Жанр: Драма
Хранитель древностей
... и очутился как в каменной пещере. Передо
мной была железная дверь; даже в сумерках я понял, как она походит на крыло
дракона - зеленая, тонкая, перепончатая, злая. Я стукнул в нее кулаком.
Никто мне не ответил. Я ударил ногой так, что она загудела, - опять не
ответили. Тогда я увидел около новой проводки белую грушу и несколько раз ее
дернул. Раздалось что-то очень противное, дребезжащее, жидкое, как будто
покатилась по ступенькам и разбилась пара бутылок. Опять никто не ответил.
Ничего не понимая, я поднял голову и увидел на фоне звезд Потапова. Он сидел
наверху и курил, лицо у него было утомленное, усталое и такое же серое и
бесчувственное, как у тех каменных баб, что мы стащили со всех степей и
заперли в этом подвале. Тогда я скверно выругался, плюнул и хотел поддать
эту проклятую дверь уже по-настоящему. Но тут Клара отодвинула меня от двери
и громко приказала:
- Митрофан Степанович, откройте. За дверью что-то произошло,
послышались чьи-то шаги и голос директора спросил:
- А дед где?
- Да отворяйте же, отворяйте! - крикнул я бешено.
- Что? Уже? - беззлобно спросил директор и открыл дверь.
Клара сразу нырнула в темноту.
- Давай, - махнул я Потапову. Он так и скатился с мешком.
- Проходите, - сказал директор и захлопнул дверь
Сразу стало так темно, что я уж не видел собственных рук. Со всех
сторон нас обняло запахом устоявшейся сырости, плесени и отсыревшего камня.
Директор взял меня за плечо и отвел куда-то. У другой стены вспыхнула
папироска, и на секунду я увидел щербатый известняк - крепкую тюремную
кладку стены...
- Иди, иди, - сказал директор, - не бойся, ям нет!.. Да брось, брось
мешок. Это что, яблоки? Я покачал головой.
- Коровьи кости? - спросил он и приказал кому-то: - А ну давай... А мы
тут над макетами работали, - объяснил он мне.
Опять произошло что-то в темноте. И вдруг перед нами возник целый
сверкающий город. Поднялись купола радиобашни, забил голубой фонтанчик,
вспыхнули витрины магазинов, побежали автомобили, закрутилось огромное
огненное колесо. А над всем этим, как огромный голубой кристалл, куб или
октаэдр, возникло здание музея. Было оно такое же, как и на том листе
ватмана, который мне показал однажды директор: те же арки, портики,
переходы. Я узнал и ту башню, где я буду сидеть со своими камнями, и те
светлые покои, где разместятся директор и Клара. Четыре человека до сих пор
только знали об этой тайне (я оказался недостойным ее). И трое из них
работали над ней своими руками. Все это огненное, сверкающее, великолепное,
составленное из крохотных электрических лампочек, простояло минуту перед
нами и так же исчезло бесшумно, оставляя нас в полной темноте.
- Ну, как? - спросил директор.
- Понравилось? - вежливо спросил меня чей-то ласковый голос.
Я только вздохнул.
- Вот какой будет наш музей через три года, если не случится война. Уже
отпущены средства.
Зажегся ровный электрический свет (это вошел дед), и подвал опять стал
подвалом. Было очень грязно и беспорядочно в этом подвале, стоял верстак со
свежевыструганными досками, лежали груды стружек (вот уж верно, что дед не
боялся ни пожара, ни пожарной инспекции), ящик с инструментами, к стене были
прислонены большие мотки проволоки; виден стал и самый макет, над которым
они работали. Маленький архитектор стоял над ним и, склонив свою странную,
неприятно красивую голову, заглядывал в окно одного из зданий. Оказывается,
подвела проволока, один квартал так и не вспыхнул. Сейчас это выглядело
довольно жалко - и лампочки и крашеный картон. Но я подумал: а может, он и в
самом деле гений, второй Зенков, ведь собор-то они сломают, конечно.
- Через две недели, - сказал директор, - мы все это выставим в здании
городского Совета на пленуме, пускай посмотрят.
Клара стояла сзади директора. Она замерзла так, что сделалась черной и
некрасивой.
- Так что кончай раскопки и будем заниматься выставкой, - сказал
директор, снова спускаясь в сегодняшний день и становясь директором музея. -
Что ты такое привез? Кости? Там, говорят, вы черт знает что наделали. Мне из
колхоза звонили. Зарывайте вы эту яму к чертям - может, верно, заразная.
Бригадир опустился на колени и размотал проволоку на мешке.
- Вот, - сказал он робко и вытряхнул змея на
белые плиты.
Выглядел змей сейчас очень жалким и ненастоящим, как будто бы сделанным
из черной гуттаперчи. Директор опустился на корточки.
- Так вот что было!.. - воскликнул он протяжно. - А, Кларочка? Видели,
что они нам притащили?
Полоз...
Огромная, кристальная ясность и трезвость исходила от этого человека. И
с ней было несовместимо все - и наши страхи, и нелепость положения, и все
то, что мы пережили за эти дни.
- Да уж очень он большой для степного, - сказала Клара. - Ведь те, что
у нас стоят в отделе "Природа"...
- Да, здоров, здоров. - Директор поднялся с колен и отряхнул руки. -
Такого я еще не видел. В нем что, метра полтора будет? Клара, вы вот что...
Она хотела улыбнуться, но вдруг ее всю передернуло, и она только
щелкнула зубами.
Тут только директор заметил ее голые плечи и всплеснул руками.
- А ну-ка, давай отсюда, - сказал он строго. - Кто за тебя отвечать-то
будет? Ишь вырядилась, голенькая.
Она хотела возразить, но он закричал:
- Марш, марш, мы сейчас вслед идем. Дед, проводи, набрось ей там на
плечи мой плащ!
Когда они ушли, наступило недолгое молчание. Директор что-то обдумывал.
- Ну, вот что, Иван Семенович, - сказал он решительно. - Вы его
оставляйте здесь, мы его у вас купим, чучело сделаем или заспиртуем и
дощечку сочиним: "Гигантский полоз, убитый в горах Ала-Тау." А может, он и
вырос тут так, а? обратился он ко мне. - Уж больно он, правда, здоров. Таких
"корольками" называют. Той же самой породы змея, ну, вроде как король среди
своих. Бывает, бывает такое у них. Это и старики рассказывают, и читал я
где-то об этом. Ты сходи завтра, хранитель, на биофак, там есть препаратор.
Пошли, товарищи! А змею оставляйте, оставляйте тут, бригадир. Здесь холодно,
она не испортится. - Он пошел и ласково тронул архитектора за плечо. - Ну,
пошли, пошли, дорогой, - сказал он заботливо. - На вас сегодня даже фуфайки
нет.
На улице было уже совсем темно. Клара, высокая, прямая и опять очень
красивая, стояла в плаще директора, наброшенном на плечи, и, закинув голову,
смотрела на звезды.
- Самолет пролетел, - сказала она. - Вон-вон, над горами огонек. Часто
что-то стали они летать за последнее время.
- Да, часто, - невесело подтвердил директор. - Очень часто.
Настроение у него заметно испортилось.
- Ну а раскопки у тебя как? - спросил он хмуро. - Одних копыт да рогов
накопал, а? Бросай все это дело. Сматывай палатки и приезжайте сюда. Вот и
все.
Я вынул из кармана бляшку и протянул ему. Он равнодушно взял ее в руки,
осветил папироской и вдруг ахнул, высек огонь из зажигалки и стал жадно
рассматривать.
- Откуда это у тебя? - спросил он. Я сказал, что дала в горах
буфетчица.
- А у нее откуда?
- А ей принес какой-то пьяный.
- Да? Пьяный? - в восторге крикнул директор. - Вы слышите, Клара,
пьяный! Ну, все! Значит, есть где-то спящая красавица, есть, есть! Нам тоже
вчера принесли в музей две такие бляшки и серьгу с верблюдом. Я уж хотел
посылать за тобой, а Клара сказала: "Да ведь это из нашей же коллекции, у
нас при прошлом директоре всю коллекцию скифского золота раскрали". Клара,
смотрите, видите? - И он сунул ей бляшку в руки.
- Да, - сказала серьезно Клара, глядя на меня. - Да, хранитель, значит,
действительно ваша красавица ждет вас где-то. Надо искать.
Я промолчал.
- Ваша красавица, хранитель. Ваша! Археологическая! - повторила Клара с
нажимом.
Директор поглядел на нее, хотел что-то сказать, но вдруг махнул рукой и
отошел.
- Пока! - крикнул он. - До завтра.
- Ладно, - сказал я Потапову. - Пошли и мы. И мы пошли.
- Стойте! - крикнула вдогонку Клара. - Стойте. Я вас провожу. - Она
подбежала к нам. - Ну, стойте же, товарищи. - И она нас обоих подхватила под
руки. - Завтра, если будет хорошая погода, надо съездить в горы. Если это
действительно горное золото...
К себе я ее не пустил. Мы попрощались на пороге.
- У меня очень не убрано, - сказал я ей. Потапов как вошел, так и
рухнул на диван, только сапоги сбросил. Когда я вернулся с чайником, он уже
храпел. Лицо у него было изможденное, желтое, с запекшимся ртом. Я осторожно
приподнял его голову и подсунул подушку. Он даже и не шелохнулся, только
бормотал что-то. Я пошел, сел за стол, налил себе холодного чая, но только
пригубил и отставил. Не хотелось ни сидеть, ни пить, ни думать. Тогда я
достал из шкафа пальто, бросил его на пол около дивана, положил в изголовье
пиджак, лег и сразу же заснул. Спал я часа три и проснулся от собственного
крика. Впрочем, может, это мне тоже приснилось. В комнате было по-прежнему
тихо. Светлый лунный квадрат лежал на полу, и в нем шевелились какие-то
неясные тени. Тишина стояла такая, что было слышно, как перекликаются собаки
всего города. Я подошел к окну, асфальт блестел (значит, пролетел дождик), с
другой стороны улицы поднимались неподвижные темно-синие тополя - парк. И ни
прохожего, ни проезжего! Все спало, спало, спало... "Ну, хоть одно-то
хорошо, - смутно подумал я, - с этой дурацкой историей теперь покончено!
Впрочем, и вообще-то мы все придумали со страху! Что же?.. Ведь и черт
когда-то существовал. Его тоже видели". Я вынул из кармана бляшку и немного
повертел ее в руках. "Вот бляшка: где-то разграбили богатое женское
погребенье, и золото уже пошло гулять по рукам. Не сегодня завтра они
появятся в скупке и у протезистов. Значит, надо не опоздать, завтра же
сделать заявку. Пойти в управление милиции или в НКВД"... И тут вдруг кто-то
совершенно ясно и отчетливо сказал мне в ухо:
- Уходи, пока не поздно! Скажи, что получил телеграмму от матери, и
уезжай! Чтоб завтра тебя здесь не было! Слышишь?
Это была трезвая, совершенно дневная мысль, из числа тех, которые
приходят внезапно, поражают своей ясностью и достоверностью и именуются
"озарением". Я вздохнул, отошел от окна и уже хотел лечь спать, как в
коридоре рядом хлопнула дверь, заплакал ребенок и женский голос запел:
Все люди-то спят,
Все звери-то спят!
Одна старуха не спит,
У огня сидит,
Мою шерсть прядет,
Мою лапу варит.
Скырлы, скырлы, скырлы,
Отдай, старуха, мою лапу.
"Это у нового завхоза поют", - подумал я. Наступила минута тишины,
потом резко скрипнула колыбель и опять тот же голос повторил таинственно и
зловеще:
Отдай мою лапу, старуха.
"Вот где чертовщина-то", - подумал я и поглядел на часы.
Было уже три часа. Спать не хотелось. Прошвырнуться, что ли? Может,
тогда лучше засну...
Я очень люблю ночную Алма-Ату: ее мягкий мрак, бесшумные ночные арыки,
голубые прямые улицы, дома, крылечки, низкие крыши. Весной - тяжелые и
полные, как гроздья винограда, кисти сирени; осенью - пряный аромат
увядания; зимой - сухой хруст и голубые искры под ногами. Как бы ты ни
волновался, что бы ни переживал - пройди этак кварталов двадцать, и все
станет на свое место: сделается ясным и простым. Только не торопись, а иди
потихонечку, насвистывай что-нибудь, кури, если куришь, грызи семечки и
отдыхай, отдыхай!
Путь, который я проделывал в эти часы, всегда одинаков: сначала через
весь город к головному арыку - посмотреть, как несется по бетонному ложу
черная бесшумная вода, потом вниз, к Алма-Атинке, к ее плоским низким
песчаным берегам; посидеть там, опустить ноги в холодную воду, помочить
голову, а потом встать и, не обуваясь, пройти по не совсем еще остывшему
асфальту в парк; сделать полный круг около него, потолковать с ночным
сторожем - казахом-стариком, отлично, без запинки говорящим по-русски,
покурить, что-то такое от него выслушать, что-то такое ему рассказать и уже
усталым, успокоившимся, ленивым и добрым идти и ложиться. Вот этот путь я
проделал сейчас. Но когда я подошел к собору, то увидел, что на лавочке со
сторожем сидит и еще кто-то незнакомый в стеганой ватной куртке. "Кто же это
такой?" - подумал я.
- Нет, это не тот Шахворостов, - сказал сторож. - Этот - Петр
Андреевич! Он не особо богатым был. У него всего один колониальный магазин
на базаре, а ряды не его, а Семена Фомича.
- Все Шахворостовы богатые, - категорически ответил тот, в куртке, и я
вдруг узнал моего кладоискателя.
"Подойти", - подумал я и кашлянул. Но они разговаривали и не слышали.
- А Петр Андреевич был простой, - сказал сторож. - Мы с ним пили вот
так! И эта его дочка, что бухгалтером в утиле работает, всегда со мной
здоровается, как увидит.
- Так ты верно знаешь, что она все еще там, на приемном пункте? -
спросил старик, что-то прикидывая.
- Хм, странное дело, - усмехнулся сторож. - Пойди посмотри, какая у
меня дощечка висит. "Собирайте рога, кости, тряпки. Получите костюм и
велосипед". И все это нарисовано красками. Иду раз, а она с этой дощечкой
мне навстречу: "Прибейте, дедушка, куда повидней, видите, какая она
нарядная. Вся блестит!" Я и повесил возле численника, кто приходит - всегда
смотрит.
- Так я завтра схожу, - решил Родионов. - Там их целый грузовик: и
бараньих и коровьих. Ну что ж? Ты вот так целую ночь и сидишь на лавочке?
Сторож взглянул на небо.
- Вот сейчас пойду в столярку, лягу, - сказал он, - теперь уже до утра
никто не придет. Директор иногда ходит.
- Что это он? - удивился Родионов.
- А кто ж его знает, - ответил сторож, зевая и качаясь от зевоты. - С
женой что-то, наверно.
- Да что ты! - радостно воскликнул Родионов. Но тут я вышел из тени, и
они оба смешались. Сторож начал лепить папироску, а кладоискатель шарить по
карманам. Я помахал им рукой и сказал:
- Привет вам, громадяне! Все полуночничаете?
- Служба такая, - строго улыбнулся сторож. - Не отойдешь ведь. Вот
говорил дирекции: овчарку надо. Как бы нужно! Я бы, скажем, пошел в обход...
- Ладно, дед, - сказал я и сел. - Не крути ты мне шарики, тебе-то и
одному тут делать нечего, а то - овчарку ему! Что давно вас не видно? -
обернулся я к Родионову.
Он неуверенно посмотрел на меня.
- Я только что из гор, - ответил он, - вот записку вам... - Он полез в
карман. - Два раза проходил мимо вашей резиденции. Огонь горит, а голоса не
слышно - то ли спите, то ли работаете. Я не решился. Вот, пожалуйста... - И
он протянул мне записку.
Выплыла луна, стало совсем светло, и я без труда разобрал убористый,
очень четкий почерк Корнилова.
"Дело получается дрянь, - писал он. - Как вы знаете, черт нас попутал
открыть огромное скопление костей крупного и мелкого домашнего скота. Сюда
их сбрасывали, наверно, веками (попадаются и черепа диких животных -
барсука, волка, лисы). Все это очень интересный материал для тем "Охота и
животноводство диких усуней" и "История фауны голоцена". После того как все
это зарыли, я приказал тихонько выбирать целые черепа и плюсны ног. Но тут
кто-то распустил слух, что мы опять раскапываем скотское сапное кладбище.
Паника началась страшная. Колхозники перестали к нам ходить, жена бригадира
прислала за самоваром, а про стаканы сказала: пусть остаются, мне их не
надо. Козлову (это, помните, тот, который интересовался красавицей)
запустили в голову кирпичом. Кто, за что, он не говорит, но ясно: колхозные
ребята. Поговорите с директором - может быть, он приедет с милиционером".
Я сунул письмо в карман и сказал:
- И на кой черт ему понадобились эти кости, ну, зарыл бы их с самого
начала, и все! А то ведь вон что получается.
Родионов встрепенулся и так обрадовался, что схватил меня даже за руку.
- Да ведь и я ему говорил: "Зарой!.." - азартно воскликнул он. - На кой
черт вам эти коровьи лопатки? Это что, вещь! Это древность? Археология? Э,
да что! - Он досадливо махнул рукой и вдруг сказал своим обычным тоном,
скрипучим и злым: - Вот бригадир Потапов вчера в город поехал докладывать.
- О чем, - спросил я, - кому?
- Ну о чем? О том самом! - ответил он сердито.
- А кто вам про это?.. - спросил я. Он помолчал.
- Никто, - сказал он сухо, - сам знаю! Тут мне что-то пришло в голову,
и я сказал:
- Это Михаил Степанович вам сообщил. Он не ответил, только быстро
посмотрел на меня, и я понял, что угадал.
"Здорово! - подумал я. - Везде он успевает!" Дед-сторож сидел на
лавочке и преувеличенно громко зевал. Ему давно хотелось идти в столярку на
боковую, но при мне покинуть пост он не решался.
- Ну ладно! - сказал я. - Утро вечера мудренее. Пойдемте спать.
- Куда это? - спросил Родионов удивленно.
- Ко мне.
Он вдруг как-то потерялся, словно обомлел, и робко поглядел на меня.
- Да ведь поздно, - сказал он. - Я к вам лучше завтра, если позволите.
- Идем, идем, - сказал я категорически и дотронулся до его руки. - Вы
ведь не здешний, так куда вы сейчас пойдете?
Он переглянулся со сторожем.
- Вот и ему не даете спать! Идемте!
Входная дверь была открыта. На пороге Родионов остановился и стал
разуваться. Я хотел ему сказать, что это уж лишнее, но он замахал на меня
руками, поднялся на цыпочки и проследовал по коридору в чулках. Бригадир
Потапов лежал по-прежнему на боку. Но я сразу увидел, что он уже просыпался:
на столе лежали его часы с откинутой крышкой и стоял наполовину пустой
стакан чаю. Родионов, как вошел, так и остановился посреди комнаты. Я указал
ему на стул. Он сел. Все бесшумно, быстро, предупредительно.
- Чаю? - спросил я.
Он покачал головой.
- Ну, стаканчик-то?! Я поставлю на плитку, - сказал я.
- Да! - воскликнул он.
- Тише, - шикнул я, - спят! И тут за стеной опять запели:
Все люди-то спят...
- Страшная песня, - сказал я, совершенно забыв про то, с кем говорю.
Но он мне неожиданно ответил:
- Ужасная! Я когда был маленький, так прямо замирал от нее. Да затем ее
и поют, впрочем...
- Зачем?
- А вот чтоб напугать: у ребенка дух захлестнет - он прижмется, как
заяц, и заснет.
Я в недоумении посмотрел на него. Это мне еще в голову не приходило.
- Да ведь их несколько, таких песен, - улыбнулся он. - Вон про козлика
есть, так та еще страшнее.
- Это что: "Жил-был у бабушки серенький козлик? - спросил я. - Вот как,
вот как, серенький козлик?"
- Нет, нет, это не та, - ответил он. - Тут вот что...
Он подумал и запел: голос у него был тихий, приглушенный, пожалуй, даже
сиплый, но пел он хорошо, и мне сделалось страшновато. Ночь, тишина, все
спят, и только в этой комнате какой-то недобрый, колючий старик поет за
стеной...
Сложил эту песню, безусловно, гений. Никаких наших штучек он не знал,
никакими художественными средствами не пользовался и все-таки сумел достичь
поистине страшной выразительности. Страшное заключалось в самой монотонности
этой песни, в гипнотизирующих повторах ее (ведь она, черт ее побери,
колыбельная), которые каждый раз звучат по иному, но все страшнее и
страшнее. И есть в этой песенке еще какой-то пафос пустоты: вот лес, горы,
поля, непроглядная тьма, и из этой тьмы раздаются разные звериные голоса. С
первых же строк чувствуется, как холодно, страшно этому серому козлику
блуждать по лесам и долам. Сейчас мне очень трудно точно вспомнить, что же
именно пропел старик. Ведь это народная песенка, и поэтому всюду она поется
по-разному. Но вот примерно, что я услышал:
Ох ты зверь, ты зверина,
Ты скажи свое имя...
Ты не смерть ли моя?
Ты не съешь ли меня?
Это обычным дребезжащим голоском заблудившегося козлика ("козлетоном").
И из непроглядной тьмы (только, как свечи, горят звериные глаза) отвечает
сиплый волчий голос:
По лесам я брожу,
Каждой костью дрожу,
Мне в обед сотня лет,
А покоя все нет.
Тут голос волка прерывается, на секунду он как бы забывает обо всем,
кроме своей волчей доли, и тоскливо повторяет:
Все нет, нет и нет.
А затем волчий голос взлетает, как топор, и бьет уж наотмашь:
Да, я смерть твоя!
Да, я съем тебя!
- И остались от козлика рожки да ножки, - сказал Родионов своим обычным
голосом и пощупал рукой чайник.
- Сейчас, сейчас поставлю, - сказал я.
- Вот такая-то песня, - вздохнул Родионов, и по его голосу я понял, что
он все еще находится под свирепым обаянием этой колыбельной.
Я отошел, поставил чайник и вернулся.
- А вот Потапов, - сказал я, - сегодня свою смерть за собой в мешке
таскал.
И только я сказал это, как Потапов (он до сих пор лежал совершенно
неподвижно) поднялся и сел.
- Наша смерть в игле, - сказал он, - а игла в яйце, а яйцо в щуке, а
щука в море. Вот так бабки нам сказывали. Здравствуйте, граждане! - Он зябко
передернул плечами. - Замерз что-то. То ли устал, то ли опять начало трясти.
- А тебя что? Трясет? - быстро спросил Родионов.
- Ужас как, - ответил Потапов и доверчиво взглянул на Родионова. - Я
ее, проклятую, в Галиции в шестнадцатом году захватил. Понимаешь, сырой воды
выпил из колодца, и в тот же вечер меня и забрало. Уж трясло, трясло... Как
солнце заходит, так я без памяти, рубашка как из ведра! Хины я этой
проклятой пуды, ну, просто пуды съел! Оглох даже! Приехал домой, так родной
шурин не узнал: "Нет, говорит, это не ты, это еще какой-то". Вот этим и
спасся.
- Хорошее спасся! - удивился я.
- А вот видишь, жив, - улыбнулся он. - Э, да что с вами, молодыми,
говорить. Там весь наш полк подорвался. Там, знаешь, какое дело было? Там
очень ужасное дело было! Там целые дивизии в котлы шли... Там нас немец как
хотел, так и бил. Дисциплины никакой, а шпионаж этот наскрозь, наскрозь! А
это все Сухомлин производил. Он от Гришки Распутина за нас, говорят, сто
миллионов золота получил. Вот он знает.
- Буровишь ты невесть что, - с досадой сказал Родионов. - При чем тут
Сухомлин? Тут царизм...
- А Гришка кто? Не царизм? - быстро спросил Потапов.
- А Гришка - простой сибирский мужик, конокрад. Но только что гипнозу
много имел, вот он Алису и того! А что в штабах происходило, он того знать
не мог. Эх, вроде грамотный ты человек, газеты читаешь, а...
Я подошел к плитке, снял чайник, всыпал прямо в него горсть мелкого чая
и стал разливать в пиалы.
В этих людях еще жило, продолжалось и волновалось прошлое, то, что для
меня вообще не существовало.
- Пей вот! - сердито приказал Родионов. - Тебе сейчас обязательно нужно
домой; приехать, сухой малины заварить с медом и чашек пять опрокинуть, а
потом - в полушубок и пропотеть хорошенько. Проснешься здоровым! А так толку
не будет. Если она точно пришла...
С минуту мы все молча пили.
- Сухомлин, - повторил Родионов, усмехаясь. - Ты мне про него не
говори. Я его на Кавказском фронте вот как тебя видел. - Он усмехнулся. - От
него крест получил! Вот так же проснешься ночью, выйдешь на улицу - а ночи
там ясные, ни облачка! Стоишь и думаешь: а уж, верно, стоит где-то у
стеночки та австрийская винтовочка, в которой лежит моя смертушка. Стоит и
дожидается своего часа. Он в то время из австрийских нас бил! Точный бой, за
версту снимает. Вот и выходит: ты тут стоишь, а смерть твоя в окопе: ее из
Берлина привезли, в австрийское дуло вложили, турку в руки придали. А
задумал ее царь Николай да и кайзер Вильгельм из-за австрийского принца в
Сербии. Когда ее обговаривали, тебя не спрашивали, а умирать - так небось
сразу позвали. Понял? Вот в чем дело! А ты Сухомлин! Это что?
- Это, конечно, так, - согласился бригадир.
- Ну, вот то-то, что так, - ответил Родионов. - А Сухомлин - дело
пятое. Из-за этого я и к Красной гвардии примкнул. Понял?
Бригадир что-то тихо ответил. И вдруг они как-то разом сблизили головы,
стаканы и очень хорошо заговорили о брате бригадира. Как же это могло так
выйти? Почему? И кто в этом виноват, если он не виноват?
Я увидел, что им не до меня, и тихонечко вышел на улицу. Уже почти
рассвело. Небо было высоким, и хотя казалось оно еще тускло-зеленоватым, но
на горизонте уже ползла и разливалась светло-розовая полоса, как будто над
горами медленно раскрывалась огромная перламутрица. Два старика сидели за
столом, пили чай и толковали о жизни. Оба они любили ее и старались сделать
как можно более понятной, честной и чистой, и оба они не знали, как это
сделать. А там в горах ворочался и не спал Корнилов. Что-то ничего путного у
нас не получалось с древним городом, а время все шло и шло, и он начал
терять всякую надежду. Директор тоже не спал и если только не лежал на
диване с мокрым комком на лбу, то ходил по кабинету большими бесшумными
шагами и думал. Думал о маленьком, горбатом архитекторе, о том макете,
который он нам показал сегодня; о наших раскопках; о том, что истрачено
столько денег, а результатов никаких; что мы его обязательно впутаем в
какую-нибудь дурацкую финансовую историю; потом (сердито усмехаясь) об удаве
и о том, как со всем этим покончить; опять об архитекторе в связи с проектом
нового здания музея и реконструкцией города и, наконец, о том, что все это
неважно и ненужно, потому что реконструкции не будет и скоро грянет война.
Директор думал о ней и ходил. ходил по комнате, подходил к столу, пил прямо
из горлышка холодный го
...Закладка в соц.сетях
