Жанр: Драма
Рассказы
...- "девочка"? И хвалили -
"красавица будет". И хотя никто из нас в этом ничего не понимал, но Женька
сиял все равно, хотя для вида буркнул мне:
- Да что ты в этом смыслишь, старина?
А потом вдруг ткнул, в стену - "видишь"? Обои вверху стены висели
клочьями, даже штукатурка осыпалась.
- Кто же этак? - спросил я.
- А женушка, - ответил Женька. - Ира! Видишь, как меня любит. Пришла,
когда никого не было, и сотворила. Жену мою и такими и сякими словами, и
шлюха-то ты, и негодница, и что ты про себя понимаешь? А потом влезла на
кровать с ногами и начала рвать.
- Да не может быть, - сказал я ошалело.
- Спроси.
Я поглядел на черненькую. Она кивнула головой. Я хотел расспросить
поподробнее, но тут принесли водку. И когда мы втроем сходили по этой
ужасной крючковатой, шатучей лестнице (Женька сразу же опьянел и его
уложили), я сказал:
- Ну вот уж что-что, а этого от Иры я не ожидал никак.
- Так ведь комната-то записана на нее, - ответил мне первый. - А в ней
Женька с женой. Вот она и психует.
- Что ж тут психовать? - спросил я. - Ведь она по-прежнему живет у
родителей.
- Любит, - ответил коротко второй.
- Так зачем же тогда развелась?
- А теща-то? - усмехнулся первый.
- Ну, тут теща, положим, ни при чем, - сурово и категорически отрезал
второй. - Теща как раз со всем уже примирилась. Они и на юг вместе ездили.
Тут мать орудует. Женькина мать. Она сколько раз приходила и скандалы
устраивала и Женьку травила, а Женьку только заведи.
- Да что же она, ненормальная, что ли?
Он остановился (мы были уже во дворе) и с искренним удивлением
посмотрел на меня. Он даже как будто не поверил, что я это сказал серьезно.
- А то как же? Форменная идиотка. А отец - тот еще чище. К нему пьяному
лучше не подходи. Женька когда от них вырвался, так с полгода ног под собой
не чуял от радости. Ну а потом, конечно, увидел, куда попал! Э, да что там
говорить, вы же сами оттуда!
- А Ира Женьку сначала любила? - спросил я, все еще не вполне
сообразуясь со своими мыслями.
- А как же! Слышать ничего не хотела! Пока он служил, всем отказывала,
только его ждала. Ну, тогда он еще это семейство хорошо не знал. И ее не
знал тоже! До конца то есть не знал!
"Вот и разбери тут, кто прав, кто виноват", - подумал я и, в общем, так
ничего и не понял.
Теперь я подхожу к самому тяжелому пункту моего рассказа. Начать с
того, что у Женьки ничего не сладилось и с новой семьей, и он все чаще и
чаще стал заходить к нам на квартиру: повидать дочку. В это время Ира еще
раз вышла замуж (значит уже был развод и суд, но как-то все это прошло мимо
меня). Второй муж Иры был парень что надо: широкоплечий, кудрявый,
белотелый, пожалуй, чем-то похожий на молодого Кольцова. Он играл на гитаре,
обожал Окуджаву, тещу звал "мамой", тестя звал "папой", а девочку "дочкой".
Пил, конечно, но меру знал! С таким мужем жить можно, это не то, что
сумасшедший Женька.
А тот нарочно зачастил к нам: то трешку занять, то на дочку посмотреть,
то с тещей о чем-то посоветоваться. Всегда выпивший. И один раз даже,
кажется, выпивали со вторым мужем Иры. Я бы, конечно, этого делать не стал,
но в конце концов, если подумать, - что же особенного! - оба они хорошие
парни и друг на друга сердца не имеют, отчего же не выпить? Потом пошли
слухи: Женька запил так, что даже пропил кое-что из вещей, его вторая жена
будто бы сбегала в милицию, и оттуда приходил участковый и пригрозил - если
еще что-нибудь пропадет, ну, смотри, тогда не обижайся на себя! И велел
показать подушки. Оказывается, Женька и до подушек уже успел добраться -
одну продал. Потом вдруг заговорили, что Женька зачастил на бега. Уж лучше
бы пил, ведь что зарабатывал, то до копейки и проигрывал! Домой ничего не
приносит.
А потом и случилось вот это самое.
Как-то страшно нелепо все это получилось.
Я вернулся часов в десять вечера, и тут ко мне подлетела мамуля (так у
нас на квартире называют мою хозяйку - она мамуля, муж ее - папуля), даже
раздеться не дала, затолкала в комнату, захлопнула дверь на замок и
зашептала:
- Тише! Женька сидит на кухне, пьяный, чуть плиту не своротил, вас все
спрашивает. Так что вы уж...
Я встал, чтобы пойти к Женьке, но она зашипела, замахала и запрыгала на
меня.
- Не откликайтесь. Мы сказали - вы ушли и ночевать не придете.
А Женька сидел на кухне, грозил, ругался, рвался к Ире ("только на два
слова, мне обязательно надо сказать ей два слова, мама"). Но у мамы уже
окаменел подбородок, и говорить с ней было бесполезно. Тогда он заплакал. Он
сидел на табуретке около стола и, подперев голову ладонью, плакал. Он
говорил, что ему обязательно нужно сейчас же увидеть Иру. Пусть ее разбудят,
если она спит. Он ей тихонько скажет эту пару слов и сейчас же уйдет. Пару
слов и только. Но Ира то ли действительно спала, то ли притворялась, что
спит, в общем, будить ее не стали. Тогда он опять захотел увидеть меня. Но
меня, как знаете, не было, я ушел куда-то с ночевкой, мы (я и режиссер, с
которым мы тогда работали) на стук его не ответили. По-человечески, пожалуй,
это понять можно. Работа была безумно срочная, на все про все нам дали
десять дней, да и они уже подходили к концу. Конечно, в такое время возиться
с пьяным, выслушивать его откровения, крики и рыдания, а потом еще сесть с
ним пить, пожалуй, это нам действительно было ни к чему.
Женька подошел к двери, постоял, послушал, постучал одним пальцем, еще
постучал и ушел. Когда через час отец пришел, в кухне сразу стало очень
шумно. Все обсуждали Женькино поведение, пьет, не работает, нигде его не
держат больше месяца. Недавно осудили на 15 суток, а он скрылся, милиция
ходила к жене и все допрашивала, где он. А жена отвечала: "Не знаю. Вы
милиция, вам лучше знать." А он у матери прятался. И вот при всем этом он
приходит, нализавшись, ночью и требует, чтобы разбудили Иру. Как же, сейчас,
спешим!
И я тоже подивился Женьке: да, действительно, раз уж развелись, так что
ж ходить еще. Никакой самостоятельности нет у парня. А режиссер, так тот еще
и прибавил: вот попадет он еще два разика на пятнадцать суток, дадут 206-ю
статью и из Москвы, на 101-й километр.
И все мы понегодовали, покачали головой, осудили его и решили: парень
плохо кончит. Еще месяц, еще два...
Но плохо кончил он в этот же вечер. Вероятно, через минут двадцать
после того, как в последний раз стукнул пальцем в мою дверь, не сказав свои
последние два слова.
Какие же были они, эти слова? Этого уж никто не узнает. Покончили с
ним, вероятно, сразу, просто рубанули сзади. Не по плечу, как это полагается
в честной топорной драке или рубке, а подло, поперек туловища, словом, его
не разрубили, как полено, вдоль, а свалили поперек - как дерево. Топор
прошел через ребра, кишки, легкие, позвоночник, даже, кажется, почку. Но
Женька упал не сразу, у него еще хватило сил добраться до уборной на первом
этаже. Там он выхватил откуда-то таз и выскочил с ним на улицу. На пороге он
и свалился. Так покатился и загрохотал, выскочили жильцы и увидели: под
лампочкой лежит человек, лицом в снег, снег мокрый, багровый, талый,
дымится. Перевернули - Женька! По автомату вызвали "скорую". Приехала
"скорая", подняла Женьку и увезла к Склифосовскому. Вот и все, что известно.
Ни на один вопрос, который рекомендован древними для установления истины, -
где? кто? когда? с чьей помощью? при каких обстоятельствах? с какой целью? -
следствие ответить не смогло. Где? - официально на пороге его же дома - но
вот бродят же по переулку темные слухи, что не так это: что после удара он
прополз еще метров тридцать.
Пустырь, на котором стоит его дом, - это по существу зады старого
рынка. Они состоят из несокрушимо глухих цитаделей: склады, лабазы, задние
стены магазинов, какие-то хозяйственные строения с железной дверью, без
окон. И безлюдье. И полное ночное безлюдье, среди несокрушимых купецких
твердынь этого поистине купеческого кремля. Ни фонаря, ни лампы, ни оконных
проемов, только железные решетки и железные двери и нескончаемые, вдвинутые
друг в друга проходные дворы. Тишина, темнота, звук глушится о камень. А
рядом тут же большие, современные здания, котельная, трубы, детская
площадка, великолепная школа, школьный садик, на котором летом разводятся
какие-то лекарственные растения. Но все это как в футляр засунуто внутрь
кирпичной кладки, так что кричи не кричи - никто тебя не услышит. Вот,
говорят, там, в этом каменном сосредоточье и ухлопали Женьку. Так или не так
- не знаю. Не знаю и того, пошел ли он от нас домой, или пошел дальше, туда,
где его уже поджидали убийцы (или убийца?). Знал ли он их? Сговаривался ли с
ними о чем-нибудь? Обманул ли? Не удовлетворил ли каких-то их претензий,
или, может, просто они боялись, что он их выдаст в чем-то, - тут уж ничего
не поймешь и ничего не разрешишь. Последнее время Женька, как я говорил, жил
очень путано: водка, бега, драка, первая жена, вторая жена, первый развод,
второй развод, дележ квартиры, какие-то товарищи, выскакивающие из углов, -
топор всегда крутится возле такой мути.
Кто? Вот это, конечно, основной вопрос. Ответа на него нет, да и вряд
ли будет.
Ведь милиция застала его уже умирающим.
А потом... ну, знаете, как раньше пели по дворам под шарманку:
В больницу привозили,
Ложили на кровать,
Два доктора с сестрицей
Старались жизнь спасать.
И дальше:
Спасайте, не спасайте,
Мне жизнь не дорога.
Жизнь Женьке, действительно, была не дорога. Ведь если бы два доктора с
сестрицей и спасли его тогда, он на всю жизнь остался бы коечным инвалидом.
У него ведь была разрушена вся нервная система и перебит позвоночник,
разрублены легкие. Но вот что удивляет меня больше всего. Ведь помимо двух
докторов и сестрицы сидел над Женькой и еще кто-то, жадно вслушивающийся в
его бред. Потом один уходил, приходил другой, другого сменял третий и так
всю ночь, - все они хотели вырвать из перерубленных Женькиных недр хоть
что-то о его убийце, хоть намек, хоть бред какой-то, но ничего не вышло.
Никаких имен Женька не назвал, ни одного намека не обронил даже. Умер и все.
И когда его тетка сообщила кому-то из группы "по делу об убийстве..."
последние слова умирающего Женьки: "Тетя, что же я сделал кому плохого? За
что меня так?" - главный махнул рукой и сказал без всякого выражения: "Э-э."
Это явно не шло к делу об убийстве.
"И вот он мертв и взят могилой", и не только мертв, но еще изрублен,
изрезан, забыт, и в нашей квартире поговорить мне о нем не с кем. За стеной
живет его молодая жена, но она уже давно жена другого, еще за другой стеной,
через коридор, его тесть и теща, но они говорят: "А мы ведь сколько раз его
предупреждали, что он так кончит", - и значит с ними тоже не поговоришь.
Проходные дворы, где его убили, обследованы, прощупаны, сфотографированы -
но так ничего и не сказали, но я все хожу по этим купеческим крепостям и
школьным садикам и все смотрю: не попадется ли мне навстречу большая черная
кошка с шелковистой шерстью и голубыми глазами. Не остановится ли она и не
скажет ли мне "мяу".
Вот с ней бы мы уж, действительно, наговорились!
Комментарии
Рассказ впервые опубликован в журнале "Простор", 1986 г., э 6.
В основу рассказа положены действительные события, происходившие в
"коммуналке", в которой жил писатель. У героя рассказа Женьки был прототип -
Генка.
Юрий Домбровский.
Царевна-лебедь
Собрание сочинений в шести томах. Т. 3.
М., "Терра", 1992.
OCR Бычков М.Н.
На старую дачу (на ней еще висела жестянка страхового общества
"Саламандра") приехала новая дачница. Мы, ребята, ее увидели вечером, когда
она выходила из купальни. Сзади бежала черная злая собачонка с выпученными
глазами, а в руках у незнакомки был розовый кружевной зонтик с ручкой из
мутного янтаря. Проходя мимо нас, дачница улыбнулась и сказала:
"Здравствуйте, ребята". Мы смятенно промолчали, тогда она дотронулась до
зонтика, и он мягко зашумел и вспорхнул над ней, как розовая птица, я ахнул,
собачка вдруг припала на тонкие лягушачьи лапки и залаяла, но хозяйка
наморщила носик и сказала: "Фу, Альма", - и та осеклась, так они и ушли.
Хозяйка была голубоглаза, белокура и прекрасна; собачонка безобразна,
как жаба. Случилось это в 1925 году в большом яблоневом саду, километров за
десять от города, возле дряхлой купальни, сбитой неизвестно кем и когда из
серебристо-серых еловых досок. Вообще все в этом яблоневом саду возникало за
зиму как бы само и неизвестно откуда. Даже происхождение сада и то терялось
где-то в незапамятной давности, просто не то лет пятьдесят, не то лет
семьдесят назад приехали сюда откуда-то люди, вскопали, очевидно, вручную,
лопатами желтоватую суглинистую землю, изрезали степь участочками точно,
ровно, по веревочке, настроили лубяные домики с узорчатыми водостоками из
листового железа и смешными петушками-финтифлюшками, а когда все это
сделали, то насадили этот чудесный яблоневый сад. Так он и возникал среди
колючей степи как неожиданная прихоть природы - маленькое и прекрасное чудо
ее. Идешь по степи - все пыль да пыль, да гудящие телеграфные столбы, черные
птицы с полуоткрытыми клювами на проводах, и вдруг ты поднялся на холм - и
сразу же перед тобой - старинные мощные дубы, похожие на задумавшихся
библейских старцев, трепещущие, быстро живущие ивы, и каждый листик
переливается то серебром, то чернью и, наконец, розовое облако - яблони,
вишни, груши и еще какие-то деревья и кусты со сладким ванильным запахом.
Над этим местом всегда кричали птицы и носились большие черно-синие стрекозы
с мутно-зелеными шарами глаз и клеенчатыми, в мелкую сеточку желтыми и
дымчатыми крыльями. А какие чудесные лягушки с пикейными брюшками, только
что сделанные из лучшего зеленого целлулоида водились в этих прудах! Каких
ящериц мы тут ловили! Мы - это двое парней и двое девчонок! (Они были
двоюродными сестрами и учились на класс выше.) Мы любили это место, которое
называлось по-разному - Дубки, Головановские сады, Нагилевский лес, Дача
12-го года (в память победы над Наполеоном) - смотря по тому, о каком уголке
этого малого и милого края шла речь. Взрослые, например, ходили танцевать на
Дачу 12-го года, а мы купались здесь в озере Головановского сада. И хотя в
саду этом было тенисто, а в густом вишеннике порой даже сыровато (его
почему-то никто не прорубал, и, разрастаясь, он дичал и хорошел все более),
жара здесь все-таки стояла степная, сухая, изматывающая. Поэтому мы почти
весь день, от зари до зари, проводили у пруда. Не в купальне, нет! Она
всецело принадлежала взрослым, они выстроили ее для своих, не особенно
понятных нам надобностей - а прямо под ветлами, на гребне обрыва или в
большой глинистой пещере, в крайнем случае на мостках. Мостки эти стояли на
хорошем ровном месте, с них отлично было нырять и показывать, где тебе с
головой, а где с ручками. А затем мы были еще и учеными людьми и собирали
коллекции ловили бабочек, стрекоз и огромных жуков-водолюбов. У меня же было
совершенно особенное, ответственное задание. Однажды мой дядя Александр
Алексеевич, узнав, чем мы занимаемся, вдруг удовлетворенно сказал:
- Ага, значит, ты мне понадобишься! - И привез из города банку
формалина с притертой пробкой.
- Вот чем эту дрянь таскать, - сказал он, - принеси мне гадюку! Я
обомлел:
- Какую гадюку? Зачем? Она же ядовитая?
- Дурак, - улыбнулся он, - ядовитая змея - это красиво! Я поставлю ее
себе на стол. Сделаю группу: гадюка заглатывает лягушку, понимаешь?
Принесешь - получишь рубль.
Рубль - деньги, конечно, немалые, но заработать их мне так и не
пришлось - змей в наших местах не то не было совсем, не то было так мало,
что они никогда не попадались нам на глаза, и, сколько мы с Верблюдом ни
шарили по пещерам (мы все почему-то были убеждены, что змеи живут в пещерах,
- смотаются так клубком, лежат и шипят), так ничего и не принесли. Тут надо
оговориться: поймать гадюку - это было не только поручение, почетное для
настоящего мужчины, но и строго доверительное, так внушил мне дядя. И
понятно почему: если бы бабушка узнала, какое мне дал задание дядя, шум был
бы на все Дубки. Я добросовестно держал все в великой тайне, но тут меня
подвел Верблюд. Верблюдом его звали за меланхоличность, широкую кость и
неуклюжесть. Он всегда путался в своих руках - непомерно длинных и угластых
- и не знал, куда их девать. Свою нелепость он сознавал сам и, наверное,
поэтому каждое новое знакомство начинал с предложения: "Давай соткнемся любя
до первой крови". А когда дрался, то крутил кулаками перед носом и сам не
бил и другому не давал ударить. Так вот этот Верблюд взялся мне помогать,
потому что тоже хотел стать ученым, - и про трепался, чем мы занимаемся по
вечерам, Борису Козлу. А Козел был дух, заводила, первый насмешник, и он мне
устроил такой номер, что после надо мной грохотал весь пруд: прибежал к
старшей из сестер - Нелли, с которой мы дружили, так что она была отчасти в
курсе всех наших дел и знала, что мы для чего-то ловим змею, влетел, гад,
как оглашенный и страшным сипом прохрипел:
- На пруду Ученого змея ужалила! Лежит, а кро-виш-ши, кровиш-ши!
Неля, красивая высокая армянка с двумя иссиня-черными косами и
тончайшим золотым загаром на удлиненном византийском лице, побледнела, но не
растерялась, подбежала к домашней аптечке, выхватила оттуда бинт, пузырь с
йодом, склянку со спиртом и, не ожидая Козла, бросилась на озеро. А на озере
уж никого не было, потому что вечерело, собирался дождь и только ветер гулял
и гудел в пустой купальне. На мостках сердитая старуха Горинова полоскала
какую-то голубую тряпку. Увидев Нелю, она сказала:
- Что, лунатик на тебя, что ли, нашел? Бежишь как лошадь! А мостки-то
гнилые, я и то чуть не провалилась.
- Тут мальчик где-то, - сказала Неля. - У него с ногой что-то.
- Нет твоих мальчиков. Все в кино повалили, - ответила старуха. - Вот
подержи-ка покрывало! Так! Ничего! Чисто! Только не надо его было в кипятке
мыть, а то видишь, тут грязь заварилась. И все равно как новое. Покупали
Катиной матери, а теперь Катя сама будет под ним спать. Вот что значит
настоящая вещь!
Так мы узнали, как звать нашу дачницу и к кому она приехала. Дня через
два выяснились и другие подробности - она племянница старухи Гориновой,
балерина из Москвы. У нее сейчас в комнате висит большое зеркало - так она
вырядится перед ним и танцует. Зимой она будет играть Царевну-Лебедь.
Когда я услыхал о Царевне-Лебеди, мне сразу стало тесно и трудно
дышать.
- А богатая, - сказал Верблюд. - Зонтик кружевной, одна ручка что
стоит.
У Бориса Козла, что сидел рядом со мной, заблестели даже веснушки. Был
он рыжий, верткий и верно похожий повадкой и лицом на драчливого козленка,
поэтому его так и звали.
- У-у, - сказал он азартно, - что там зонтик! А сколько у нее платьев,
ты знаешь? - И осекся, соображая, сколько же - три или тридцать три? - И все
как одно, ненадеванные, а танцует голая, только на шее жемчужина на цепке
болтается.
- А ты откуда знаешь? - спросил я злобно.
- Хм, подумаешь! - У Бориса это всегда отлично получалось. - Я еще и не
такой ее видел!
- Как же это? - спросил я, и у меня заломило под ногтями.
- Да подумаешь! - он встал и зло сунул руки в карманы. - Знаешь, у
Горничихи яблоня против балкона? - спросил он в упор.
- Ну!
- Вот тебе и ну! - он сразу успокоился и сел. - Разденется и волосы
распустит до пола, а вся голая! - Но тут ему стало самому неудобно, и он
хмуро добавил: - Так только, у пояса что-то черненькое.
А Борис врал:
- Она седни остановила меня и спрашивает: "Скажите, мальчик, ландыши
здесь растут?" А я ей: "А вон в Нагилевском лесу, там их много около
оврага". А она: "Я туда дороги не знаю. Вот если бы вы меня туда проводили!"
- Ну не мечи, пожалуйста, - возмутился Верблюд.
- Я? Мечу? - Борис даже захлебнулся. - А хочешь знать, я с ней уже
гулял!
- Где? - спросил я быстро, чтоб поймать.
- "Где, где"! - Он машинально выругался. - Возле речки лилии рвал.
Я хотел сказать ему, что все-то он врет, не такая она, чтоб ходить с
ним, рыжим Козлом, за лилиями, да и нету их, лилии-то, мы вчера сорвали
последние, но перебил меня Кудрин, самый старший из нас. Он сказал
почтительно и тихо:
- А хороша она, так хороша!
И мы сразу примолкли. Словно пролетел тихий ветер и сдул с нас всю
мелочь и шелуху. Даже Борису расхотелось врать про лилии - так в первый раз
я подумал о женщине и красоте ее.
Прошло еще два дня. Стояла такая жара, что воздух струился, как вода.
Земля горела и трескалась. Нежные синие цикории выгорали и становились
голубыми, и белыми, и даже почти розовыми, как китайский фарфор. Дачницы мы
больше не видели - было слишком жарко, чтоб заходить к пруду. И вот меня
вызвал дядя и предложил снести записку.
- Куда? - спросил я.
- Ты дачу Гориновых знаешь? - спросил он, что-то соображая. - Ну так
вот... - Но я уже понял все, выхватил записку и побежал... - Да стой же,
малахольный! - крикнул он мне вдогонку. - Кому же ты ее отдашь? Старухе, что
ли? Отдашь ты эту записку - вот тут написано: Катерине Ивановне - и
попросишь ответа, понял?
- Понял, - ответил я.
- Иди, ничего не напутаешь, получишь четвертак. - Он оглядел меня с ног
до головы. - Стой, надень ботинки. Она артистка, ей таких хулиганов
показывать не приходится. И причешись. На расческу! Руки покажи! Иди мойся!
Как бы там ни было, но через десять минут я стоял у калитки и стучал
носком в перекладину. Сад был обыкновенный, дачный, по бокам дорожки стояли
пыльные серые мальвы, и красные солдатики ползли по ним. Я стучал, стучал,
пока не вышла старуха и не спросила, что мне нужно. Я сказал.
- Давай, я отдам, - сердито приказала она. Я ответил, что нет, только
лично.
- Ну тогда уходи, - сказала старуха спокойно. - Ее нет!
- А где?.. - осмелился я.
- А я почем знаю? - прикрикнула она, и я понял, что ее действительно
нет, - иначе бы разве старуха стала бы так кричать.
Но где же она? Неужели пошла за две версты к пруду? Было так жарко, что
даже и птицы не пели, только трещала в воздухе голубая и красная саранча.
Старуха была румяна и желта. Острые ключицы так и ходили под бурым
старушечьим платьем.
- Да ты чей? - спросила она, присматриваясь ко мне.
Я сказал. Тогда она молча открыла калитку.
- Иди, - приказала она и крикнула: - Катя, Катя!
Залаяла собачонка, и из-за угла дома вдруг появилась она.
Она была босиком, в халате, зашпиленном на поясе двумя английскими
булавками, через плечо висело голубое мохнатое полотенце.
- К тебе, - ткнула в меня старуха и ушла. Она стояла передо мной,
доверчиво и просто смотря мне в лицо. Я растерянно молчал.
- Здравствуйте, - сказала она, улыбаясь.
Тут я, на горе, вспомнил все московские уроки, встал по стойке
"смирно", ткнул руку дощечкой и сейчас же опомнился и вспыхнул, но она
ничего не заметила, серьезно приняла мою руку, пожала и спросила:
- Вы ко мне?
Я сунул ей записку. Она взглянула на адрес и сказала:
- Так пойдемте ко мне.
И вот я сижу у нее в комнате, а она стоит рядом, положив руку на спинку
моего стула, читает записку и улыбается.
- Хорошо, - говорит она и кладет ее на стол.
- Просили ответа, - напоминаю я.
- Ответа? - на секунду она перестает улыбаться. - Ну хорошо, сейчас. -
И уходит.
Собачка, что лежит на тахте, бурно вскакивает и бежит за ней, но ома из
коридора говорит: "Лежать!", и та возвращается, подходит ко мне, выкатывает
на меня свои выпуклые рыбьи глаза, но вдруг примирительно и виновато бурчит
и укладывается возле моих ног. Я осматриваюсь.
На стене полочка из красного дерева с горкой слоников и вторая с
книгами, вешалка, покрытая простыней - виден край зеленого платья. Тахта под
грубым синим ковром, стол, на столе вазочка с лилиями - вот и все.
Она быстро входит в комнату, в руках у нее голубой конверт-секретка.
- Вот! - говорит она. - Передайте и поблагодарите.
Секунду мы молчим. Я беру картуз. Собачонка поднимает рыбью голову и
что-то сонно бормочет.
- Альма? - удивляется она. - Как, вы уже познакомились? - и целует ее в
клеенчатый нос, от этого меня сразу бросает в пот.
Потом они провожают меня до калитки, и собачонка уже танцует вокруг
меня. Моя новая знакомая отпирает калитку и вдруг спрашивает:
- Вам уже сколько?
- Четырнадцать, - отвечаю я и привираю на два года.
- О-о, - говорит она с уважением и сразу становится очень серьезной.
Потом крепко пожимает мне руку и желает: - Счастливого пути!
- Прощайте, - бормочу я.
- Нет, до свидания, - значительно поправляет она. - Мы же еще будем
встречаться, да?!
До дома я несусь галопом, смеюсь, задыхаюсь и никак не могу понять: что
же со мной сейчас случилось?
"Так началась любовь и недетское с нею желанье, так в четырнадцать лет
к нам томление страсти приходит" (Из Немесана).
И это-таки была настоящая любовь. Я посвящал ей стихи и видел ее во
сне. Такое снилось мне, например. Пруд. Она лежит на мостках бледная, с
закрытыми глазами - льет вода, в волосах у нее ряска, а я стою над ней на
коленях и делаю ей искусственное дыхание, ее руки и тело поддаются всему,
ч
...Закладка в соц.сетях
