Жанр: Драма
Американский психопат
...сглатываю я. - В Манхэттене?
- Да, - улыбается она. - Я работаю в Milbank Tweed.
- А... прекрасно. - Я оглядываюсь на Дейзи и внезапно меня охватывает злость - я
вспоминаю, как мы обедали в "Quoters", в Кембридже, где Бетани (рука на перевязи,
небольшой синяк под глазом) порвала со мной, и так же внезапно мне приходит на ум: моя
прическа - о господи, моя прическа! - я чувствую, как дождь ее портит.
- Ну, мне надо идти.
- А ты в P&P, да? - спрашивает она. - Отлично выглядишь.
Заметив, что приближается еще одно такси, я отступаю:
- Ну, ладно...
- Давай как-нибудь пообедаем, - предлагает она.
- Отличная идея, - неуверенно отвечаю я.
Таксист заметил Дейзи и остановился.
- Я позвоню тебе, - говорит Бетани.
- Как хочешь, - отвечаю я.
Какой-то черный парень открывает дверь перед Дейзи и она грациозно садится внутрь,
парень продолжает держать дверь для меня, пока я сажусь, машу рукой и киваю Бентани.
- А на чай, - просит черный, - не дадите ли на чай?
- Щас, - рявкаю я, стараясь посмотреть в зеркало заднего вида, как лежат мои
волосы. - Устройся на нормальную работу, ебаный негритос, будет тебе на чай..
Я захлопываю дверь и говорю водителю, чтобы он отвез нас в верхний Вест Сайд.
- А правда, интересно, как это в сегодняшнем кино они, с одной стороны, были
шпионами, а с другой стороны - нет? - говорит Дейзи.
- А ее можешь высадить в Гарлеме, - говорю я шоферу.
Я стою у себя в ванной, обнаженный по пояс, смотрюсь в зеркало Orobwener и
раздумываю, не стоит ли мне принять ли душ и помыть голову, так как из-за дождя мои волосы
выглядят херово. Пока что я наношу на них мусс и расчесываюсь гребешком. Дейзи сидит
возле футона в кресле Louis Montoni из меди и хрома и ест ложечкой мороженое Haagen-Dazs с
макадамией. На ней только кружевной лифчик и пояс для чулок из Bloomingdale's.
- Знаешь, - говорит она, - сегодня на вечеринке мой бывший парень, Фиддлер, никак
не мог понять, зачем мне сдался яппи.
Я не слушаю ее, но, все еще рассматривая свои волосы, выдавливаю:
- Правда?
- Он сказал, - смеется она, - что от тебя у него дурные вибрации.
Я вздыхаю, потом напрягаю бицепс:
- Это... печально.
Она пожимает плечами и бесцеремонно заявляет:
- Он плотно сидел на кокаине. Бил меня иногда...
Я начинаю слушать, но она говорит:
- ...но никогда по лицу не бил.
Я вхожу в спальню и начинаю раздеваться.
- Ты считаешь меня дурочкой, да? - спрашивает она, перекинув через ручку кресла
загорелые, мускулистые ноги.
- Что?
Я скидываю туфли и нагибаюсь, чтобы поднять их.
- Ты считаешь меня дурочкой, - повторяет она. - Ты думаешь, что все модели -
глупые.
- Нет, - я стараюсь не смеяться. - Честное слово, нет.
- Нет, считаешь, - настаивает она. - Я же вижу.
- Я думаю, что ты... - мой голос замирает.
- Да? - усмехается она.
- Я думаю, что ты просто великолепна и невероятно... великолепна, - монотонно
произношу я.
- Как мило, - безмятежно улыбается она, облизывая ложечку. - Ты весьма нежен.
- Спасибо.
Сняв брюки, я аккуратно складываю их и вместе с рубашкой и галстуком вешаю на
черную вешалку Philippe Stark.
- Знаешь, недавно я видел, как моя горничная вытащила из мусорного ведра кусок
зернового хлебца.
Дейзи переваривает услышанное, а потом спрашивает:
- Зачем?
Я выдерживаю паузу, разглядывая ее плоский, рельефный живот. Ее тело - загорелое и
мускулистое. Мое тоже.
- Она сказала, что проголодалась.
Дейзи вздыхает и задумчиво облизывает ложку.
- Как тебе моя прическа?
На мне остались только трусы от Calvin Klein, которые натягивает моя эрекция, и
пятидесятидолларовые носки от Armani.
- Нормально, - пожимает она плечами. - Хорошо.
- Сегодня я избил девушку, попрошайничавшую на улице, - я делаю паузу, а потом
продолжаю, стараясь взвешивать каждое слово. - Она была молоденькой и казалась
испуганной, у нее была табличка, что она потерялась в Нью-Йорке и у нее ребенок, хотя я его
не видел. Ей нужны были деньги, на еду и еще что-то. На билет на автобус до Айовы. Мне
кажется, это была Айова... - я замолкаю, скручивая носки, а потом снова расправляю их.
Дейзи с минуту смотрит на меня пустыми глазами, затем спрашивает:
- А что потом?
Я рассеянно молчу, поднимаюсь, чтобы пойти в ванную, и бормочу:
- Потом? Избил ее до полусмерти.
Из шкафчика в ванной я вынимаю презерватив и возвращаюсь в комнату.
- Она сделала ошибку в слове "калека". То есть, я не поэтому ее избил, но все-таки...
знаешь, - пожимаю я плечами. - Изнасиловать ее я не мог - она была слишком уродливая.
Дейзи встает, кладет ложку рядом с коробочкой Haagen-Dazs на столик дизайна Gibert
Rhode. Я делаю ей замечание:
- Нет. Положи ее в коробочку.
- Извини, - говорит она.
Пока я натягиваю презерватив, она восторгается вазой Palazzetti. Я ложусь на Дейзи, мы
занимаемся сексом, но подо мной, даже в свете галогеновых ламп, всего лишь тень. После мы
лежим на разных сторонах кровати, я дотрагиваюсь до ее плеча.
- Мне кажется, тебе пора домой, - говорю я.
Она открывает глаза, почесывает свою шею.
- Мне кажется, я могу... сделать тебе больно, - говорю я ей. - Боюсь, я не смогу
сдержаться.
Посмотрев на меня, она пожимает плечами.
- Ладно, хорошо, - она начинает одеваться. - Мне все равно не нужны серьезные
отношения.
- Мне кажется, может случиться что-то ужасное, - говорю я ей.
Она натягивает трусики, смотрит на свое отражение в зеркале Nabolwev и кивает:
- Я поняла.
После того, как она оделась и закончились минуты тягостного молчания, я, не без
надежды, спрашиваю:
- Ты же не хочешь, чтобы тебе сделали больно, правда?
Она застегивает верхние пуговицы своего платья и, не глядя на меня, вздыхает:
- Поэтому я и ухожу.
Я говорю:
- По-моему, я упустил эту возможность.
ПОЛ ОУЭН
Все утро я не отвечал на звонки. Я устало смотрел на радиотелефон, а сам пил травяной
чай без кофеина. Потом я пошел в тренажерный зал, где занимался два часа, потом пообедал в
"Баре здоровья", но смог съесть только половину салата из цикория с морковкой. Возвращаясь
из заброшенного высотного здания возле Хеллc Китчен , где я снимал квартиру, я
остановился в "Barney's". Потом сходил к косметологу. Поиграл в сквош с Брюстером Уипплом
в Йельском клубе и оттуда зарезервировал столик в "Texarkana", где мы сегодня ужинаем с
Полом Оуэном, - на восемь часов на имя Маркуса Холберстама. Я выбрал "Texarkana",
потому что знаю, что сегодня вечером там, скорее всего, не будет никого, кто меня знает. К
тому же сегодня мне хочется поесть свинину с чили и выпить парочку кружек Dixie. Сейчас
июнь, на мне льняной двухпуговичный костюм, хлопчатобумажная рубашка, шелковый галстук
и кожаные туфли без шнурков, все от Armani. У дверей "Texarkana" ко мне подходит веселый
черный попрошайка и объясняет, что он младший брат Боба Хоупа. Ну да. Он протягивает мне
пластиковую кофейную чашку. Это кажется мне забавным, и я даю ему четвертак. Я опаздываю
на двадцать минут. Из открытого окна на Десятой улице доносятся последние строчки песни
Битлз "A Day in the Life", "Просто еще один день из жизни".
Бар в "Texarkana" абсолютно пуст, а в ресторане занято всего четыре или пять столиков.
Оуэн сидит за столиком в дальнем конце зала и распекает официанта: въедливо допытывается,
почему у них сегодня кончился суп из бамии с лангустами. Официант похож на педика, но
выглядит очень даже неплохо, - кажется, он растерялся, и что-то бормочет в свое оправдание.
Оуэн явно не намерен шутить, впрочем, я тоже. Когда я сажусь за столик, официант еще раз
извиняется и спрашивает, что я буду пить.
- J&B, чистый , - говорю я с нажимом. - И пиво "Dixie".
Он улыбается и записывает заказ - мерзавец даже пытается строить мне глазки, - и
когда я уже собираюсь предупредить его, чтобы он даже не смел со мной заговаривать, Оуэн
рявкает, что он хочет двойной мартини с "Абсолютом", и наша голубая фея испаряется.
- Да, Холберстам, ресторан сегодня забит до отказа, - говорит Оуэн, показывая на
полупустой зал. - Весьма популярное место, весьма.
- Слушай, здесь просто отменный суп из грязи и пережаренная рукола, - говорю я ему.
- Да ладно, - ворчит он, глядя в свой стакан с мартини. - Ты опоздал.
- Послушай, мои родители развелись, когда я был маленьким. Нельзя на меня
обижаться, - я пожимаю плечами и думаю про себя: "Ох, Холберстам, какой же ты мудак ".
И, изучив меню, я добавляю:
- Гм, сегодня у них нет свинины с лаймовым желе.
На Оуэне - двубортный костюм из шелка и льна, хлопчатобумажная рубашка и
шелковый галстук, все от Joseph Abboud. У него безупречный загар. Но сегодня он какой-то
мрачный и неразговорчивый, и это портит мне настроение, а ведь я очень многого ожидал от
сегодняшнего вечера. Чтобы мое хорошее настроение не испортилось окончательно, мне
приходится отпускать дурацкие комментарии вроде "Это там кто, не Ивана Трамп?" А потом,
со смехом: "Господи, Патрик, то есть, Маркус , о чем ты думаешь ?! Что бы Иване тут делать?"
Но веселее от этого мне не становится. Это никак не отменяет тот факт, что Полу Оуэну
столько же лет, сколько и мне - двадцать семь, и обстановка не становится непринужденной.
То, что я поначалу принял в Оуэне за напыщенность, на поверку оказывается обычным
опьянением. Когда я пытаюсь вытащить из него информацию насчет счетов Фишера, он
отделывается бесполезными статистическими данными, которые я и так уже знаю: что сначала
ими занимался Ротшильд, а потом они оказались у Оуэна. И хотя Джин, по моей просьбе,
собрала всю доступную информацию еще несколько месяцев назад , я продолжаю кивать,
притворяясь, что для меня это ново и интересно, и говорить всякие глупости вроде "Это весьма
поучительно", хотя очень хочется сказать другое: "Я совершенно безумен" или "Мне нравится
расчленять девушек". Каждый раз, когда я пытаюсь перевести разговор обратно на загадочные
счета Фишера, он меняет тему и начинает говорить о соляриях, или о марках сигарет, или о
клубах здоровья, или о том, где в Манхэттене можно покататься на лошадях, и продолжает
надираться, что меня весьма огорчает. Вначале я пью пиво Southern, пока ем закуски, а потом
перехожу на диетическую пепси, потому что мне надо оставаться трезвым. Я уже собираюсь
сказать Оуэну, что у Сесилии, девушки Маркуса Холберстама, две вагины, и что мы планируем
пожениться следующей весной в Ист-Хемптоне, но он меня перебивает.
- Я, кажется, это... слегка перебрал, - признает он, роняя на стол дольку лайма,
которую пытался положить в кружку с пивом.
- Угу.
Я макаю ломтик яма в соус из горчицы и ревеня и делаю вид, что не слушаю его. К концу
ужина он такой пьяный, что я (1) заставляю его оплатить счет на двести пятьдесят долларов, (2)
заставляю его признать, какой он, на самом деле, тупой сукин сын, и (3) отвожу его к себе
домой, и там он наливает себе еще выпить, - на самом деле, он открывает бутылку "Акации",
которую, как мне казалось, я хорошо спрятал, серебряным штопором от Mulazoni, купленную
мне Рэдлоффом после того, как мы заключили сделку с Хитербергом. В ванной я достаю топор,
заранее спрятанный в душе, принимаю две таблетки валиума по пять миллиграммов каждая,
запиваю их колпачком средства для полоскания рта Plax, потом иду в коридор, надеваю
дешевенький дождевик, который купил в среду в Brooks Brothers, и возвращаюсь к Оуэну,
который сидит в гостиной у стереосистемы и рассматривает мою коллекцию дисков. В
квартире включен весь свет, жалюзи плотно закрыты. Он встает, медленно отходит назад,
прихлебывая вино из стакана, обходит гостиную, садится в белое алюминиевое раскладное
кресло, купленное мною на распродаже в честь Дня Памяти в Conran пару недель назад, и,
наконец, замечает газеты - New York Times, USA Today и W , - разложенные на полу у него
под ногами, чтобы не испачкать полированный паркет из светлого дуба его кровью. Я подхожу
к нему с топором в руке, свободной рукой я застегиваю дождевик.
- Эй, Хелберстем, - говорит он, умудрившись исковеркать оба слова.
- Да, Оуэн, - говорю я, подходя ближе.
- А почему здесь разложены эти газеты со светской хроникой и "Стилем жизни"? -
спрашивает он устало. - У тебя что, есть собака? Чау-чау или что-нибудь в этом роде?
- Нет, Оуэн. - Я медленно обхожу кресло и, наконец, встаю прямо напротив него, но он
такой пьяный, что даже не видит топор, когда я поднимаю его над головой. Не видит его он и
тогда, когда я опускаю его на уровень груди, держа как будто бейсбольную биту, как будто я
собираюсь отбить мяч, которым в данном случае будет голова Оуэна.
Оуэн пару секунд молчит, а потом говорит:
- Короче, раньше я терпеть не мог Игги Попа, но теперь, когда его музыка стала
коммерческой, он мне нравится больше, чем...
Топор прерывает его на середине предложения, толстое лезвие входит прямо в открытый
рот, затыкая его навсегда. Пол смотрит на меня, потом закатывает глаза, потом снова смотрит
на меня, и он вдруг поднимает руки, пытаясь схватить рукоять топора, но сила удара сводит его
усилия на нет. Сначала крови нет, и нет никаких звуков, если не считать шелеста газет под
дергающимися ногами Оуэна, но когда я вытаскиваю топор (при этом почти выдергиваю Оуэна
из кресла) и снова бью его топором по лицу, вскрывая череп, его руки цепляются за пустоту,
кровь бьет двумя коричневыми гейзерами, заливая мой дождевик. И все это сопровождается
ужасным шипящим звуком, исходящим из ран в черепе Оуэна - из тех мест, где кость и плоть
больше не соединяются друг с другом, а вслед за этим раздается совсем другой звук, как будто
кто-то испортил воздух, но это просто кусочек мозга, розовый и блестящий, под давлением
вылезает наружу сквозь раны на лице. Пол Оуэн в агонии падает на пол, его лицо все покрыто
мозгами и кровью, крови нет только в глазах, которые непроизвольно моргают; рот - каша из
зубов, мяса и челюстей, язык свисает из открытой раны на щеке, он держится только на чем-то,
похожем на тонкую лиловую струну.
- Блядский тупой ублюдок. Блядский ублюдок, - кричу я ему только один раз. Я стою
над ним, жду и смотрю на трещину над картиной Оника, которую так и не заделали. Через пять
минут Пол, наконец, умирает. Еще через тридцать минут его тело перестает кровоточить.
Я беру такси и еду через Центральный парк, в мертвой тишине этой душной июньской
ночи, туда, где жил Оуэн. Только потом до меня доходит, что я так и не снял окровавленный
дождевик. Я открываю дверь ключами, которые взял у него в кармане, вхожу, обливаю
дождевик бензином для зажигалки и сжигаю его в камине. Гостиная обставлена
по-минималистски аскетично. Бетонные стены покрашены в белый цвет, и только одна стена
представляет собой огромный рисунок, изображающий что-то научное, а стена, выходящая на
Пятую авеню, украшена панелью из искусственной воловьей кожи. У этой стены стоит диван,
обтянутый черной кожей.
Я включаю широкоэкранный телевизор Panasonic, диагональ 31 дюйм, и смотрю шоу
Поздно ночью с Дэвидом Леттерманом , потом иду к автоответчику, чтобы поменять на нем
сообщение (Оуэн дает все номера, по которым его можно найти, включая морской порт, -
господи , ну это-то зачем?! - а на заднем плане стильно наигрывают "Времена года"
Вивальди). Я задумываюсь, куда бы мне отослать Пола, и через пару минут лихорадочных
размышлений выбираю Лондон.
- Пошлем ублюдка в Англию, - хихикаю я, уменьшаю громкость телевизора и
записываю новое сообщение. Голоса у нас с Оуэном очень похожи, а отличить их по телефону
будет вообще невозможно. Сегодня Леттерман рассказывает о "смешных трюках домашних
животных". Немецкая овчарка с кепкой на голове очищает и ест апельсин. Это показывают
дважды, в замедленной съемке.
В кожаный чемодан ручной работы, обшитый парусиной цвета хаки, с утяжеленными
уголками и золотыми замками (от Ralph Lauren) я укладываю шерстяной шестипуговичный
двубортный костюм с узором "штрихи мела", с отворотами мысиком, и шерстяной с фланелью
костюм темно синего цвета, оба - от Brooks Brothers, а также электробритву Mitsubishi с
зарядным устройством, посеребренный рожок для обуви от Barney, спортивные часы
Tag-Heuer, черный кожаный бумажник от Prada, ручной копировальный аппарат Sharp,
электронную записную книжку Sharp, его паспорт в специальном кожаном футляре для
паспорта и портативный фен Panasonic. Себе я беру портативный CD-плейер Toshiba, в котором
стоит саундтрек к "Отверженным" . Ванная комната полностью белая, и только одна стена
оклеена обоями в пятна "под далматинца". Я бросаю все туалетные принадлежности,
необходимые для поездки, в пластиковый мешок Hefty.
Когда я возвращаюсь к себе, тело Оуэна уже окоченело, и я заворачиваю его в четыре
дешевых полотенца, приобретенных мною на все той же распродаже в Conran, засовываю
головой вперед в спальный мешок на гусином пуху от Canalino и без труда волочу его до лифта,
потом - через холл, мимо ночного портье, вниз по ступенькам, где я натыкаюсь на Артура
Кристала и Китти Мартин, ужинавших в "Кафе Люксембург". К счастью, Китти Мартин
встречается с Крэйгом Макдермоттом, который сегодня ночью находится в Хьюстоне, поэтому
они не задерживаются, чтобы поговорить со мной, хотя Кристал - грубый ублюдок -
спрашивает меня, как правильно носить белый смокинг. Я отвечаю ему очень коротко, потом
выхожу на улицу, ловлю такси, без проблем укладываю мешок на заднее сидение, сам сажусь
на переднее и даю водителю адрес квартиры в районе Hell's Kitchen. Я втаскиваю тело Оуэна на
четвертый этаж - до квартиры в заброшенном здании, которую я приобрел недавно, -
укладываю его в большую фарфоровую ванну, снимаю с него костюм и, смочив тело водой,
высыпаю на него два мешка негашеной извести.
Позже, около двух, я все еще никак не могу заснуть. Эвелин отлавливает меня, когда я
прослушиваю сообщения на своем 976-TWAT и смотрю кассету с записью сегодняшнего Шоу
Патти Винтерс , тема которого - люди-уроды.
- Патрик? - говорит Эвелин.
Я молчу, потом говорю монотонным спокойным голосом:
- Вы позвонили Патрику Бэйтмену. В данный момент я не могу подойти к телефону.
Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала... - я делаю паузу и добавляю: - Всего
хорошего. - Потом опять делаю паузу, моля бога, чтобы она поверила, и издаю жалобное
"Пи".
- Прекрати, Патрик, - говорит она раздраженно. - Я же знаю, что это ты. Что с тобой,
черт тебя подери?
Я держу телефон перед собой на расстоянии вытянутой руки, потом роняю его на пол и
пинаю так, что он врезается в тумбочку. Я нажимаю кнопки, очень надеясь, что когда я опять
поднесу трубку к уху, там раздастся гудок.
- Алло? Алло? - говорю я. - Говорите! Да?
- Ради бога, прекрати. Прекрати , - вопит Эвелин.
- Привет, Эвелин, - говорю я радушно, хотя на лице у меня гримаса.
- Где ты был сегодня вечером? - спрашивает она. - Я думала, мы поужинаем вместе.
Я думала, у нас столик заказан в "Raw Space".
- Нет, Эвелин, - вздыхаю я и вдруг понимаю, что очень устал. - Мы не собирались
ужинать вместе. С чего ты взяла?
- Я думала, у меня так записано, - ноет она. - Моя секретарша записывала.
- Ну, кто-то из вас ошибся, - говорю я, перематывая кассету с пульта. - "Raw Space"?
Господи. Ты... совсем с ума сошла.
- Дорогой, - говорит она недовольным тоном. - Где ты был сегодня вечером?
Надеюсь, ты не ходил в "Raw Space" без меня.
- О Господи, - я начинаю стонать. - Мне надо было взять видеокассеты. То есть, мне
надо было вернуть видеокассеты.
- А чем еще ты занимался? - спрашивает она все еще обиженно.
- Ну, случайно встретился с Артуром Кристалом и Китти Мартин, - говорю я. - Они
возвращались из "Кафе Люксембург".
- Правда? - ей тут же становится интересно. - А в чем была Китти?
- В бальном платье с открытыми плечами, бархатным лифом и кружевной юбкой с
цветами от Laura Marokalos, по-моему.
- А Артур?
- В том же самом.
- О, мистер Бэйтмен, - она хихикает. - Мне нравится ваше чувство юмора.
- Слушай, уже поздно. Я устал, - я делаю вид, что зеваю.
- Я тебя разбудила? - с тревогой в голосе спрашивает она. - Надеюсь, я тебя не
разбудила?
- Да, - говорю. - Разбудила. Но я взял трубку, так что сам виноват.
- Поужинаем вместе, дорогой? Может, завтра? - спрашивает она, явно ожидая
положительного ответа.
- Завтра я не могу. Работа.
- Ты ведь почти хозяин этой чертовой компании, - стонет она. - Какая работа? Чем
ты занимаешься ? Я не понимаю .
- Эвелин, - вздыхаю я. - Пожалуйста .
- О, Патрик, давай поедем куда-нибудь этим летом, - тоскливым голосом говорит
она. - Давай поедем в Эдгартаун или в Хемптонс.
- Может быть, - говорю я. - Очень может быть.
PAUL SMITH
Я стою в магазине Paul Smith и разговариваю с Нэнси и Чарльзом Гамильтонами и с их
двухлетней дочерью Гленн. На Чарльзе - четырехпуговичный двубортный льняной костюм от
Redaelli, хлопчатобумажная черная рубашка от Ascot Chang, узорчатый шелковый галстук от
Eugenio Venanzi и кожаные туфли от Brooks Brothers. На Нэнси -шелковая блузка с
перламутровыми пуговицами, шелковая шифоновая юбка от Valentino и серебряные сережки от
Reena Pachochi. На мне - шестипуговичный двубортный шерстяной костюм в тонкую полоску
и шелковый галстук с узором, и то, и другое - от Louis, Boston, а также шелковая рубашка от
Luciano Barbera. На Гленн - шелковый комбинезон от Armani, на голове у нее маленькая
кепочка. Пока Чарльз рассчитывается с продавщицей, я играю с девочкой, сидящей на руках у
Нэнси: протягиваю ей мою платиновую карточку American Express, она пытается ее схватить, а
я качаю головой и говорю с ней тоненьким детским голосом, держа ее за подбородок и
помахивая карточкой у нее перед лицом:
- Да, я абсолютно невменяемый психопат-убийца, о да, я такой, я люблю убивать людей,
да, дорогая, да, мой маленький сладенький пирожок, я такой...
После офиса я играл в сквош с Рики Хендриксом, а потом мы выпили в "Флейтах" со
Стивеном Дженкинсом; а в восемь вечера мы с Бонни Эббот ужинаем в "Pooncakes", новом
ресторане Бишопа Салливана на Гремерси-парк. В сегодняшнем Шоу Патти Винтерс речь
шла о людях, переживших концентрационные лагеря. Я достаю свой карманный телевизор Sony
(FD-270) с черно-белым миниэкраном, диагональ 2,7 дюйма, он весит всего тринадцать унций,
и протягиваю его Гленн. Нэнси спрашивает:
- Ты пробовал селедочную икру в "Rafaeli's"? Как тебе? - На улице еще не совсем
стемнело, но сумерки уже сгущаются.
- Великолепно, - говорю я, радостно глядя на Гленн.
Чарльз подписывает чек, убирает в бумажник свою золотую карточку American Express,
оборачивается ко мне и видит кого-то у меня за плечом.
- Привет, Луис, - говорит Чарльз, улыбаясь.
Я оборачиваюсь.
- Привет, Чарльз. Привет, Нэнси. - Луис Керрутерс целует Нэнси в щеку и жмет руку
девочке. - Приветик, Гленн. Какая ты стала большая!
- Привет, Луис, познакомься. Это Роберт Чан...- начинает Чарльз.
- Пат Бэйтмен, - говорю я, убирая телевизор обратно в карман. - Не надо. Мы уже
знакомы.
- Прошу прощения. Точно, Пат Бэйтмен, - говорит Чарльз. На Луисе -костюм из
шерстяного крепа, хлопчатобумажная поплиновая рубашка и шелковый галстук, все - от Ralph
Lauren. Его волосы зачесаны назад, как и у Чарльза, как и у меня, и он носит очки в оправе из
красного дерева от Oliver Peoples. Мои-то, по крайней мере, без диоптрий.
- Привет-привет, - говорю я, пожимая Луису руку. Его рукопожатие крепкое и в то же
время чудовищно чувственное. - Простите, мне надо выбрать галстук. - Я машу рукой
малышке Гленн и иду выбирать галстук в соседний зал, по дороге вытерев руку о
двухсотдолларовое полотенце, которое висит на мраморном крюке.
Вскоре входит Луис и прислоняется к витрине, делая вид, что изучает галстуки, как и я.
- Что ты здесь делаешь? - шепчет он.
- Покупаю галстук для брата. У него скоро день рождения. Прошу прощения, - я
продвигаюсь вдоль стенда с галстуками, подальше от него.
- Ему очень повезло, что у него такой брат, - говорит он, снова пододвигаясь ко мне и
радостно улыбаясь.
- Может быть, но меня от него воротит. - говорю я. - Хотя тебе бы он наверняка
понравился.
- Патрик, почему ты не смотришь на меня? - чуть ли не с болью в голосе спрашивает
Луис. - Посмотри на меня.
- Луис, я тебя очень прошу, пожалуйста , оставь меня в покое, - говорю я, закрываю
глаза и сжимаю кулаки от бессильного гнева.
- Да ладно тебе, пойдем выпьем в "Sofi's" и поговорим, - предлагает он, вернее, даже
не предлагает, а умоляет.
- Поговорим о чем ? - недовольно спрашиваю я и открываю глаза.
- Ну...о нас, - он пожимает плечами.
- Ты что, специально пришел за мной сюда? - спрашиваю я.
- Куда сюда?
- Сюда. В Paul Smith. Зачем?
- Я ? Пришел за тобой ? Да ладно тебе, - он пытается рассмеяться, как бы издеваясь
над моим предположением. - Господи.
- Луис, - я заставляю себя посмотреть ему в глаза. - Пожалуйста, оставь меня в покое.
Уходи.
- Патрик, - говорит он. - Я люблю тебя, очень люблю. Надеюсь, ты это понимаешь.
Я только качаю головой и перехожу к стенду с обувью, улыбаясь продавцам.
Луис идет за мной.
- Патрик, что мы тут делаем?
- Ну, я пытаюсь купить брату галстук и...- я хватаю какую-то туфлю, потом
вздыхаю, - а ты пытаешься у меня отсосать, образно выражаясь. Господи, нет, я ухожу.
Я возвращаюсь к галстукам, хватаю первый попавшийся, не выбирая, и иду к кассе. Луис
плетется за мной. Я его полностью игнорирую, даю продавщице свою платиновую карточку
American Express и говорю ей.
- Там на улице бродяга, - я показываю ей за окно, где на скамейке у входа в магазин
стоит бомж с пакетом газет и что-то кричит. - Наверное, надо вызвать полицию или
что-нибудь еще в этом роде.
Она благодарно кивает мне и пропускает мою карточку через компьютер. Луис просто
стоит рядом и застенчиво смотрит в пол. Я подписываю чек, беру пакет и сообщаю
девушке-продавщице, указывая на Луиса: - Он не со мной.
На Пятой авеню я пытаюсь поймать такси. Луис выбегает из магазина следом за мной.
- Патрик, нам надо поговорить, - кричит он, пытаясь переорать рев машин. Он бежит
ко мне и хватает меня за рукав пальто. Я разворачиваюсь, мой пружинный нож уже наготове, и
я машу ножом перед носом Луиса, заставляя его отойти. Лю
...Закладка в соц.сетях
