Жанр: Драма
Рассказы
......
Там чертово вертится колесо,
И бледный от томления и страсти,
Вселенную там рушит Пикассо,
Чтоб вновь срастить рассыпанные части.
Там словно висельник застыл в дверях
Потусторонним холодом овеян
Суровый католический монах
С ключом в руках и вервием на шее.
Взгляни - и мимо, около окна,
Стоит поэт твой - прост, многотелесен, {*}
С улыбкою он смотрит с полотна
В тот скорбный мир, где не хватает песен.
А рядом Муза - край ее плаща
Касается зеленого хвоща;
И море, недоступное для бури,
Несется здесь из тюбика лазури.
{* Картина "Поэт и Муза".}
2
Море, море, пароход,
Маленький кораблик.
Отразились в ряби вод
Розовые сабли.
Из высоких труб идет
Голубая вата,
Где же этот пароход
Видел я когда-то?
Где я видел кудри скал,
Чаек в красном свете?
Для кого я рисовал
Пароходы эти?
О, далекий край земли,
Где по ровной глади
Проплывают корабли
В детские тетради?
Где в раскрашенный блокнот
Желтый, словно репа,
Пробирался хитрый кот,
Выгнутый свирепо.
Оглушительно дыша,
Вышел он из камыша
И глядит стрелою в цель.
Устремляется газель
Специально, чтоб упасть
В поджидающую пасть.
Тигр расправил для красы
Африканские усы,
Встал во весь звериный рост
И раскручивает хвост.
Точка, точка, бугорок,
Пара рог да пара ног...
Неужели, неужели
Это все, что от газели?
Ира! Ира! Ира - план,
Посади меня в карман,
Разверни свои бока,
Подними под облака!
С воротом распоротым
Мы парим над городом,
Наблюдая с высоты,
Как горбатятся мосты,
Как ложится ловко
Синяя штриховка:
То у круглой арки
Разлеглися парки.
То, косматей медвежат,
Ели город сторожат.
То идет по улице
Лошадь меньше курицы,
С белою попоною,
С черною короною,
С красною каретою,
С гривою-кометою.
Точка, точка, запятая,
Минус, рожица кривая.
Ручка, ножка, огуречик -
Вышел к морю человечек,
И сияют на картинке
Человечкины ботинки,
И цилиндр, и часы,
И кудрявые усы.
И, подумав, я рисую
Рядом даму голубую -
Тонкую, унылую,
Бледную и милую.
Точки, точки, точки, точки,
Черный пудель на цепочке.
Дом, труба и из трубы -
Дыма черные клубы.
А на пестром рынке
Кринки да корзинки,
Ходят да толкуют,
Спорят да торгуют...
Рыбьими салатами,
Утками пернатыми,
Виноградом, розами,
Яйцами розовыми.
Шел однажды я по рынку,
Спотыкнулся о корзинку...
В этой маленькой корзинке
Все товары хороши:
Пудра, кружево, ботинки -
Что угодно для души.
Ах, угодны для души
Ваши мне карандаши!
Молодые игры,
Пожилые тигры,
Храмы голубые,
Дамы молодые,
Небо, в небе колесо...
Вы создатель их, Руссо...
* *
*
Увы, весь этот мир не для меня!
Неискренний, двуличный и пытливый,
Я полюбил змеиные отливы
И радуги угарного огня.
Я полюбил разъятый, словно труп,
Мой страшный мир в палитре увяданья;
Но в оный час, когда из жестких губ
Вдруг вылетит склерозное дыханье,
И будет взгляд мой искренен и туп,
Но страстного исполнен ожиданья,
И я увижу смерть - совсем не ту,
Что с детства мне обещана преданьем, -
А дикий свет, нагую высоту,
Вне образов, времен и очертанья...
И вдруг пойму, что тяжкий подвиг мой,
Ты - жизнь моя! Не пращуров наследство,
А только путь бессмысленно прямой,
Бессмысленно пустой, в нагое детство.
И затоскую смертно трепеща;
Приди тогда из облачных расселин
И возврати мне тигра, солнце, зелень
И музу старую под щетками хвоща.
КАМЕННЫЙ ТОПОР
Обработанный слепо и грубо,
От столетий, как нищий, рябой.
О, обглоданный веком обрубок,
Путь истории начат тобой.
От дубины в руке человечьей,
От костра, покорившего жуть,
Через смерти, дожди и увечья
Начинает история путь.
И идет по разбитым шеломам
За атилловой скачкой коня
По преданиям, с детства знакомым
И дряхлеющим у огня.
Низколобый, тупой и упорный,
Он едва ли расскажет кому,
Как стонали подземные горны
И вселенная меркла в дыму.
Как от самой последней границы,
Где огонь разметал волоса,
Отрывались свирепые птицы
И летели гнездиться в леса.
Как лилась раскаленная ворвань
По звериным и птичьим тропам.
Как от стонущей плоти оторван,
Он в жестокие руки попал.
И три ночи металась пещера,
Заболевшая едким огнем.
Человек, толстогубый и серый,
Наклонялся над тонким кремнем.
Неподвижный и чертовски быстрый,
Он следил через бой молотка,
Как растут разноцветные искры
Сквозь змеиную шкуру песка.
И когда на горячем квадрате
Два кремня свой закончили спор,
Он корой примотал к рукояти
Этот первый в эпохе топор.
Он идет по косогору
Рыжий, сильный, молодой,
Через реку, через гору,
Через тень и через зной.
Светят звезды паутины,
Блещут радуги стрекоз.
И на солнце греет спину
Низколобый и звериный,
Отдыхающий откос.
Он идет - земля от жара
Стала гулкой и пустой.
Солнце маревом пожара
Наклонилось над землей.
И до белого каленья,
До свирепой седины
Жирных шпатов поколенья
У реки накалены.
Только крикни, только стукни,
Только прыгни не туда,
И глухое небо рухнет,
Расслоившись, как слюда.
Размахнись сильней руками,
Не сдержи движенье ног.
Под ногами вспыхнет камень,
Превращаясь в порошок.
Но заре и солнцу рады
Целый день трубят с плеча
Разноцветные цикады
И степная саранча.
Над сиянием прогалин
В их сиреневой тени
Шлифованием хрусталин
Занимаются они.
И остановив дыханье,
Тормозя движенье век,
Над поющим мирозданьем
Наклонился человек.
Ночь подходит к желтым водам,
И по отмели пустой
Полосатый махайродус
Проскользнул на водопой.
Он идет - сухой и четкий,
Подобрав в себя живот.
За кошачьею походкой
Камень выцветший ползет.
В тростнике прибрежном глухо,
Словно в звездной синеве.
И расписанное брюхо
Прижимается к траве.
Щуря острые глазницы,
Как всегда, свиреп и прост,
Зверь ползет, и шевелится
По песку тигриный хвост.
Ветлы стынут в лунном свете,
Светляков в траве не счесть!
И с горы приносит ветер
Оглушительную весть.
Жирной плоти дрожь и запах,
Голубых подпалин пот
В ноздри, в ребра, в зубы, в лапы
Он взволнованно несет.
Опустившись на колени,
Тростником дрожащим скрыт,
Слышит тигр шаги оленьи
И звучание копыт.
Каменистою тропою
Обгоняя звезды вскачь,
Первым сходит к водопою
Коронованный рогач.
И когда, тяжел и прыток,
Закачал он валуны,
Потонул тяжелый слиток
Расколовшейся луны.
Спит по-прежнему долина,
Но над четким тростником,
Развернувшись, как пружина,
Покатился рыжий ком.
А за ним, храня дыханье,
Ширя тьму разгоном век,
Через ночь и мирозданье
Пролетает человек.
Был мамонт стар, но видел он впервой,
Как два комка сцепились в желтых травах,
Как тигр ревел и ширил след кровавый,
И в камни упирался головой.
Был мамонт стар, но слышал в первый раз,
Как рявкнул зверь отрывисто и глухо,
Как смерть вошла в белки открытых глаз
И убрала в грудную полость брюхо.
Как сделал зверь вдруг судорожный прыжок,
И сбрил цветы когтистой лапы росчерк;
Как сухо треснул первый позвонок,
И дрожью отозвался позвоночник.
Как, разрывая горло и язык,
Зверь затрубил в отчаяньи великом,
Но вдруг распался, вытянулся, сник,
Как будто кровью, захлебнувшись криком,
И в такт борьбы качая головой.
Вдруг сбился мамонт, увидав нежданно,
Как рыжая поднялась обезьяна
И волосы поправила рукой.
Из всех стихотворений, написанных Ю. Домбровским, при жизни писателя
напечатано только одно - "Каменный топор". Публикация состоялась в 1939 году
в журнале "Литературный Казахстан".
Лагерная тетрадь писателя начинается стихотворениями "Державин",
"Веневитинов", "Гнедич и Семенова", но написаны они, скорее всего, до
лагеря. Похоже, неудовлетворенность тем, что ему не дали дописать роман
"Державин" и высказать все свои размышления о судьбе поэта, вылилась у Ю.
Домбровского в стихи. Может быть, окончательно они были обработаны уже в
лагере. Поэзия помогала выживать, размышления о Веневитинове (о нем Ю.
Домбровский тоже хотел писать повесть), Гнедиче, Козлове, Клюшникове
спасали.
Дата написания того или иного стихотворения автором нигде не указана.
Уже после смерти Ю. Домбровского часть стихотворений опубликована в
различных изданиях: журнал "Юность", 1988 год, э 2; сборник лагерной поэзии
"Среди других имен" (составитель В. Б. Муравьев); альманах "Конец века".
К. Турумова-Домбровская
Главы из романа
Прежде всего о тех трудностях, которые ожидают каждого, кто захочет
создать беллетристическое произведение о Добролюбове. Задача эта не
равнозначна для литературоведа и писателя. Написать монографию или хорошее
исследование о литературной и общественной деятельности великого критика -
задача отнюдь не из самых трудных: таких книг уже существует с полсотни, и
количество их стремительно растет от юбилея к юбилею. Написал Добролюбов
достаточно, в своих сочинениях выложился почти исчерпывающе, а так как
обходить цензуру он умел и что хотел провести, то так или иначе проводил
всегда, то и спорить о его взглядах не приходится. Тут действительно
литературоведы поработали хорошо, и общественно-политические взгляды
Добролюбова тайны не оставляют. Но совсем иначе будет обстоять дело, как
только захочешь коснуться его реальной биографии. Тут все время придется
двигаться по сплошным белым пятнам, и захватывают эти белые пятна не мелочи,
какие-нибудь окраины биографии, а именно наиболее важные, этапные моменты
жизни. Короче, мы отлично знаем, что Добролюбов писал, но что он кроме этого
делал, это мы знаем и угадываем крайне плохо. И вот тут идут вопросы,
вопросы, вопросы.
Самый первый и, пожалуй, самый важный для нас вопрос (ведь книга
входит-то в серию "Пламенные революционеры"): участвовал ли Николай
Александрович непосредственно в революционном движении 60-х годов? Что
участвовал, то об этом спору нет, - но как, где, в качестве кого? Входил ли
в подполье, писал ли революционные прокламации, выполнял ли отдельные
поручения? Об этом можно только догадываться.
И вот исследователи догадываются.
"Многочисленные косвенные данные позволяют утверждать, что на рубеже
60-х годов в России начинала складываться такая организация. Ее ядром был
руководящий кружок "Современника" во главе с Добролюбовым и Чернышевским"
(В. Жданов).
Сказано, конечно, очень категорично, но ведь это все-таки не больше,
чем общий, логический вывод из ряда мелких косвенных данных. Ни одного
прямого факта у нас нет. Члены редакции "Современника" были очень осторожные
люди.
Далее. Один из наиболее близких друзей Добролюбова и видный сотрудник
"Современника" поэт М. Л. Михайлов напечатал и распространил две прокламации
с прямым призывом к революции. А что же Добролюбов? "Конечно, Добролюбов не
мог не знать об этой стороне деятельности Михайлова", - замечает тот же В.
Жданов, но тут же в скобках и оговаривается: "Прямых сведений об их
подпольной связи не сохранилось". И так повсюду. Нет, не сохранилось, надо
полагать, не мог не участвовать, не мог не знать - эти оговорки и в скобках
и без них сопровождают всю жизнь Добролюбова вплоть до могилы.
Последняя страница дошедшего до нас фрагмента дневника 1859 года
обрывается фразой: "Мало нас... Если и семеро, то составляет одну миллионную
часть русского народонаселения. Но я убежден, что скоро нас прибудет..." И
все. Остальное уничтожено. Опять приходится гадать. Впрочем, тут уже
расшифровка трех заглавных букв строчкой выше сразу объясняет все.
Оказывается, в семерку эту входят "Ч, О да С" - Чернышевский, Обручев,
Сераковский. Обручева арестовали через два года, Чернышевского еще через
год, Сераковский погиб позже всех, в 1863 году. Итак, из четырех названных
Добролюбовым ушел только один он, и то только потому, что смерть
поторопилась. И, конечно, совершенно недаром Добролюбов еще за год до этого
писал: "Уж я хотел было обратиться из явной полиции в тайную, которая должна
меня знать несколько лучше", И тут опять же те же таинственные скобки,
заполнить которые мы при нашем теперешнем состоянии знания о революционном
подполье не можем. И вот новая, странность: никаких материалов о Добролюбове
в архиве III отделения не обнаружено: уничтожить их было некому - так
неужели же он и впрямь был таким гениальным конспиратором? И еще новые
вопросы. Вопрос о знаменитом "письме из провинции", появившемся 1 марта 1860
года в "Колоколе", Оно, конечно, безымянное. Его автора искали М. К. Лемке,
М. Н. Покровский, Г. О. Берлинер, Ю. М. Стеклов, а в последнее время - С. А.
Рейсер, М. В. Нечкина, Б, Л, Козьмин, Э. Л. Ефименко: сначала авторство
Чернышевского считалось почти доказанным, потом оно сильно заколебалось, и
сейчас в наиболее сильном "подозрении" оказывается Добролюбов. Да, это,
видимо, он наставлял Герцена: "К топору зовите Русь!" Это голос его
дневников и писем.
Вопрос о том, как следует понять такие строки, произнесенные над свежей
могилой: "Там (в Италии) ... он весь погрузился в ту кипучую деятельность,
которой тогда жила соединившаяся Италия, познакомился со всеми тамошними
деятелями, принимал живое участие в их делах и прениях, несколько раз
проезжал Италию из конца в конец". Это из некролога, помещенного в журнале
"Время" Ф. Достоевского и приписываемого ему самому. За этими строками
скрывается, видимо, чрезвычайно многое, И снова приходится гадать и гадать.
Не по собственному же только побуждению (от своего же имени) Добролюбов
несколько раз пересекал Италию (кому бы в Риме в то время вдруг понадобился
этот неизвестный больной русский?). И в какую "кипучую деятельность" он,
никому не известный чужестранец, мог погрузиться? Это было по плечу
профессиональному революционеру Оводу, но больному литератору, автору
критических статей... Или он имел какие-то чрезвычайные полномочия? Так от
кого же? Вот мы опять видим самый кончик нитки из клубка, который никак не
разматывается. А он, верно, и полномочия имел и поручения какие-то выполнял.
Это снова подтвердил через сорок лет один из воспоминателей (Д. П.
Сильчевский). "Его политическая деятельность в Италии в 1861 году (когда
итальянцы, руководимые Мадзини и Гарибальди, стремились к окончательному
объединению и захвату Рима и Италии) у нас и доныне остается неизвестной".
"У нас" - не следует ли из этого, что в Италии знали больше? Это написано в
1901 году, но скобки, в которые заключены имена двух великих республиканцев
Италии, и до сих пор не раскрыты. Но не значат ли они, что Добролюбов был
знаком с обоими вождями объединенной Италии? Этого нельзя исключить, но и
доказать пока тоже невозможно.
И еще вопрос не менее важный. Что значит такая беглая фраза Н.
Серно-Соловьевича, адресованная Герцену: "А поездка Добролюбова и ваши
взаимные отношения во время его пребывания?" Об этой поездке к Герцену мы
ровно ничего не знаем, как и о дальнейших встречах. Так неужели это просто
риторический вопрос? Думается, что безусловно нет.
Сотрудник "Современника", один из организаторов "Земли и воли",
арестованный в один день с Чернышевским и погибший через четыре года в
Сибири, - Николай Александрович Серно-Соловьевич знал чрезвычайно много и
слов на ветер, конечно, не бросал. Так, значит, были такие отношения?
(Вспомним "К топору зовите Русь".) Но как, где, в какую форму они вылились?
К чему привели? Что значит слово "взаимные"? Не является ли это ключом к
последующему, итальянскому периоду жизни Добролюбова, и не от Герцена ли он
приехал к Гарибальди? Тогда становится ясным многое.
Все эти вопросы касаются той части, которая входит в понятие "Пламенный
революционер Н. А. Добролюбов".
Однако и личная жизнь Николая Александровича в огромной части утаена от
нас точно так же, хотя и по другим причинам.
"Жизнь Добролюбова внешними событиями не богата. В ней нет ничего
такого, что бросалось бы в глаза своей яркостью, что привлекало бы внимание
необычностью событий и положений. Учился, четыре года сотрудничал в
"Современнике" и умер. Умер в такие молодые годы, когда многие только еще
начинают жить" - так начинается вступительная статья В. Полянского к первому
полному изданию "Дневника" (1931 г.). А о самом этом "Дневнике" говорится
так: "Дневник", как и письма Добролюбова, не затрагивает многих, даже
основных моментов его жизни". К сожалению, с этим не поспоришь; это
действительно так. В том виде, в каком "Дневник" дошел до нас, он
представляет из себя груду обрывков, разрозненных листков, тетрадок с
выдранными листами. Над ним, видимо, поработало много рук. Кое-что слишком
уж интимное уничтожил еще Чернышевский. Но ведь странным образом пропали
даже те части дневника, которые как будто пропасть никак не могли. - Ведь
только совершенно случайно, из донесения полицейского агента, мы узнаем, что
дневник Добролюбов вел всю жизнь. Вот что сообщает агент: "Чернышевский
вынул из кармана тетрадку и сказал: "Вот, господа, дневник покойного,
найденный мной в числе его бумаг. Он разделяется на две части... до отъезда
за границу и на записанное после его возвращения. Из этого дневника я прочту
вам некоторые заметки, из которых вы ясно увидите причину его смерти". И вот
эта "душераздирающая" тетрадка" (так назвал ее Панаев) пропала бесследно.
Как это могло случиться? При каких обстоятельствах? Кто в этом повинен? Ведь
даже если бы она была забрана с бумагами Чернышевского, то и то бы
сохранилась в каких-то архивах. А просто уничтожить тетрадки никто из
редакции "Современника", конечно, не мог. Да если бы что-то подобное и было,
Чернышевский когда-нибудь бы да обмолвился об этом в каких-нибудь своих
письмах и разговорах. Итак, можно допустить, что когда-нибудь этот бесценный
документ окажется в руках исследователя. И тогда все последние годы жизни
Добролюбова, его встречи с Герценом, непонятный заезд в Прагу, "кипучая
деятельность" в Италии выйдут из той непроницаемой тьмы, в которую они
погружены по сегодняшний день.
Кроме того, существует еще одно обстоятельство. "Надо ясно представить,
- пишет С. Рейсер, - что современный читатель Добролюбова не знал. Ни разу
при его жизни его именем не была подписана ни одна из появившихся в печати
работ... Мало кто знал, что полтора десятка псевдонимов прикрывает одно
лицо". (Псевдонимов было даже значительно больше - так, Масанов {Масанов И.
Ф. Словарь псевдонимов, т. I-V. М., 1956-1960.} их насчитывает 25.) Здесь,
конечно, дело не только в чисто практических соображениях, которые могли
быть у редакции "Современника", но и в самом характере Добролюбова. Он
болезненно ненавидел всякую публичность, и личный мир его был наглухо
захлопнут для всех (вот почему еще совершенно бесценен для нас его дневник,
неожиданно столь искренний и беспощадный к себе. "Я не знаю в литературе
дневников ни одного столь откровенного", - написал при его публикации в 1909
году С. А. Венгеров). Добролюбов не располагал к расспросам, в этом
отношении почти комически звучит такое признание Чернышевского: "Добролюбова
я любил как сына. Но что делает Добролюбов, кроме того, что он пишет, я не
знал. Пока... разного рода поручения не оказались слившимися в одно
поручение: "Вот там-то живет такая девушка" и т. д. в этом вкусе. Я разинул
рот. Ничего подобного в жизни Добролюбова я не предполагал". Ну, положим,
таков Чернышевский. Но вот человек совсем другого темперамента -
эмоциональный, горячий, впечатлительный. "Я сейчас был у Добролюбова, -
корил Чернышевского Некрасов, - я не воображал, как он живет. Так жить
нельзя, Положим, вы сами не умеете ни за что взяться, но хоть сказали бы вы
мне". Таковы были отношения Добролюбова с наиболее близкими ему людьми, так
что же говорить о других? О родственниках, с которыми он не был близок, о
знакомых, которых он не любил, о друзьях, с которыми он раздружился. Читаешь
их воспоминания, любовно собранные в толстый том, и видишь, что ничего эти
люди в интимном Добролюбове так и не поняли. Цельного образа не
складывается. И не потому, что эти воспоминания противоречивы и очень уж
недостаточны (это-то само собой), а просто потому, что никто из окружающих
так и не смог проникнуть в эту душу.
Остается еще примерно до шестисот печатных листов прозы и стихов. Но
ведь это бесценный материал только для исследователя, а никак не для
писателя. Из собрания сочинений никакого романа никогда не выкроишь, хотя
оно и необходимый фон, на котором все происходит, причина того, что я
обращаюсь именно к этому, а не к другому образу. Словом, оно конечная цель
моего произведения, его тональность и характер, но ни в коем случае не сама
художественная ткань.
Так как же тогда писать про этого человека? И вообще выполнима ли эта
задача? Мне кажется, что писать можно. Надо только взять Добролюбова не
самого по себе, а как один из великих характеров эпохи. Ведь при всей
неясности и пунктирности добролюбовской биографии, ни в коем случае нельзя
сказать, что его личность была неясна, расплывчата или противоречива. Это
цельный характер, у него ясная и четкая типология - короче, это типичный
шестидесятник, и тут слова "великий революционный демократ" являются очень
точным определением. Добролюбов мог существовать только в тесном
соприкосновении с эпохой, вне революционного движения 60-х годов и даже
более узко - вне круга "Современника" его вообще представить невозможно.
Просто тогда жил бы и сотрудничал в журналах молодой талантливый филолог Н.
Добролюбов; ни в коем случае не (господ
...Закладка в соц.сетях
