулз Дж. Волхв, М.: Независимая газета, 1993
В квадратных скобках [] номер страницы.
Номер страницы предшествует странице.
В круглых скобках () номера подстраничных примечаний автора.
[508]
57
Точнее, две подсказки.
Они свисали с сосновой ветки неподалеку от ворот, на середине колеи, футах
в шести над землей, покачивались на ветерке, беззлобные и праздные, вскользь
тронутые солнцем. Кукла. И человеческий череп.
Череп - на черном шнурке, продетом в дырочку,
[509]
бережно просверленную в затылочной кости, кукла - на белом. Петля охватывала ее
шею. Повешена во всех смыслах слова. Дюймов восемнадцати ростом, грубо
вырезанная из деревяшки и покрашенная черным, с впопыхах процарапанными ухмылкой
и зенками. Единственное одеяние - привязанные к лодыжкам пучки белой шерсти.
Кукла изображала Жюли и подразумевала, что Жюли - это зло, что под белой
оболочкой безгрешности в ней таится чернота.
Перекрутив шнурок, я пустил череп вертеться в воздухе. В глазницах метались
тени, челюсти мрачно скалились по сторонам.
Увы, бедный Йорик.
Выпотрошенные сестры.
Или Фрейзер, "Золотая ветвь"? Вспомнить бы, что там написано. О чучелах,
которые вешали в запретных кущах.
Я осмотрелся. Откуда-то за мной наблюдают. Но вокруг - ни шевеленья.
Сухостой на прямом солнце, кустарник в бездыханной тени. И вот снова жуть, жуть
и тайна нахлынули на меня. Ветхий невод действительности, этот лес, этот свет.
Безмерное пространство пролегло меж родиной и мною. Истинное расстояние по карте
не измеришь.
Ты в лучах солнца, ты на древесной аллее. И куда ты ни глянешь - все
проложено тьмой.
Тою, что пребывает безымянно.
Череп и его женушка подпрыгивали на ветряных перекатах. Блюдя их тайный
союз, я поспешил прочь.
Догадки опутывали меня, будто лилипутские канаты - Гулливера. В сердце
саднила единая боль, единая горечь - Жюли; и в сердце, и в мире. В школу я брел
как пышущий местью воитель исландских саг, но при этом лелеял мизерную надежду,
что Жюли уже там, ждет меня. Распахнул дверь настежь - настежь распахнул дверь
своей пустой комнаты. Пойти, что ли, к Димитриадису, вытрясти из него всю
правду? силком повести на очную ставку с естественником? Или лучше сразу
отправиться в Афины? Я снял чемодан с верхней полки платяного шкафа, но вдруг
передумал. Нельзя
[510]
пренебрегать тем, что до конца семестра осталось целых две недели; две недели,
на протяжении которых нас с Жюли можно еще вдоволь помучить. Или меня одного.
В конце концов я направил стопы в деревню, прямиком к дому у церкви. Ворота
отворены; к крыльцу через лимонную и апельсинную гущу ведет булыжная дорожка.
Дом небольшой, но довольно нарядный: портик с пилястрами, на окнах причудливые
наличники. Тень дрожала на беленом фасаде, сообщая ему оттенок, каким было
окрашено в зените вечернее небо, только пожиже. Не успел я добраться до конца
сумрачного и прохладного коридора фруктовых деревьев, как из парадной двери
появился Гермес. Взгляд его заметался по сторонам, словно ему не верилось, что я
пришел один.
- Барышня тут? - спросил я по-гречески. Он воззрился на меня и обалдело
развел руками. Я нетерпеливо продолжал: - А другая барышня, ее сестра?
Вскинул голову. Нет.
- Где же она?
Села на яхту. После обеда.
- Откуда ты знаешь? Тебя тут не было.
Жена сказала.
- Уплыли с г-ном Конхисом? В Афины?
- Нэ. - Да.
Завернув за восточный мыс, яхта вполне могла ненадолго пристать в гавани;
Джун, похоже, удалось заманить на борт без лишнего шума, сообщив ей, что мы с
Жюли уже там. А может, с ней обо всем договорились заранее. Я смерил взглядом
Гермеса, отстранил его и вошел.
Просторная прихожая, нежаркая и пустая; на одной стене - великолепный
турецкий ковер, на другой - облупившийся герб, каких множество на английских
надгробьях. В приоткрытую дверь направо виднелись контейнеры с холстами из
Бурани. На пороге топтался мальчуган, - видимо, один из сыновей Гермеса.
Погонщик что-то буркнул ему, и парень, важно поведя карими глазами, удалился.
- Чего вам надо? - сказал мне в спину Гермес.
- Где комнаты девушек?
[511]
Поколебавшись, ткнул пальцем наверх. Казалось, он совершенно раздавлен
происходящим. Я взбежал по лестнице. От площадки второго этажа в оба крыла
уходили одинаковые коридоры. Я обернулся к Гермесу, шедшему за мной по пятам.
Тот вновь заколебался; вновь вытянул палец. Дверь справа. Я очутился в жилой
комнате с типичной для Фраксоса меблировкой. На кровати покрывало с народным
орнаментом, паркетный лакированный пол, комод, элегантное кассоне, акварельные
наброски деревенских улиц. Старательно стилизованные картинки напоминали
суховатые штудии в искусстве перспективы и, хоть и не были подписаны, скорее
всего принадлежали кисти того же Антона. Ставня окна, выходящего на запад, на
три четверти длины задвинута и закреплена шпингалетом. На длинном подоконнике
стоял запотевший канати, кувшин из пористой глины, какие в Греции помещают на
сквознячке, чтобы охладить воду и заодно освежить воздух в комнате. На крышке
кассоне - букет жасмина и свинцовок в вазочке с молочно-бежевым узором. Милый,
незатейливый, гостеприимный интерьер.
Я отодвинул ставню, чтобы усилить освещение. Гермес мялся в дверях,
настороженно наблюдая за мной. Снова спросил, чего мне надо. Отметив, что
поинтересоваться, где Жюли, он не решается, я пропустил вопрос мимо ушей. Мне
даже хотелось, чтоб он применил ко мне силу, ибо телесное напряжение требовало
какой-то разрядки. Он, однако, не двигался с места, и мне пришлось вымещать
злобу на комоде. Там я не отыскал ничего, кроме одежды и - в глубине одного из
ящиков - набора туалетных и косметических принадлежностей. Махнув на комод
рукой, я огляделся. Дальний угол отгораживала занавеска на косой перекладине.
Отдернув ее, я уткнулся в висящие рядком платья, юбки, летний плащ. Вот розовое
платье, которое было на Жюли в тот воскресный день, когда я "узнал всю правду";
вернее, то, что принял тогда за правду. На полу за шеренгой обуви похилился у
стенки чемодан. Я схватил его, шлепнул на кровать, для очистки совести проверил
замки. Против ожидания, чемодан не был заперт.
Опять шмотки: пара шерстяных джемперов, теплая тви[512]
довая юбка - летом в Греции все это ни к чему; две сумки на длинной ручке,
местного производства, новехонькие, даже ценники не оторваны - словно куплены
кому-то в подарок. На дне - несколько книг. Изданный до войны путеводитель по
Греции, страницы переложены открытками с фото классических архитектурных
сооружений и скульптур. На обороте пусто. Роман Грэма Грина. Американская
книжонка о колдовстве; вместо закладки - конверт. Оттуда выпала карточка с
типографским текстом. Приглашение на выпускной вечер, состоявшийся неделю назад
в Лондоне, в той самой школе, где Жюли, по ее словам, работала. Письмо переслали
в Бурани из Серн-Эббес, с ее дорсетского местожительства, почти месяц тому. И
наконец, антология "Палатин"(1). Я раскрыл титульный лист. "Джулия Холмс,
Джертон". На полях мелким почерком Жюли кое-где вписаны переводы стихов на
английский.
- Что вы ищете? - выдавил из себя Гермес.
- Ничего, - пробормотал я. В душу закралось подозрение, что Кончис орудует
людьми по принципу шпиона-резидента: подчиненным не полагается знать того, что
не входит в их компетенцию... вот Гермес почти ничего и не знал; в лучшем случае
его предупредили, что я могу заявиться с недовольным видом, а он должен меня
задобрить. Оторвавшись от чемодана, я обернулся к погонщику.
- А комната другой барышни?
- Там пусто. Она все свои вещи забрала.
Я заставил его показать мне и комнату Джун. Она располагалась по соседству
и обставлена была точно так же. Правда
...Закладка в соц.сетях
