Жанр: Драма
Тысяча и один призрак. Сборник
...будьте,
что я также и ваш должник".
"И этот долг вы немедленно уплатите мне, - сказал капитан, - ибо я вас
не покину".
"Будь по-вашему".
"Заря уже занимается, - заметил господин Дюмон. - Ступайте за
оружием".
"У меня имеются и шпаги, и пистолеты", - заметил мой хозяин.
"Встретимся через час в Булонском лесу, у ворот Майо", - сказал
господин Альфред.
"Да, ровно через час, - ответил разом мой хозяин и капитан. - Ступайте
за свидетелями".
Господин Альфред вышел.
Капитан склонился над кроватью дочери. Г-н Эжен хотел было позвать
сиделку, чтобы привести в чувство мадемуазель Марию.
"Нет, нет, - воскликнул отец, - пусть лучше ничего не знает. Мария,
мое дорогое дитя, прощай! Если я буду убит, вы отомстите за меня, не так
ли, господин Эжен? И не покинете сиротки?"
"Клянусь в этом жизнью вашей дочери, - ответил мой хозяин, бросаясь в
объятия несчастного отца. - Кантийон, сходи за извозчиком".
"Слушаюсь, сударь. А я поеду с вами?"
"Да, поедешь".
Еще раз поцеловав дочь, капитан позвал сиделку. "Прошу вас, приведите
ее в чувство, а если она спросит, где я, скажите, что я скоро вернусь. А
теперь едемте, мой юный друг".
И оба прошли в кабинет г-на Эжена. Когда я вернулся с извозчиком, они
ждали меня внизу. Капитан засунул пистолеты к себе в карманы, г-н Эжен нес
под плащом шпаги.
"Извозчик, в Булонский лес!"
"Если меня убьют, - проговорил капитан, - передайте это обручальное
кольцо моей несчастной Марии: оно принадлежало ее матери, достойнейшей
женщине, которую призвал к себе Господь Бог. Надеюсь, что там, на небе,
больше справедливости, чем в нашей земной юдоли. Распорядитесь, кроме того,
мой юный друг, чтобы меня похоронили при шпаге и с моим боевым крестом. У
меня нет друзей, кроме вас, нет родственников, кроме дочери. Таким образом,
за моим гробом пойдете только вы двое - больше никого не будет".
"Зачем такие мрачные мысли, капитан? Они не к лицу отставному
военному".
Капитан грустно улыбнулся.
"Жизнь плохо сложилась для меня после тысяча восемьсот пятнадцатого
года, господин Эжен. А раз вы обещали оберегать мою дочь, я спокоен: для
нее лучше иметь молодого и богатого покровителя, чем старого и нищего
отца".
Капитан умолк, г-н Эжен не посмел ему возражать, и старик ничего
больше не сказал до самого места дуэли.
Какой-то кабриолет следовал за нами. Когда он остановился, из него
вышел г-н Альфред в сопровождении двух свидетелей. Один из них приблизился
к нам.
"Какое оружие выбрал капитан?"
"Пистолеты", - ответил старик.
"Оставайся в карете, жди меня и охраняй шпаги", - сказал мне хозяин.
И тут же пятеро углубились в лес.
Не прошло и десяти минут, как раздались два выстрела. Я подскочил на
месте, словно не ожидал этого. Все было кончено для одного из противников,
ибо в последующие десять минут выстрелы не возобновились.
Я забился в уголок кареты, боясь выглянуть наружу. Дверца неожиданно
распахнулась.
"Кантийон, где шпаги?" - спросил меня хозяин.
Я подал ему оружие. Он протянул руку: на его пальце блеснуло кольцо
капитана.
"А... а что... отец мадемуазель Марии?" - пробормотал я.
"Убит!"
"Так значит, эти шпаги?.."
"Для меня".
"Во имя Бога, дозвольте мне сопровождать вас".
"Идем, если хочешь".
Я соскочил с извозчика. Сердце у меня так сжалось от страха, что стало
меньше горчичного зерна, а сам я дрожал как в лихорадке. Хозяин мой вошел в
лес, я последовал за ним.
Едва мы сделали десять шагов, как увидели г-на Альфреда: он стоял со
своими свидетелями и что-то говорил им, смеясь.
"Осторожнее", - крикнул хозяин, толкнув меня в бок.
Я отскочил назад. В самом деле, я чуть было не наступил на тело
капитана.
Господин Эжен бросил быстрый взгляд на труп и, подойдя к своему
противнику и его свидетелям, положил обе шпаги на землю.
"Благоволите проверить, господа, - сказал он, - одинаковой ли они
длины".
"Стало быть, вы не желаете откладывать поединок на завтра?" - спросил
один из свидетелей.
"Ни в коем случае!"
"Будьте покойны, друзья, - проговорил г-н Альфред, - я нисколько не
устал, но охотно выпил бы стакан воды".
"Кантийон, сходи за водой для господина Альфреда", - приказал мне
хозяин.
Мне до смерти не хотелось уходить в такую минуту, но г-н Эжен
повелительно махнул рукой, и я направился к ресторану, тому, что стоит у
входа в лес, - мы были от него в каких-нибудь ста шагах. Я мигом воротился
назад и подал стакан г-ну Альфреду, говоря про себя: "Чтоб ты подавился!"
Он взял стакан, рука у него не дрожала, но я отметил, беря обратно пустой
стакан, что на нем остались отметины, так сильно он закусил его край.
Бросив через плечо стакан, я подошел к хозяину и увидел, что за время
моего отсутствия он успел подготовиться к поединку. На нем остались лишь
штаны и рубашка, рукава которой он засучил выше локтя.
"Вы ничего не желаете наказать мне?" - спросил я, приближаясь к нему.
"Нет, - ответил он. - У меня нет ни отца, ни матери. В случае моей
смерти..."
Он написал несколько слов на клочке бумаги.
"В случае моей смерти, ты отдашь эту записку Марии..."
Он опять взглянул на бездыханное тело капитана и, направляясь к своему
противнику, проговорил:
"Ну что ж, приступим, господа".
"Но у вас нет свидетелей", - возразил г-н Альфред.
"Вы уступите мне одного из своих".
"Эрнест, перейдите на сторону господина Эжена".
Один свидетель приблизился к моему хозяину, другой взял оружие,
поставил противников в четырех шагах друг от друга, вложил им в руки эфесы
шпаг и отошел в сторону со словами:
"Начинайте, господа".
В тот же миг противники шагнули вперед, и клинки их скрестились у
самых рукояток.
"Отойдите назад", - сказал мой хозяин.
"Не в моих правилах отступать", - ответил г-н Альфред.
"Хорошо".
Господин Эжен шагнул назад и встал в оборонительную позицию.
Я пережил страшные десять минут. Шпаги вились, как змеи, одна возле
другой. Г-н Альфред наносил удары, а мой хозяин, следя глазами за его
шпагой, парировал их с таким спокойствием, словно находился в фехтовальной
школе. Я себя не помнил от гнева. Будь здесь слуга г-на Альфреда, я,
кажется, задушил бы его.
Дуэль продолжалась. Г-н Альфред горько посмеивался, мой хозяин был
холоден и спокоен.
"Ага!" - вскричал г-н Альфред.
Он ранил моего хозяина в руку: потекла кровь.
"Пустяки, - возразил г-н Эжен, - продолжим".
Пот лил с меня в три ручья.
Свидетели приблизились. Г-н Эжен махнул рукой, требуя, чтобы они
отошли. Его противник воспользовался этим и сделал выпад; мой хозяин
слишком поздно прибег к защите, и теперь кровь брызнула из его бедра. Я сел
на траву: ноги не держали меня.
Господин Эжен был все так же холоден и спокоен; однако видно было, что
он крепко сжал зубы. Пот крупными каплями стекал со лба его противника,
который явно терял силу.
Мой хозяин шагнул вперед; его противник отступил.
"Я полагал, что вы никогда не отступаете", - проговорил господин Эжен.
Господин Альфред сделал ложный выпад; г-н Эжен парировал его удар с
такой силой, что шпага противника взметнулась вверх, словно он отдавал
честь. На мгновение грудь его осталась открытой, и клинок моего хозяина
вошел в нее по самую рукоятку.
Господин Альфред вытянул вперед руки, выпустил оружие и продолжал
стоять словно потому, что проткнувшая его насквозь шпага удерживала его в
вертикальном положении.
Господин Эжен вытащил свою шпагу, и его недруг рухнул на землю.
"Можете подтвердить, что я вел себя как человек чести?" - спросил мой
хозяин у свидетелей.
Они кивнули и нагнулись над г-ном Альфредом.
Хозяин подошел ко мне.
"Поезжай в Париж и привези ко мне нотариуса; я должен найти его по
возвращении домой".
"Если вы стараетесь для господина Альфреда, - сказал я, - то напрасно
утруждаете себя, он извивается, как уж на сковородке, и изо рта у него
хлещет кровь, - а это дурной признак".
"Дело не в этом", - ответил он.
- Для чего же ему потребовался нотариус? - спросил я, прерывая
Кантийона.
- А для того, чтобы жениться на девушке, - ответил он, - и признать ее
ребенка.
- И господин Эжен сделал это?
- Сделал, сударь, и не моргнув глазом.
И Кантийон продолжал свой рассказ:
"Мы с женой скоро отправимся путешествовать, - сказал мне г-н Эжен. -
Я очень бы хотел, чтобы ты остался у меня, но, видишь ли, Марии было бы
тяжело постоянно встречаться с тобой. Вот, возьми эти деньги, здесь тысяча
франков. Кроме того, я дарю тебе кабриолет с лошадью. Поступи с ними, как
тебе заблагорассудится. А если ты будешь нуждаться в помощи, обещай, что
обратишься только ко мне - ни к кому другому".
И так как у меня было все необходимое, чтобы завести собственное дело,
я стал возить седоков.
- Вот моя история, хозяин. Куда теперь поедем?
- Ко мне домой: я закончу визиты в следующий раз.
Я вернулся к себе и записал историю Кантийона так, как он мне ее
рассказал.
Александр Дюма
Воды Экса
Новелла
-----------------------------------------------------------------------
Хорошенький городок Аоста не принадлежит, по мнению его жителей, ни к
Савойе, ни к Пьемонту; они утверждают, что их территория входила некогда в
состав той части империи Карла Великого, которую унаследовали
Стралингенские сеньоры. В самом деле, хотя горожане и несут воинскую
повинность, они освобождены от всяких налогов и сохранили за собой право
охоты на близлежащих землях; во всем же остальном они волей-неволей
подчиняются королю Сардинии.
Помимо отвратительного местного диалекта, - по-моему, он не что иное,
как испорченный савойский язык, - характер городка чисто итальянский;
внутри зданий обои и деревянная обшивка стен заменены фресковой живописью,
а трактирщики неизменно подают вам на ужин какое-то месиво и нечто вроде
сбитых сливок, высокопарно величая эти кушанья макаронами и самбайоном.
Прибавьте к этому меню бутылку асти и отбивные котлеты по-милански - и вы
получите полное представление о местном столе.
Аоста называлась прежде Корделлой по имени Корделлиуса Летьелуса,
правителя колонии цизальпинских галлов, или салассов, некогда основавших
этот город. В царствование Августа римский легион под началом Таренция
Варрона захватил Аосту и в честь своей победы возвел при въезде в город
триумфальную арку, полностью сохранившуюся до наших дней; надписи,
начертанные на ней в наше время, гласят:
Салассы долго защищали свои очаги,
Возложил на этом месте свои венки.
Они потерпели поражение: победоносный Рим
Возведена в честь победы Октавиана Августа Цезаря,
Наголову разбившего салассов
В DCCXXIV году по римскому исчислению
(за 24 года до христианской эры).
В конце Троицкой улицы стоят три другие античные арки из серого
мрамора; они служили тремя въездами в город, и средняя пришла ныне в
негодность; как самая высокая, эта арка предназначалась для проезда
императора и консула; на ее основании читаем следующую надпись:
Император Октавиан Август основал эти стены,
За три года построил этот город
И нарек его своим именем
В год DCCVII по римскому исчислению.
Неподалеку от этого памятника старины находятся руины амфитеатра тоже
из серого мрамора.
На архитектуре городской церкви отразился характер тех веков, когда ее
строили и реставрировали. Портал ее выдержан в римском стиле, несколько
видоизмененном под итальянским влиянием; окна стрельчатые и, вероятно,
относятся к началу XIV века. На хоре - пол там выложен древней мозаикой,
изображающей богиню Исиду, окруженную всеми двенадцатью месяцами, -
находится несколько великолепных мраморных гробниц; на одной из них лежит
статуя савойского графа Тома; против алтаря помещен небольшой готический
барельеф превосходной работы. Со всей наивностью, присущей искусству XV
века, скульптор запечатлел в этом произведении жизнь Иисуса Христа от
рождения до смерти.
Все эти достопримечательности, в том числе и развалины монастыря
святого Франциска, покровителя города, можно осмотреть за два часа; как раз
это время мы и посвятили им.
Возвратившись на постоялый двор, мы нашли там возницу, которого хозяин
вызвал в наше отсутствие. Этот человек брался доставить нас в тот же день в
Пре-Сен-Дизье и, верный своему слову, втиснул нашу компанию из шести
человек в карету, где было бы тесно вчетвером, уверив нас, что ехать будет
весьма удобно, как только мы немного утрясемся; затем он захлопнул дверцу
и, несмотря на наши жалобы и крики, остановился лишь в трех лье от Аосты,
за пределами Вильнева.
Этой передышкой мы были обязаны несчастью, случившемуся неделю тому
назад. Ледяная глыба, рухнувшая в озеро, - я так старательно записал его
название, что ничего не могу разобрать, - подняла в нем уровень воды на
двенадцать - пятнадцать футов, и оно вышло из берегов. Хлынувший поток
избрал необычайное для себя русло и, встретив на своем пути шале, увлек его
с собой; при этом погибли четыре человека, пятьдесят восемь коров и
восемьдесят коз; их обезображенные трупы были найдены по берегам
образовавшейся речки, которая пересекла шоссе и низверглась в Дору. Из
древесных стволов, досок и камней был наскоро сооружен мост, и по нему-то
не решался проехать наш возница в своем переполненном экипаже, что и
позволило нам выйти на минуту из нашей клетки.
Мне кажется, нет более несчастного существа, будь то картезианский
монах, траппист, дервиш, факир, живой феномен или невиданное животное, что
показывают за два су, чем путешественник, который рискнул занять место в
общественной карете, отказавшись тем самым от собственной воли. Отныне его
желания, потребности, намерения подчинены прихотям возницы, рабом которого
он стал. Ему будет отпущено количество воздуха, строго необходимое для
того, чтобы он не умер от удушья, и количество пищи, достаточное лишь для
того, чтобы довезти его живым до места. Он не должен даже заикаться о
встречающихся по дороге пейзажах, живописных уголках, о
достопримечательностях, что следует осмотреть в городах, где меняют
лошадей, если не хочет подвергнуться оскорблениям возницы. Поистине,
общественные кареты - превосходное изобретение... для коммивояжеров и слуг.
Мы заявили владельцу кареты, что лишь четверо из нас согласны ехать
дальше, а двое остальных твердо решили проделать пешком весь оставшийся
путь в восемь лье. Я был одним из этих двоих.
Стояла глубокая ночь, когда мы пришли в Пре-Сен-Дизье, где нашли наших
попутчиков, более утомленных, чем мы сами; было условлено, что на следующий
день мы преодолеем пешком перевал малый Сен-Бернар.
Наутро тот из нас, кто первым открыл глаза, завопил от восторга,
разбудив всю нашу компанию; как я уже говорил, мы прибыли ночью и посему не
имели ни малейшего представления о великолепном виде, открывавшемся из окон
постоялого двора, а его хозяин так привык к этому виду, что даже не подумал
привлечь к нему наше внимание.
Мы находились у подножия Монблана со стороны, противоположной Шамони.
Пять ледников спускались со снеговой вершины нашего старого друга и,
наподобие стены, закрывали горизонт; это зрелище, которого мы никак не
ожидали, было, пожалуй, прекраснее всего, что мы видели за все наше
путешествие, исключение не составляет даже Шамони.
Мы спустились вниз, чтобы узнать у хозяина постоялого двора названия
этих ледников и остроконечных вершин; в то время, как он перечислял их,
мимо нас прошел охотник с ружьем в руке и с двумя сернами, самцом и самкой,
на плечах; оба животных были убиты наповал. Кожаный Чулок и тот не сделал
бы этого лучше.
Хозяин понял, что мы принадлежим к разряду любознательных, и предложил
нам осмотреть королевские бани. Узнав от него, что в Пре-Сен-Дизье имеется
теплый источник, мы опрометчиво дали свое согласие.
Он провел нас к дрянному оштукатуренному строению и заставил
обследовать его от подвала до чердака, не пропустив ни одной кастрюли на
кухне, ни одной губки в бане. Мы было решили, что отделались от
нескончаемого перечня предметов, когда он показал нам в перистиле гвоздь,
на который его величество король удостаивал вешать свою шляпу.
Я спасся бегством, проклиная королей Сардинии, Кипра и Иерусалима; моя
тирада, само собой, навела нас на разговор о политике, и так как среди
нашей шестерки имелись представители четырех различных убеждений,
разгорелся жаркий спор; добравшись до города Бур-Сен-Морис, мы все еще
продолжали спорить; мы проделали целых восемь лье, даже не заметив этого.
Наименее охрипший из нас взялся заказать обед.
Когда мы встали из-за стола, до ночи оставалось еще четыре часа; мы с
удобством расположились в двух повозках, которые чинно тронулись в путь, и
остановились лишь в одиннадцать часов в Мустье, перед гостиницей "Красный
крест".
В этом городке нет ничего примечательного, кроме соляных копей; мы
осмотрели их на следующее утро.
В тот же день, в четыре часа пополудни, мы уже были в Шамбери. Я
ничего не могу сказать об общественных зданиях савойской столицы: доступ в
них мне заказан из-за моей серой фетровой шляпы. Говорят, что строжайшие
меры, принятые против этого крамольного головного убора, были вызваны
депешей кабинета министров Тюильри и что по столь пустячному поводу король
Сардинии не захотел рисковать войной со своим возлюбленным братом
Людовиком-Филиппом Орлеанским; когда же я стал упорствовать, возмущаться
столь несправедливым запретом, королевские карабинеры, стоявшие на часах у
двери дворца, насмешливо заявили, что если мне так хочется попасть в
какое-нибудь здание, они могут препроводить меня в одно из них, а именно в
тюрьму. Подозревая, что французский король тоже не пожелал бы рисковать
войной со своим нежно любимым братом Карлом-Альбертом, да еще из-за такого
маленького человека, как его бывший библиотекарь, я ответил стражникам, что
они весьма любезны для савояров и чрезвычайно остроумны для карабинеров.
Мы выехали из Шамбери тотчас же после обеда, за который пришлось
выложить целых восемнадцать франков, что, конечно, не нанесло ущерба
бюджету хозяина ресторации по имени Шевалье, и прибыли через час в
Экс-ле-Бен. Первое, что мы услышали, остановившись на городской площади,
был на редкость громкий и четкий возглас: "Да здравствует Генрих V!" Я
тотчас же высунул голову из окошка кареты, решив, что в стране, управляемой
столь нетерпимым правительством, не премину увидеть арест легитимиста,
рискнувшего публично выразить свое мнение. Я ошибся: ни один из десяти -
двенадцати карабинеров, которые расхаживали по площади, не сделал ни
малейшего движения, чтобы схватить виновного.
Все три постоялых двора Экса были битком набиты: холера принесла сюда
множество трусов, а политическое положение в Париже - множество
недовольных; таким образом, Экс оказался средоточием как потомственной
аристократии, так и аристократии денежного мешка. Первая была представлена
маркизой де Кастри, вторая бароном Ротшильдом; маркиза, как известно,
пользуется репутацией одной из прелестнейших и остроумнейших парижанок.
Впрочем, такое стечение народа не привело к повышению цен на квартиры
или продукты питания. Я снял у бакалейщика довольно хорошую комнату за
тридцать су в день и превосходно поужинал за три франка у местного
ресторатора. Эти подробности, неинтересные для большинства, приведены здесь
лишь для нескольких пролетариев вроде меня, которые придают им немалое
значение.
Я попробовал заснуть, но сделать это оказалось невозможным раньше
полуночи; дело в том, что на городской площади собралось человек тридцать
денди, а чем громче кричат эти горлопаны, тем им бывает веселее. Среди
поднятого ими гвалта я различил одно имя, правда, в течение какого-нибудь
получаса оно повторилось десятки раз; только и слышно было: Жакото, Жакото!
Я подумал, естественно, что человек, носящий его, какая-нибудь
знаменитость, и спустился вниз, дабы познакомиться со столь выдающейся
личностью.
На площади имелось два кафе; одно пустовало, другое было переполнено;
одно хирело, другое процветало. Я спросил у своего хозяина, в чем кроется
причина такого предпочтения публики; он ответил, что привлекает ее Жакото.
Я не посмел спросить, кто такой Жакото, из страха показаться слишком
провинциальным, и направил свои стопы к переполненному кафе; все столики
были заняты; за одним все же оказалось свободное место, я завладел им и
позвал официанта.
Мой призыв остался без ответа. Тогда я прибегнул к своему самому
зычному голосу, но и это не помогло.
- Ви нетафно прибили к Экс? - спросил меня с немецким акцентом один из
моих соседей - он поглощал пиво и выдыхал дым.
- Сегодня вечером.
Он кивнул, как бы говоря: в таком случае все понятно, и, повернув
голову в сторону двери, произнес лишь одно слово:
- Шакото!
- Сию минуту, сударь! - ответил чей-то голос.
И тут же появился Жакото; это был всего-навсего старший официант. Он
остановился у нашего столика: стереотипная улыбка не сходила с его
толстого, добродушного и глупого лица. Видели бы вы эту физиономию! Пока я
заказывал смородиновую настойку, раздалось одновременно множество голосов:
- Жакото, сигару! - Жакото, газету! - Жакото, огня!
Откликаясь на каждый возглас, Жакото тут же извлекал требуемую вещь из
кармана; мне на мгновение показалось, что он обладал волшебным кошельком
Фортунатуса.
В ту же минуту из темной залы, смежной с кафе, донесся еще один голос:
- Жакото, двадцать луидоров!
Жакото приложил руку к глазам, взглянул на того, кто обращался к нему
с этой просьбой, и, вероятно удостоверившись в платежеспособности клиента,
порылся в своем чудодейственном кармане, извлек из него пригоршню золотых
монет и, ничего не прибавив к своим обычным словам: "Сию минуту, сударь!" -
вышел, чтобы принести мне настойку.
- Ты проигрался, Поль? - спросил молодой человек, сидевший за соседним
столиком.
- Потерял три тысячи франков...
- А ви играете? - спросил меня немец.
- Нет.
- Почему?
- Я недостаточно беден, чтобы мечтать о выигрыше, и недостаточно
богат, чтобы рисковать проигрышем.
- Ви прави, молодой шеловек! Шакото!
- Сию минуту, сударь!
- Пиво и сигара.
Жакото принес ему шестую сигару и четвертую бутылку пива, предложил
огня и откупорил бутылку.
Пока я пил настойку, двое наших попутчиков подошли к моему столику и
хлопнули меня по плечу; с дюжиной приятелей, встреченных в Эксе, они
собрались на следующий день ехать купаться на озеро Бурже в полулье от
города и пришли спросить, не желаю ли я примкнуть к ним. В моем согласии
можно было не сомневаться; я поинтересовался только, как мы туда доберемся;
они ответили, чтобы я ни о чем не тревожился: все улажено. И я преспокойно
отправился спать.
Наутро я был разбужен громким шумом под моим окном. На этот раз имя
Жакото было заменено моим собственным именем, и не менее тридцати глоток
выкрикивали его что есть мочи, стараясь докричаться до моего третьего
этажа. Я соскочил с кровати, думая, что в доме пожар, и подбежал к окну.
Тридцать - сорок наездников верхом на ослах выстроились в два ряда на
площади, перегородив ее во всю ширину. Такое зрелище привело бы в восторг
самого Санчо. И все они приглашали меня присоединиться к их компании.
Я попросил на сборы пять минут, каковые и были мне дарованы. С редкой
любезностью, которую читатель оценит ниже, в мое распоряжение была
предоставлена великолепная ослица по кличке Кристина. Маркиз де Монтегю
верхом на породистом вороном жеребце был единогласно провозглашен генералом
и командиром всей нашей оравы; он дал сигнал к отъезду, обратившись к нам с
кратким напутствием, которое было в ходу у полковников кирасир:
- Вперед! По четверо в ряд, рысью, если желаете, галопом, если можете!
Мы и в самом деле тронулись в путь, причем каждого из нас сопровождал
мальчишка, коловший булавкой круп осла. Десять минут спустя мы были на
озере Бурже, но надо признаться, что выехало нас из Экса тридцать пять, а
на место прибыло только двенадцать: пятнадцать наездников вылетели из седла
по дороге, а восемь остальных никак не могли заставить своих ослов
отказаться от свойственного им медленного шага; зато моя Кристина неслась,
как конь Персея.
Швейцарские и савойские озера - подлинное чудо, с их голубой
прозрачной водой, сквозь которую можно разглядеть дно на глубине
восьмидесяти футов. Надо было прибыть на озеро Бурже после купанья в нашей
грязной Сене, чтобы понять, с каким наслаждением мы бросились в его воды.
В противоположном конце озера виднелось довольно примечательное
здание; я заставил с головой погрузиться в воду одного из своих спутников
и, как только он вынырнул, спросил у него, что это за сооружение. Приятель
не остался в долгу: он положил мне руки на макушку, а ноги на плечи и
отправил меня на глубину пятнадцати футов; затем, воспользовавшись минутой,
когда моя голова показалась над поверхностью озера, ответил:
- Это Откомб, место погр
...Закладка в соц.сетях
