Жанр: Драма
Волхв
... на острове Фраксос 30 сентября - 2 октября
1943 г.
Перевернул страницу.
[484]
Утром 29 сентября 1943 года четверо рядовых с наблюдательного пункта № 10,
округ Арголида, размещенного на мысу под названием Бурани, южный берег острова
Фраксос, сменившись с караула, попросили разрешения искупаться. В 12.45...
- Прочтите последний абзац, - посоветовал Кончис.
Клянусь Господом и всем святым, что события изложены мною точно и правдиво.
Я наблюдал все это собственными глазами и ни разу не вмешался. За это выношу
себе смертный приговор.
Я отложил рапорт.
- Образцовый немец.
- Нет. Вы считаете, самоубийца может служить кому-то образцом? Не может.
Отчаянье - недуг не менее пагубный, чем тот, каким был поражен Виммель. - Я
вдруг припомнил Блейка, - кажется, так: "Нам легче дитя в колыбели убить, чем
несытую страсть успокоить". Этой цитатой я в свое время частенько дразнил себя и
окружающих. Кончис продолжал: - Будьте последовательны, Николас. Либо вы
присоединяетесь к вожаку, к убийце, который умел выговаривать только одно слово,
но слово важнейшее, - либо к Антону. Или вы оглядываетесь вокруг - и приходите в
отчаяние. Или приходите в отчаяние - и оглядываетесь вокруг. В первом случае вы
накладываете руки на собственное тело; во втором - на душу.
- Но ведь могу же я пожалеть его?
- Можете. Однако должны ли?
Для меня разговор о самоубийстве был разговором об Алисон; я понял, что
давно уже сделал выбор. Я жалел ее, и незнакомого немца, чье лицо смотрело на
меня с любительского экранчика, жалел тоже. А может, и восхищался ими; белая
зависть к опередившим тебя на дороге судьбы: они вкусили такого отчаяния, что
оглядываться вокруг уже не потребовалось. Наложить руки на душу свою? Это мне
суждено?
[485]
- Да, - сказал я. - Ведь он был так беспомощен.
- Значит, вы больны. Вы существуете за счет смерти. А не жизни.
- Это зависит от ракурса.
- Нет. От ваших убеждений. Ибо история, которую я рассказал, символизирует
метанья Европы. Вот что такое Европа. Полковники Виммели. Безымянные мятежники.
И Антоны, что разрываются меж теми и другими, а затем, все проиграв, кончают с
собой. Будто дети.
- А если иначе я не могу?
Молча окинул меня взглядом. Я полной мерой ощутил его волю, его лютость,
бессердечье, его досаду на то, что я так глуп, так нерешителен, так себялюбив.
Его ненависть не ко мне лично - нет, ко всему, что, как он думал, во мне
воплощено: вялость, вероломство, английскость. Он точно жаждал переделать весь
мир; и не мог; и мучился собственным бессилием; и понимал, что ему не дано
принять или отвергнуть вселенную; дано лишь принять или отвергнуть меня,
ничтожный сколок вселенной.
Я не выдержал его взгляда.
- Итак, по-вашему, я - второй Антон. Это-то вы и хотели мне внушить?
- Вы - человек, который не сознает, что такое свобода. Хуже того: чем
глубже вы ее осознаете, тем меньше ею обладаете.
Очередной парадокс, очередной орешек.
- Вы раскусили меня и поняли, что полагаться на меня не стоит?
- Что на вас не стоит тратить время. - Взял со стола папку. - По-моему,
давно пора спать.
- Нельзя так с людьми обходиться, - сказал я сварливо. - Точно они -
сельчане, которых приговорили к расстрелу затем лишь, чтоб вы основали на этом
очередное учение о свободе воли.
Встав, он посмотрел на меня сверху вниз.
- Это те, кто понимает свободу так, как вы сейчас изложили, становятся
палачами.
Я боролся с навязчивой мыслью об Алисон.
[486]
- Почему вы так уверены, что видите меня насквозь?
- На это я не претендую. Мой вывод исходит из той посылки, что сами вы себя
насквозь никогда не увидите.
- Нет, ну скажите, вы честно считаете себя богом?
Самое жуткое, что он не ответил; посмотрел так, словно предоставлял мне
самому решать - да или нет. Я аж фыркнул, давая понять, что я на сей счет думаю,
и продолжал:
- И что мне теперь прикажете делать? Собирать манатки и отправляться в
школу?
Неожиданно это его осадило. Он немного помедлил с ответом - красноречивое
замешательство.
- Как хотите. На утро намечен небольшой обряд прощанья. Однако без него
можно обойтись.
- Ага. Ладно. Такую возможность упускать жаль. Он внимательно, с высоты
своего роста, изучил мою отчаянную улыбку, сухо кивнул.
- Доброй вам ночи. - Я отвернулся; удаляющиеся шаги. Но у порога концертной
он запнулся: - Повторяю. Никто не появится.
Я и на это ухом не повел, и Кончис скрылся в доме. Да, он говорит правду:
никто не придет; и тем не менее на моих губах проступила улыбка, невидимая во
мраке колоннады. Угроза моего немедленного ухода, конечно, напугала его, хоть
виду он не подал; заставила изобрести очередную суетливую приманку, повод
задержаться до утра. А утром меня ждет испытанье, неведомый ритуал, открывающий
доступ к сердцу лабиринта... а уж моя уверенность, что девушки на яхте, только
окрепла. Шеренга, так сказать, вскинула автоматы, но на сей раз приговор всетаки
отменят, в последний миг отменят. Ведь чем упорней он станет теперь
отлучать меня от Жюли, тем плотнее совпадет с Виммелем внутренне... а Кончис же
далеко не Виммель; просто свойства его натуры таковы, что ее благосклонность
отливается в форму жестокости.
Я выкурил сигарету, другую. Стояла страшная духота; спертая ночь глушила
все звуки. Недозрелый месяц завис над планетой Земля, мертвый - над умирающей. Я
встал из-за стола, неспешно пересек гравийную площадку, по пляжной тропке
спустился к скамье.
[487]
Нет, не такого финала я ждал - каменный гость у дверей Балагана. Но и
Кончису невдомек, сколь важен для меня такой финал, именно такой. Он успокоился
на том, что счел мою свободу свободой потакать личным прихотям, вспышкам
мелочной гордыни. И противопоставил ей свободу, ответственную за каждое свое
проявление; нечто куда более древнее, чем свобода экзистенциалистов, -
нравственный императив, понятый скорее по-христиански, нежели с точки зрения
политикана или народоправца. Я перебрал в уме события последних лет моей жизни с
их борьбой за личную независимость - болезнью, поголовно сразившей всех моих
сверстников, что сбросили с плеч уставной быт и компромиссы военной поры; с
нашим бегством от обществ, от наций - бегством в самих себя. И я вдруг осознал,
что дилемма Кончиса, выбор, вставший перед героем рассказанной им истории, мне
не по зубам; что от этого выбора не убережешься, объявив себя жертвой эпохи,
самим временем вылепленной на эгоистический лад, - точнее, осознал, что беречься
от этого выбора я уже не вправе. Тавром на плечо, вурдалаком в загривок - старик
вбуравил мне лишнюю заботу, тягостное знанье.
И опять Алисон, а не Жюли явилась мне в серых безмолвных прогалах ночи.
Глядя в морскую даль, я давил в себе навык воспринимать ее как девушку, до сих
пор живущую (пусть даже в одной лишь памяти людской), до сих пор мерцающую в
"теперь", вдыхающую воздух "теперь", подвижную и деятельную, - и постигал уменье
думать о ней как о пригоршне развеянного по ветру пепла; как о порванном звене,
сломанной ветке эволюции, вечной лакуне бытия, о структуре, некогда сложной, но
тающей, тающей, миновавшей бесследно, - лишь черточка копоти на чистом листке.
Как о душе, недостойной стенаний; само это слово старомодно и напыщенно, им
пользовались Браун и Харвей(1); но прав Джон Донн - ее небытие умаляет мое
бытие(2), и никуда
----------------------------------------
(1) Джеймс Харвей (1714-1758) - религиозный эссеист, деятель методистского
движения.
(2) Имеются в виду слова Джона Донна: "Смерть каждого человека умаляет и
меня, ибо я един со всем человечеством".
[488]
мне от этого не спрятаться. Всякая смерть - неизлечимая рана для жизненной
полноты; всякая смерть - неутолимая боль, неизгладимый грех, неизбывная горечь;
искрящийся локон на ладони скелета.
Я не молился за упокой, ибо молитвы тщетны; я не оплакивал - ни ее, ни
себя, - ибо дважды оплакивают одно и то же лишь экстраверты; но, окутанный
ночным безмолвием, неимоверно враждебным и человеку, и верности его, и любви,
просто помнил о ней, помнил, помнил о ней.
55
Десять утра. Проспал! Я сорвался с постели, наспех побрился. Где-то внизу
заколачивали гвозди, переговаривались два голоса - женский, похоже, Марии. Но
когда я спустился под колоннаду, там было пусто. У стены стояли четыре
деревянных контейнера. Три из них - плоские; для картин. Я сунулся обратно в
концертную. Модильяни исчез; исчезли миниатюры Родена и Джакометти; а в двух
других ящиках - полотна Боннара, висевшие на втором этаже, догадался я. При виде
того, как демонтируют "декорацию", мои ночные надежды быстро улетучились. Я с
ужасом заподозрил, что вчера Кон-чис вовсе не шутил.
Мария принесла кофе. Я ткнул пальцем в контейнер.
- В чем дело?
- Фигуме. - Уезжаем.
- О кирьос Конхис?
- Та элти.
Сейчас придет. Я отпустил ее с миром, выхлебал чашку кофе, потом другую.
Чистый ветер, утро в духе Дюфи - сплошь трепет, мельканье, упругий колорит. Я
подошел к краю площадки. А-а, яхта ожила, на палубе возятся какие-то люди, но
женщин среди них, кажется, нет. Тут я обернулся к дому. Под колоннадой, будто
выжидая, пока я вдоволь налюбуюсь, стоял Кончис.
Вырядился он абсолютно некстати, словно на карнавал.
[489]
Ну точь-в-точь деляга с претензиями на духовность: черный кожаный кейс,
синий летний костюм, бежевая рубашка, неброский галстук-бабочка в горошек. В
Афинах этот наряд был бы уместен, а на Фраксосе - смешон... да и нужен-то - ведь
плавание займет часов шесть, и переодеться он сто раз успеет - затем лишь, чтобы
подчеркнуть, что сердцем он уже далеко отсюда. Встретил он меня неласково.
- Давно пора отправляться. - Взглянул на часы - не помню, чтоб он нацеплял
их раньше. - Завтра в это же время мне надо быть в Париже.
Ветер зашелестел в лоснящихся, сочных, стеклянных пальцах пальм. Последний
акт игрался в ускоренном темпе.
- Торопитесь опустить занавес?
- В настоящем спектакле занавеса не бывает. Как только его доиграют, он
принимается играть сам себя. Мы обменялись взглядами.
- А девушки?
- Возьму их с собой в Париж. - Сдержавшись, я скорчил ироническую гримасу.
- Вы очень наивны, - сказал он.
- Почему это?
- Потому что думаете, что богатым надоедают куклы.
- Жюли и Джун не куклы. - Он хмуро улыбнулся, а я со злобой продолжал: -
Больше вы меня не облапошите.
- По-вашему, ум и вкус, не говоря уж о красоте, не продаются? Глубоко
ошибаетесь.
- Ну тогда наложницы не больно-то вам преданы. Мои наскоки его только
забавляли.
- Состаритесь - поймете, что плотская неверность ничего не решает. Я
покупаю их внешность, их общество, их уменье вести беседу. А не их тела. В моем
возрасте с этим проще.
- Вы что ж, хотите, чтоб я и вправду...
Оборвал меня:
- Я знаю, что у вас на уме. Что я запер их где-нибудь в каюте. Под замок
посадил. Что ж, после всей ахинеи, какую мы тут вам нагородили, ничего
удивительного. - Покачал головой. - В прошлые выходные мы с вами не
[490]
виделись по очень простой причине. Лилии нужно было время, чтобы обдумать,
предпочтет ли она стать женою нищего и, как я полагаю, бездарного учителишки, -
или останется там, где денег больше и жизнь веселей.
- Если она такая, как вы изображаете, - чего ж ей зря колебаться?
Скрестил руки на груди.
- Да, она колебалась, - коли это льстит вашему самолюбию. Но под конец у
нее хватило ума понять: долгие, унылые, расчисленные годы - слишком дорогая
плата за утоленье мимолетной телесной привязанности.
Я ненадолго умолк, отставил чашку.
- Лилия? А другую вы, кажется, Розой обозвали?
- Вчера вечером я все вам растолковал.
Поглядев на него, я вынул бумажник, отыскал там письмо из банка Баркли и
сунул ему. Листочек он взял, но едва обратил на него внимание.
- Фальшивка. Вы уж простите.
Я выхватил у него письмо.
- Г-н Кончис, мне надо увидеться с обеими девушками. Я ведь знаю, под каким
предлогом вы их сюда заманили. Полиции будет чем поживиться.
- Да, только афинской полиции. Ибо девушки в Афинах. Приеду, расскажу им, в
чем вы тут собрались меня обвинять - смеху будет!
- Ни единому слову не верю. Они на яхте.
- Ну давайте поднимемся на борт, давайте. Раз вам так хочется. Ищите где
пожелаете. Допрашивайте матросов. Перед отплытием мы высадим вас на берег.
Возможно, блефует, - но мне вдруг показалось, что нет; да и под замок их
сажать он сообразил бы не на яхте, а подальше от чужих глаз.
- Хорошо. Вы убедили меня, что не способны на такую глупость. Но дайте
только до деревни добраться, - я напишу в британское посольство и все им выложу.
- Не думаю, что они придут в восторг. Когда выяснят, что какой-то горевлюбленный
жаждет использовать их авторитет в своих целях. - И быстро, точно
застеснявшись
[491]
нелепости собственной угрозы, продолжил: - А теперь вот что. Два члена труппы
хотят с вами попрощаться. - Отошел к углу колоннады.
- Катрин!
Повернулся ко мне.
- Мария, естественно, далеко не простая греческая крестьянка. - Но я не дал
сбить себя с толку. И опять набросился на него:
- Кроме всего прочего, у Жюли... даже если вы сказали о ней правду...
хватило бы смелости сообщить мне все это самой.
- Подобные сцены характерны для старой драматургии. Для новой - нет.
- К новой драматургии Жюли не имеет отношения.
- Может, как-нибудь потом вы с ней и повстречаетесь. Вот тогда и
предавайтесь своим мазохистским утехам.
Нашу перебранку прервало появление Марии. Все та же морщинистая старушка;
но одета в элегантный черный костюм с позолоченной гранатовой брошью на
отвороте. Чулки, туфли с зачатками каблуков, немного пудры и румян, губная
помада... ни дать ни взять зажиточная шестидесятилетняя хозяйка, каких часто
видишь на центральных улицах Афин. Она остановилась передо мной, слабо улыбаясь:
сюрприз, фокус с переодеванием. Кончис сухо посмотрел на меня.
- Это мадам Катрин Атанасулис, ее амплуа - роли крестьянок. Давняя моя
помощница.
Он бережно поддержал ее за локоть, и она подошла ближе. Неловко развела
руками, словно сожалея, что так нагло меня обманывала. Я посмотрел на нее -
холодно, в упор: комплиментов ты не дождешься. Протянула руку. Я не шевельнулся.
Помедлив, старательно присела.
- Les valises? - спросил Кончис.
- Tout est pret. - Она не сводила с меня глаз. - Eh bien, monsieur.
Adieu(1).
Ретировалась столь же достойно, как появилась. Меня понемногу одолевало
ошеломление, а от него и до отчаяния
----------------------------------------
(1) Вещи уложили? - Все готово... Ну что ж, мсье. Прощайте (франц.).
[492]
недалеко. Я знал: Кончис врет; но врал он до того вдохновенно, до того
мастерски... не давая мне передохнуть, повернулся к гравийной площадке.
- Ладно. Вон идет Джо. Мы это называем дсзинтоксикацией.
С пляжа по тропе поднимался негр в модном костюме кофейного цвета, в
розовой рубашке, в галстуке, в темных очках. Завидев нас, помахал рукой и
направился через площадку; Кончису улыбнулся широко, мне - уголком рта, как от
сердца оторвал.
- Это Джо Харрисон.
- Салютец.
Я не ответил. Он покосился на Кончиса, протянул мне руку.
- Извини, приятель. Шеф так распорядился.
Он не из Вест-Индии - из Америки. И эту руку я как бы не заметил.
- Старались вы вовсю.
- Ах, ну да, да, - все мы, черномазые, только что с дерева слезли.
Обзывайте нас евнухами, нам это божья роса. - Он говорил беззаботным тоном,
будто не придавал нашей недавней стычке никакого значения.
- Я не хотел вас обидеть.
- Ладно, проехали.
Мы настороженно посмотрели друг на друга, и он обернулся к Кончису:
- Сейчас заберут вещи.
- Еще кое-что наверху есть, - сказал Кончис. И мы с Джо остались вдвоем. По
тропе поднялись матросы, четверо или пятеро, в синих фуфайках и белых тортах.
Все они, кроме пятого, белобрысого, как скандинав или немец, были типичные
греки. Девушки почти ничего мне не сообщали о составе команды, - так, "греческие
матросы". Я вновь ощутил укол ревности, а потом и неуверенности, - похоже, меня
и вправду отставляли в сторонку, сбрасывали как обузу... дуралей ты, дуралей.
Все они понимают, какой я дуралей. Я уставился на Джо, лениво подпиравшего
колонну. Шанс невелик, но он как-никак последний.
[493]
- Где девушки?
Темные очки нехотя обратились на меня:
- В Афинах. - Но тут он воровато стрельнул глазами в сторону двери, за
которой скрылся старик. И опять посмотрел на меня - с сочувственной ухмылочкой.
Качнул головой: я тебя понимаю.
- Зачем?
Пожал плечами - так уж надо.
- Вы точно знаете? - спросил я.
- Как посмотреть, - чуть слышно шепнул он. Поднявшись под колоннаду,
матросы взялись за контейнеры. Вот из-за угла вывернул Гермес с чемоданами в
руках, перешел площадку, исчез за обрывом. По пятам его следовала Мария во всей
своей красе. Джо отделился от колонны, шагнул ко мне, протягивая американские
сигареты. Поколебавшись, я взял одну, наклонился к нему прикурить. Он тихо
пробормотал:
- Она просит у тебя прощенья. - Я выждал, пока он оторвет глаза от огонька,
и заглянул ему в лицо. - Никакой лажи. Она правду говорила. Усек? - Я смотрел на
него в упор. Он снова покосился на дверь, точно боялся, что нас застукают за
приватной беседой. - У тебя, чувак, паршивая пара против джокера и каре.
Безнадега. Впитал?
И почему-то эти слова, наперекор моей воле, убедили меня сильней, чем все
стариковские разглагольствования. Я у; к собрался ответить Джо какой-нибудь
грубоватой мужской репликой, но, пока формулировал ее про себя, время было
упущено. В дверях вырос Кончис с чемоданчиком в руке. Заговорил по-гречески с
одним из матросов. Джо тронул меня за плечо, будто подтверждая нашу тайную
солидарность, и подошел к Кончису, чтоб забрать у того чемодан. Проходя мимо
меня, скривился:
- Слыхал про бремя белого человека? Белые навалят, а нам таскать.
Небрежно махнул на прощанье и отправился вслед за Гермесом и Марией.
Матросы уволокли ящики, и мы с Кончисом снова остались один на один. Он раскинул
руки - без улыбки, чуть не брезгливо: настал момент истины.
[494]
- Вы не дали мне последнего слова, - сказал я.
- Мне нельзя глупить. В Греции богатство - стиль жизни.
- Как и садизм, впрочем.
Напоследок оглядел меня с головы до ног.
- Гермес вот-вот вернется, чтобы запереть дом. - Я промолчал. - Вы упустили
свой шанс. Советую поразмыслить, что именно в вашем характере этому
способствовало.
- Идите вы в задницу.
В ответ он не проронил ни звука, лишь посмотрел прямо в глаза, будто
внушая, чтоб я извинился.
- Если я говорю "в задницу", я это и имею в виду, - сказал я.
Помолчав, он медленно покачал головой.
- Вы еще сами не знаете, что имеете в виду. И что имею в виду я, тоже не
знаете.
Вовремя сообразив, что руку я ему жать не стану, направился прочь. Однако
на лестнице остановился, оглянулся.
- Чуть не забыл. На ваш желудок мой садизм не посягает. Гермес выдаст вам
обед в кулечке. Он уже приготовлен.
Достойный ответ пришел мне в голову, когда Кончис был уже на середине
площадки. Тем не менее я заорал вдогонку:
- Сандвичи с синильной кислотой?!
Что об стенку горох. Вот сейчас догоню, схвачу за руку, никуда не пущу,
никуда; нет, не выйдет. Прямо за Кончисом из-за обрыва возникла фигура Гермеса.
У мостков затарахтел мотор ялика, готового к первой ходке. Те двое сошлись на
краю, коротко переговорили, пожали друг другу руки, и погонщик устремился ко
мне. Кончис скрылся из виду. Дойдя до лестницы, Гермес запнулся, выпучил на меня
бельмастые глаза; помахал связкой ключей.
- Девушки... они на яхте? - спросил я по-гречески.
Он вывернул нижнюю губу: не знаю.
- Ты их видел сегодня?
Вздернул подбородок: нет.
Я гадливо повернулся кругом, вошел в дом, поднялся наверх. Гермес
неотступно сопровождал меня и только у
[495]
двери моей комнаты отцепился, принялся обходить второй этаж, закрывая все окна и
ставни... впрочем, едва я оказался в своей спальне, мне стало не до него, ибо я,
как выяснилось, удостоился прощального подарка. На подушке лежал конверт,
набитый греческими банкнотами. Я их пересчитал: двадцать миллионов драхм. Даже
если сделать скидку на нынешнюю гиперинфляцию, выйдет двести фунтов с приличным
гаком, - учителем я б и за четыре месяца столько не заработал. Вот зачем старик
перед самым отбытием заскакивал наверх. Я попросту взбесился; этой подачкой он
как бы подчеркивал, что купить можно все на свете, в том числе и меня; последняя
капля унижения. Сумма, однако, порядочная. Добежать, что ли, до причала,
швырнуть деньги ему в лицо? время еще есть, шлюпку разгрузят и пригонят за
оставшимся барахлом; да нет, никуда я не побегу. За стеной послышались шаги
Гермеса, и я суетливо запихал купюры в походную сумку. Стоя на пороге, он
следил, как я собираю свое нехитрое добро; и вниз меня отконвоировал, будто ему
строго-настрого наказали не спускать с меня глаз.
Я в последний раз пересек концертную. Вбитый в стену гвоздь отмечал место,
где еще недавно висел холст Модильяни. Пустынная колоннада, скрежет ключа в
замочной скважине - Гермес запирает концертную изнутри. Снова приближается к
берегу лодка, не поздно спуститься и... но хватит красивых жестов, лучше займусь
чем-нибудь действенным. Можно уломать сержанта в деревенском участке, чтоб
допустил меня на пост береговой охраны, к рации, - вдруг выгорит? Пускай он
примет меня за идиота, мне все равно. Я схватился за последнюю соломинку: видно,
Кончис опять запудрил близняшкам мозги, чтоб под благовидным предлогом удалить
их с острова. Небось наболтал про меня такие же мерзости, как и мне про них: яде
куплен с потрохами, а Жюли только голову морочил... нет, увидеться с ними
необходимо, хоть бы и для того, чтобы узнать, что на сей раз Кончис сказал о них
правду. Пока они сами мне не подтвердят, я в эту его правду не поверю. Предо
мною мелькали воспоминания о Жюли: ночное море, минуты предельной искренности;
наша общая родина, Англия, годы детства и
[496]
студенчества. Дабы сделаться игрушкой - даже игрушкой Кончиса, - надо выжечь из
себя чувство юмора, здравый смысл, весь объем собственной души; лишь тогда
посмеешь променять честь на роскошь, дух на плоть... но зачем, зачем? Здесь, в
прогнившей, продажной Европе, я так и не уронил с ладони терпкий плод
английского сарказма, но и с его помощью не постичь, отчего столь
привлекательные девушки запросто обходятся без воздыхателей, отчего прячутся под
паранджой, угождая Кончису; не постичь его корневой власти над Жюли, ауры его
богатства, не постичь невольных оговорок, обличающих девушек в том, что здешняя
пышность им куда больше по нутру, чем они хотели бы мне показать. Ну все,
хватит.
Я услышал, как Гермес выбрался на боковую колоннаду через дверь с молотком
в форме дельфина, которой тут почти не пользовались, захрустел ключом. Итак,
решено: чем раньше я примусь за дело, тем лучше. Я развернулся, спрыгнул на
гравий и зашагал к воротам. Гермес хрипло окликнул меня:
- Кирьос, еда!
Я отмахнулся, не сбавляя ходу: еду засунь туда же, в задницу. У хижины
томился на привязи основательно навьюченный ослик. Островитянин, словно
поддавшись дебильной панике при мысли, что буква указаний Кончиса не будет
соблюдена, рванул вдоль колоннады, через двор, к своему ослу. Я шел себе и шел,
приметив краем глаза, что Гермес сдернул что-то с крючка, прибитого к кухонной
притолоке. По гравию за моей спиной зашуршали торопливые шаги. Я обернулся,
чтобы отослать его восвояси. И вдруг застыл, позабыв опустить руку.
Он протягивал мне плетеную корзинку. Знакомую корзинку - Жюли носила ее с
собой весь тот воскресный день, когда мы были наедине. Я медленно поднял глаза
на Гермеса. Тот еще подался ко мне: ну возьмите, умоляю, возьмите. И произнес
по-гречески: для вас, для вас. Впервые с начала нашего знакомства губы его
тронуло подобие улыбки.
Переборов себя, я отшвырнул походную сумку, взял из его рук корзину,
открыл. Два яблока, два апельсина, два бережно перевязанных сверточка белой
бумаги - и из этой
[497]
снеди торчит бутылка шампанского с золотою фольгой на горлышке. Я сдвинул
сандвичи в сторону, взглянул на этикетку: "Крюг". Повернулся к Гермесу,
ошарашенный до потери пульса. Тот выговорил одно-единственное слово:
- Перимени.
Она ждет.
Кивком указал себе за спину, на скалы к востоку от частного пляжа. Я
вперился туда, ища глазами женский силуэт. В утренней тиши стучал мотор
невидимой лодки, что добралась до яхты и тронулась в обратный путь. Гермес ткнул
пальцем в скалы и повторил то же самое слово.
Вы еще не знаете, что я имею в виду.
Из последних сил сдерживаясь, я чинно дошел до лесенки, ведущей через
овраг; однако, едва нога коснулась верхней ступеньки, я наплевал на приличия,
кубарем слетел вниз по склону, взвился на противоположный откос. Бронзовый
Посейдон высился посреди залитого солнцем прогала, но вид у него был вовсе не
царственный. На вытянутой длани болтался самодельный указатель, колеблемый
ветерком, точно носовой платок, забытый на бельевой веревке. Наспех нарисованная
рука указывала на поросшие лесом скалы. И я пошел, куда она манила, через
кустарник, напролом.
И почти сразу же - сквозь штриховку сосновых стволов - увидел Жюли. Та
стояла на гребне - сизые брюки, темно-синяя блузка, розовая панама, - стояла и
смотрела на меня. Я помахал ей, она помахала в ответ, а потом, к моему
изумлению, не бросилась навстречу, но повернулась и юркнула на дальнюю сторону
круто нависавшего над морем утеса. Я был слишком обрадован и окрылен, чтобы
раздумывать, что ей там понадобилось; верно, хочет подать на яхту условный
сигнал: все в порядке. Я перешел на бег. С момента, когда я заметил ее, и
двадцати пяти секунд не прошло, а я уже домчался до места, где она стояла... и
затоптался там, недо[498]
верчиво озираясь. Склон уходил из-под ног ярдов на двадцать вниз, дальше
начинался обрыв. Укрыться здесь было негде: россыпь булыжников и обломков, пара
кустиков меньше фута ростом; и все-таки Жюли пропала бесследно. А ведь она так
броско одета... выпустив из рук корзинку и походную сумку, я прошел по хребту
утеса в том направлении, в котором исчезла Жюли... безуспешно. Ни зубцов, ни
потайных расщелин
...Закладка в соц.сетях
