Жанр: Драма
Хранитель древностей
...увство
большой теплоты к этому старику. Он любил город и край, в котором проработал
больше полувека. Помню, собрались мы выбирать место для строительства
лесозавода на реке Или (он был тогда губернским инженером). "Выедем в
понедельник", - сказал я. "Нет, в понедельник не удастся - там выпадет
снег", - ответил он. (До понедельника оставалось еще четыре дня!) И он
оказался прав: мы сумели выбрать место только на следующий за тем день. Я
навсегда запомнил и поездки с ним, и встречи, и рыбную ловлю на реке Или. Он
был большим мастером рыбной ловли и любил охоту на фазанов" (П. Григорьев.
Газета "Социалистическая Алма-Ата", 1963 г.).}. Поэтому и я знаю о соборе
только то, что вычитал в старых газетных подшивках. Вот говорят и даже пишут
в путеводителях, что это второе по высоте здание в мире, выстроенное из
дерева (недавно в газете я прочитал даже: "Высочайшее в мире деревянное
здание"). Может быть, может быть... Хотя я и не особенно в это верю. В самом
деле, кто сравнивал высоту зенковского собора и того, первого в мире,
которое, как говорят, находится где-то в Испании или в Канаде? Кто вообще
собирал сведения о сравнительной или абсолютной высоте деревянных зданий в
мире? Тут все непонятно и недостоверно, начиная с Испании. Ведь Испания -
страна камня, обожженной глины, широких известковых плит и гранита.
Католические культуры вообще не любили строить из дерева, и если искать, где
собор еще более высокий и великолепный, чем алма-атинский, то, вероятно,
лучше бы обратиться к северу: Великому Устюгу, Архангельску или даже Аляске
{Во всяком случае на торжестве открытия собора епископ Туркестанский Дмитрий
назвал его попросту "одним из величайших деревянных храмов нашего
отечества". Мне кажется, что осторожная формулировка ближе всего к истине.
Говорят еще, что весь собор построен без железа - ни гвоздя, ни болта. Но
это уж вовсе неверно. Сам Зенков писал о колокольне так: "Стены ее в углах и
простенках прошиты восемью сквозными вертикальными болтами".}.
Все, что я писал о зданиях Зенкова, полностью относится к этому собору.
Он так огромен и высок, что его не окинешь взглядом. Так пышен, что, если
глядеть близко, не разберешь, что в нем главное, а что второстепенное. И
вообще если пройти к нему от дома офицерского собрания (а для этого надо
только пересечь парк), то увидишь, что и на церковное-то здание этот собор
не очень похож. И тут и там те же самые купола, те же шпили, резные карнизы,
узорные чердаки, шатрообразные крыши. И кажется, водрузи на офицерском
собрании еще луковку с крестом, то и будет та же самая церковь. Вообще в
архитектурной мистике строитель верненского собора понимал не много. Оно и
понятно. Человек он был деловой и светский, на своем веку строил торговые
ряды, офицерское собрание, дворянское собрание, и когда ему наконец город
заказал кафедральный собор - невиданный, огромный, богатый! - он и для Бога
соорудил те же губернаторские хоромы. И все-таки повторяю: собор
великолепен, он огромен и величествен так, как должно быть величественно
всякое здание, вписанное в снега Тянь-Шаньского хребта. Город, лежащий около
его подножия, оказался поднятым им на высоту добрых сорока метров. В
варварских побрякушках этого здания отлично выразился весь дух старого
Верного, как его нам построил Зенков: его молодость, его оторванность от
всех исконных устоев, его наивность, его самостоятельность и, наконец,
залихватское желание не ударить в грязь лицом перед миром.
Вокруг храма раскинулся огромный городской сад, растут тополя, дубы,
сосны, липы, шумит веселый мелкий кустарник, распускаются ирис и розы, бьют
фонтаны.
А внутри собор огромен. Его своды распахнуты, как шатер: под ними масса
южного солнца, света и тепла, оно льется прямо из окон в куполе на каменные
плиты пола, и когда разблестится ясный, солнечный день, белый купол кажется
летящим ввысь, а стены как бы парят в белом и голубом тумане. И вообще в
этом лучшем творении Зенкова столько простора, света и свободы, что кажется,
будто какая-то часть земного круга покрыта куполом. Это очень южный храм, в
нем все рассчитано на свет и солнце.
Мы, северяне, знаем совершенно иные храмы. В них потолки низки и давят,
в них пространство зажато и стиснуто в узких угловатых сводах. В них темно,
тесно и страшно. И все в таких соборах свое, собственное, мистическое - и
лики икон, и тусклые пятна лампад, и черное серебро подсвечников.
А Зенков отдал Богу только то, что он много лет привык давать людям, -
белые высокие стены, белые же своды купола, в прорезы которого видно
чудесное алма-атинское небо, голубые и розовые иконы, похожие на картины. И
писал эти иконы не монах, не богомаз, а учитель рисования - художник Хлудов,
такой же великий украшатель, как и сам строитель Зенков {Приведу некоторые
из теоретических положений Зенкова, сопоставив их с данными современной
науки. Сейсмостойкое здание, пишет Зенков, должно:
1. Строиться из дерева или его заменителей. Здесь разногласий нет.
"Только эластичные материалы и конструкции являются действенными
антисейсмическими факторами в руках архитектора" (Н. Бачинский. Антисейсмика
в архитектурных памятниках Средней Азии).
2. Иметь очень глубокий фундамент. "Опустите глубоко в землю фундамент
- и вы не будете бояться за целостность вашего жилища". Вот это положение
Зенкова признано только в последнее время: "Изучение последствий
землетрясений показало, что малая глубина заложения фундамента отрицательно
отражается на прочности сооружений во время землетрясений" (К. Николаев.
Некоторые положения строительства в сейсмических районах).
3. Иметь обширные зазоры между землей и фундаментом. Ибо "каменный дом,
не соприкасающийся в своем основании с верхними слоями земли, не боится
землетрясений; подвал должен быть устроен под всем домом, так как он
перехватывает сейсмические волны". (Зенков).
А вот что пишет советский инженер Ф. Зеленьков о предложенном им (как
он считает - впервые) сейсмо амортизаторе: "В данной работе в_п_е_р_в_ы_е
описан новый метод... Для этой цели использован специальный фундамент,
который отделяет, то есть изолирует, здание от земли воздушным зазором и тем
самым от сейсмических ударов со стороны земли". Автор упоминает много имен,
но имени Зенкова среди них нет.
Как развитие и продолжение этой мысли необходимо, считает Зенков,
"огорождение здания рвами, которые при твердых грунтах могут засыпаться
землей". Вот эту мысль Зенков вынашивал несколько десятилетий, после того
как в 1887 году он наткнулся на следующие необычные явления.
После катастрофы 1887 года оказалось, пишет он, "деревянная минная
галерея в г. Верном на расстоянии всего 12 верст от эпицентра (Аскайское
ущелье) испытала, очевидно, настолько легкое сотрясение, что в ней не везде
осыпалась земля". А в катастрофический 1911 год Зенков сделал и другой опыт:
"Окопал свой дом антисейсмическим рвом". "Результаты считаю блестящими. При
землетрясениях в 6 баллов, - пишет он, - только слышу гуд, жду толчков, но
их уже не испытывает мой дом, окруженный рвом... Семь месяцев ходят ко мне
люди смотреть ров".
Этого опыта Зенкова, кажется, еще не изучал и не повторял никто.}.
Глава вторая
Прошло не то четыре, не то пять лет. Получилось так, что в этом соборе
я и стал работать.
Первое, с чем я познакомился, придя туда, был церковный чердак. В самый
день моего поступления меня свела туда заведующая хранением. Дело в том, что
на чердаке этом уже года три стояло несколько заколоченных ящиков с
караханидскими (XI век!) черепками, и заведующей, девушке еще очень молодой,
но хозяйственной и бережливой - ее звали Клара Фазулаевна, - страшно
хотелось, чтобы я из них слепил хотя бы с десяток сосудов. Уж больно хороши
были эти черепки - блестящие, новешенькие, разноцветные: и небесно-голубые,
и черно-зеленые, и какие-то шоколадные.
"Понимаете, - умильно говорила она мне, - ведь тут все, все осколочки
целы, и даже свой номер на каждом осколочке, тут только руки приложить".
Руки я к черепкам прикладывать не стал, но на чердак полез и с тех пор туда
зачастил.
Чердаки - моя слабость. Я их люблю и понимаю с детства. Когда мне было
лет десять, мы жили в Москве в большом хмуром пятиэтажном доме, и самое
лучшее в нем был чердак. Каждый день несколько часов я проводил там. Было
страшновато, тихо и хорошо. Стояли необычайные вещи, каких на земле нет, -
оленьи рога, поросшие мохнатой пылью, разбитый аквариум, чучело совы. Порой
из старого умывальника показывалась морда огромной плюшевой крысы, и я
замирал от восторга. Незнакомый кот, чудесный и рыжий, вдруг появлялся у
слухового окна - стоял гордый, прямой и подтянутый и смотрел на меня. Как он
не походил на тех худых, шершавых и умильных попрошаек, которых мне не
разрешалось брать на руки. В щелях и застрехах пищали воробьята, и, если
встать на цыпочки, можно было достать целую горсть их, страшно горячих,
трепещущих, влажных. Внизу ничего этого, конечно, не было.
Но музейный чердак, по совести, был самым необычным из всех, которые я
видел. Там лежали черепа. Представьте себе, вы по узенькой темной лесенке,
как на колокольню, взбираетесь наверх, согнувшись, чуть не на животе
протискиваетесь в узкую дыру, и сразу - желтоватый рассеянный свет, тишина,
какие-то острые, хрупкие звуки - не то балка треснула, не то птица села на
крышу, - запах земли и смолистых бревен. А под ногами черепа - целая
верещагинская пирамида черепов. Сколько их тут было! Черепа длинные и
круглые, черепа клыкастые и совсем беззубые, черепа рогатые и безрогие,
черепа птичьи и звериные, черепа на полу, в фанерных ящиках, на балках и
прямо под ногами. И кто только не сложил тут свою вольную голову! Рядами
лежали архары с узорчатыми зубами, поодаль от них - тигры с коварными,
по-кошачьи узкими и косыми глазницами, в углу - волки, тоскливые, длинные,
свирепые собачьи морды. Их да еще кабанов здесь было больше всего. Отдельно
лежало несколько медвежьих черепов - лобастых и скуластых. А на балке, прямо
перед входом, как две пики, торчал турий череп. Под ним в ящике из-под сигар
я нашел клык пещерного медведя. Я долго вертел его в руках. Это было самое
настоящее орудие убийства - массивное, щербатое, свирепо изогнутое, как
сапожный нож или ятаган для вспарывания животов. От него так и веяло
одиночеством каменного века. Совсем недавно я прочитал исследования одного
ученого немца. Пещерный медведь, пишет этот немец, не заслужил своей
свирепой репутации. Это было смиренное травоядное животное; и даже так - это
было самое первое животное, прирученное человеком. Еще не родился в волчьей
норе тот щенок, от которого пошли собаки, а медведь уже ворочался и
порыкивал в каменной нише, куда его запер человек.
"Грузное травоядное животное, проводящее треть своей жизни в зимней
спячке, - пишет исследователь, - должно быть, было для человека чем-то вроде
кладовой. Ощутив голод, достаточно было пойти по подземной галерее, найти
нишу и угостить (!) медведя по голове (нет, представляете себе, как это
выглядело!). Наш предок поступал почти так же, как современный человек,
идущий в хлев, чтобы зарезать свинью".
Не знаю, не знаю! Все, конечно, может быть: и человеческие и звериные
репутации одинаково неустойчивы. Вот прочел я однажды в специальной
литературе, что горилла - смиренное, добродушное животное и ее обожают
жители Конго, что страшная зубастая рыба, способная за десять минут
обглодать до костей вола, никогда не нападает на человека, что пещерный лев
был полосатым, как тигр, и вообще был тигром, а не львом. Даже Джоконда,
говорят, не Джоконда, а портрет какой-то куртизанки (только куда же тогда
девать ее знаменитую улыбку?!). Что ж, может быть, по этой логике и пещерный
медведь тоже не медведь, а что-то вроде допотопной свиньи. Но, по совести
говоря, когда я вспоминаю этот желтый разбойничий клык и чувство, с которым
его вертел, подбрасывал и взвешивал на ладони, мне не верится немецкому
ученому. Нет, это-таки был медведь, и клыки у него были медвежьи,
людоедские! Я долго таскал его в кармане, подумывая даже, а не просверлить и
не сделать ли из него талисман, но потом добросовестность взяла свое, и я
опустил его обратно в ящик. Так, наверное, он лежит там и по сегодня.
На чердаке было очень жарко и душно. Воздух здесь стоял неподвижной
болотной заводью. Свою долю тепла испускало все - еловые стропила, крыша,
черепа, пол. Пол-то особенно. На добрый метр он был устлан голубиным
пометом. Это мне казалось необъяснимым. Голубей ведь в городе нет, так
откуда же взяться их помету? Никто этого не знал. Молодые не интересовались,
а старики не помнили. И вот однажды музейный столяр все-таки рассказал мне о
верненских голубях. Это был высокий кряжистый старик - пьяница и
матерщинник, в промасленной тельняшке, заляпанной краской. Тридцать лет он
прослужил в соборе и многое видел: видел он и то, как улетели голуби.
Помню, сидит он перед печуркой, мешает в консервной банке щеточкой
черный вонючий клей и не торопясь говорит сварливым голосом:
- Голуби! Ты меня об них спрашивай, кроме меня, никто ничего не может
помнить. Ты знаешь ли, сколько их тут было? Фатальоны! (Была у него такая
счетная единица - тысячи, миллионы, фатальоны.) Я этих голубей очень хорошо
помню. Батюшка раз за краской меня спосылал на чердак - новый иконостас мы
делали, так золото понадобилось. Залез туда я - как они взлетят! Как
крыльями засвистят! Ну! Сразу стало темно! Закричал я: "Кыш вы туда-то!" - и
сорвал голос. Пылью задавился, кашляю, давлюсь, ничего не вижу. Одна пыль в
роте да они свистят крыльями. И все меня по лицу, по лицу, по лицу! Вот ведь
сволочи! Вылез я кое-как и бежать. Да как приложусь ногой о ступеньку, чуть
не до кости коленку просадил. Прилез вниз в пуху и пыли, все лицо
заляпанное, стою и ничего не соображу. Поп меня увидел, как грохнет: "А
краска-то где?" А какая там краска? Я еле дух перевожу. "Там, говорю, у
голубей ваших, мать ихнюю так..." Грохочет: "Ты что ж, говорит, голубей
испугался, что они тебе, такой дубине, исделать могут?" - "Что? А сбросить
вниз в лучшем виде". Совсем зашелся. "Да что это тебе, говорит, орел или
ястреб? Это же, говорит, голубь, голубица, Христова птица, про них в писании
сказано: "Не злобивы, яко голуби". Полезай сейчас обратно, вон художник
стоит ждет". - "Нет, говорю, ваше преподобие, не полезу! И ты мне про
птицу-голубицу не толкуй. У Христа особые голуби были, белые, вон что над
алтарем или что по крышам ваши сынки-балбесы метлой гоняют, а это, говорю,
сволочь необузданная..." Так и не полез, потом уж сам художник лазил. Не
знаю уж, как он там с ними...
- А улетели-то они как? - спросил я.
- А улетели они вот как, - ответил он, прихватил тряпкой консервную
банку, снял с огня и поставил на стол. - В один час собрались стаей,
погуркали-погуркали между собой, взвились, сделали круг над собором и
улетели. Весь город смотрел. Вон туда улетели! - Он махнул рукой к горам. -
Все садами, садами летели, а дальше - в лес и в горы. Мой сосед
заинтересовался, поскакал за ними, я потом его спрашивал. "Куда делись,
говорит, окончательно сказать не могу, я их ночью потерял. Они чем дальше,
тем все ниже летели, потом кто послабже на яблоньку, на траву стал садиться.
Ну, а стая-то, конечно, та дальше летела". Так и скрылись. Вот как они
улетели, никто этого не помнит, один я помню.
И сколько потом я ни спрашивал старожилов, сколько ни толковал с
местными краеведами, никто ничего прибавить не смог. Вчера их около собора
было тысячи, а сегодня посмотрели - ни одного нет. Я и раньше слышал о
чем-то подобном. Какая-то таинственная сила иногда вдруг поднимет, взметнет
с места какое-нибудь мелкое зверье и гонит, гонит его на новое место.
Начинают, например, идти белки. Идут, идут, идут. Идут десятками, сотнями
тысяч. Прыгают по сучьям, карабкаются по стволам, ковыляют по земле. Никого
не боятся, ничего не видят. Поле так поле, улица так улица - им все дорога.
Идут напролом в какую-то только им известную сторону. Так, говорят, в старом
Петербурге со Щукина двора однажды двинулись крысы. Было их не сотни тысяч,
а миллионы. Шли среди бела дня посередине мостовой. Вставали трамваи,
шарахались и неслись, как от волков, хрипящие лошади - крысы все шли."
Пересекли несколько улиц, дошли до Невы и как в землю канули. Было такое же
и с альпийскими пеструшками. Но птицы, но сизари...
Я думал об этом, сидя на чердаке и разбирая черепа, - волк к волку,
тигр к тигру, кабан к кабану.
Однако на чердаке я бывал только изредка. Разборка черепов не входила в
мои прямые обязанности. Все служебное время я сидел у себя в
"археологическом кабинете". Так называлась обширная светлая комната на хорах
собора. Над этой давнишней надписью кто-то намалевал другую: "Хранитель
древностей", а еще кто-то прибавил: "И ходить к нему строго воспрещается", а
третий просто прибил жестянку - череп и две кости. Я часто думал: что здесь
было раньше? Регент ли в ней занимался с хором, божественные предметы сюда
стаскивали или еще что? Комната мне не нравилась: было в ней жарко и душно,
а главное - высоко, попробуй полазай сюда с полным беременем камней да
железа. А камней у меня было много. Почти все экспонаты были камни. Ведь
древнее Семиречье - это не античное поселение. Это там амфоры, терракота,
камеи, черно-красные вазы - здесь же серые глыбины с надписями, выбитыми
железом, каменные болваны, чудовищные бронзовые котлы, которые не повернешь
и не подвинешь, светильники на железных козлиных ногах, каждая нога по
центнеру. Всего этого у меня собралось столько, что негде было сидеть.
Середину "кабинета" занимала огромная стеклянная витрина с надписью:
"Индустрия каменного века". Когда-то эта "индустрия" стояла в самом музее.
Теперь ее перетащили ко мне, и она сразу забила всю комнату. Места осталось
- только для мраморного столика на тонких железных ножках - такие стоят в
пивных - да двух стульев.
Придя сюда, я прежде всего решил навести порядок. Заперся и стал все
разбирать. Щиты - в одно место, ящики с камнями - в другое, бронза и монеты
(монеты лежали в сумках) - от екатерининских пятаков до римских динариев и
серебристых чешуек с арабскими надписями - в третье и четвертое. Одно это
заняло у меня больше месяца. И тут, на ходу, только на одну минуту открывая
и захлопывая ящики, я увидел, какое богатство накопили здесь мои
предшественники.
А предшественники у меня были знатные. То и дело, например, попадалась
фамилия Кастанье. "Из сборов Кастанье", "Из коллекции Кастанье", "Описано
Кастанье", "Смотри рисунок в монографии Кастанье" и так далее. Этим
человеком я заинтересовался уже намного позже. Тогда же мне просто было от
него некуда деваться. Сколько он насобирал камней! И там Кастанье, и тут
Кастанье, и везде один и тот же Иосиф Антонович Кастанье - "ученый секретарь
Оренбургской архивной комиссии" (так он подписывался под своими статьями).
"Преподаватель французского языка в Оренбургской гимназии" (так в одной
строчке сообщил о нем Венгеров). Этими титулами, пожалуй, исчерпывается и
все, что я о нем знаю. Дай только ли я один? И никто ничего не знал о
Кастанье. Много позже мне пришлось просмотреть с добрую сотню словарей и
библиографических справочников, я ни в одном из них не нашел упоминания о
нем. Так я и не знаю, когда он родился, когда умер и даже какая цена его
книгам. Знаю только, что был он подвижен и энергичен необычайно. Семиречью
предан фанатично. Куда он только не совался с ним! В Париж, в Музей
человека, где он вручил "великому Мортилье" доклад о каменных бабах; в
Тулузу, где он говорил о них же со "знаменитым Картальяком"; в Мадрид, где
он в археологическом музее изучал иберийские надгробья. В Берлин, на
Корсику, в Тунис на развалины Карфагена. Все идеи и образы мировой истории,
осевшие золотом, мрамором, гранитом и бронзой, этот человек хотел привлечь
для того, чтобы они объяснили ему, что же такое каменные бабы его родных
степей. Ничего из этого, конечно, не вышло. Карфаген и царство инков только
вконец запутывали дело. Тайна так и осталась тайной. "Да, повторимость идей,
как мне сказал еще недавно знаменитый Картальяк, но не общность народа, -
меланхолично писал он. - Разве мы не видим египетских пирамид в Мексике,
скифских курганов в долине Миссисипи, каменных баб русских степей в древнем
царстве инков? Одни и те же причины могут породить одни и те же следствия".
Вот и все. С него начал, тем и кончил! Чтоб шагнуть дальше, надо было
обладать не только материальной, но еще и теоретической истиной, а откуда
мог взять ее Кастанье? На мнимой схожести совершенно разных явлений и
предметов вывихивали себе мозги и не такие головы, как многолетний секретарь
Оренбургского археологического общества. Но, как теперь сказали бы,
краеведом Кастанье был первоклассным: внимательным, знающим, рьяным, из тех,
для кого история действительно была музой. О чем он только ни писал, что
только ни описывал, в каком только уголке степи ни побывал и какие только
истории с таинственными подземельями и скелетами с ним не случались! Писал
он и о надгробных памятниках, и о сирийских надгробьях, и о неолитических
стоянках, и о свастике, и Бог знает еще о чем.
Конечно, я и в подметки не годился своему предшественнику. Он
действительно собрал всю индустрию каменного века: в его ящиках лежали
кремневые топоры, стрелы, наконечники копий, обломки кремня, обработанного и
круглого, может быть, остатки какой-то палеолитической Венеры. И керамика,
керамика... то есть черепки, черепки... Из этих черепков можно было слепить
добрую сотню сосудов.
"Гребенчатый орнамент", "гребенчато-ямочный орнамент", - писал Кастанье
на этикетках. "Ямочный орнамент" - вот это и был самый древний рисунок.
Просто лежал однажды человек на берегу реки, тыкал пальцем в песок и
смотрел, что получится. И получилась линия, точка, снова линия, снова точка,
и вот уже не линия и не точка, а рисунок. А потом кто-то, может, он сам, а
может, другой, перенес эти линии и точки на горлышко сосуда и поставил его
на огонь обжигаться. Так родился орнамент. И опять, видимо, ничего не
произошло и никто ничего не заметил. Только старуха, постоянно дремавшая
около огня, покачала головой да ребята завизжали, заплясали и стали просить,
чтобы им дали подержать новый горшок в руках. Вот и все, что, вероятно,
произошло в тот день у огня. Но орнамент уже родился. Он стал жить, расти,
менять свое очертание, усложняться, обрастать новыми подробностями,
тяжелеть. Теперь он занимал уже не только горлышко сосуда, но и весь сосуд
целиком, заползал вниз, устремлялся вверх, извивался змеей, закручивался
спиралями,! вспыхивал то тут, то там, действительно стал походить на
гребень. Словно раскрылись человеческие глаза, и они увидели то, что не
могло даже присниться: чистые геометрические формы. Не круглый лист, не
треугольный камень, а круг и треугольник - линию и точку в самых
разнообразных сочетаниях. И кроме линий простых, двойных, зигзагообразных,
изломанных под разными углами, появились еще и квадраты, овалы и пирамиды.
До неузнаваемости изменилась и сама линия. Теперь она падала на мокрую глину
пучками, связками, тончайшим излучением, елочками и крестиками. Вот,
вероятно, именно так на горлышке пузатого горшка - сколько же десятков
тысячелетий прошло с той поры? - зародилась под пальцами мастера прекрасная
и почти волшебная абстракция орнамента, к которому мы ныне так привыкли, что
даже не замечаем его.
Под пальцами мастера! Я ведь употребил неточное слово. В том-то и дело,
что творцом орнамента был не мастер, а мастерица. Не мужчина, а женщина. По
отпечаткам пальцев, что сохранились на стенках посуды, ученые пришли к
выводу: посуду лепила женщина. Вероятно, так и должно быть. Всякому свое.
Мужчины каждый день видели смерть лицом к лицу, и была она то медведем, то
пещерным львом. Орнамент прельщал таких охотников меньше всего. Вряд ли они
понимали даже смысл и красоту всех этих черточек и ямочек. Слишком уж это
было мелко и несерьезно, что-то вроде бус и ожерелья. Мужчины приходили к
огню усталые и потные, покрытые своей и чужой кровью. В час отдыха они
вырезали на куске кости одиноких мамонтов, бодающихся бизонов, гигантского
оленя с откинутыми рогами. Вырезали они и самих женщин. Даже не вырезали, а
высекали из кости и камня так, чтоб их можно было покрепче зажать в кулак.
Это были прекрасные объемные животные с могучими бедрами, с телом,
разделенным на круги и треугольники. Даже теперь радостно глядеть на эти
каменные цветки - неповторимых палеолитических Венер.
Вот так и возникло два этих течения - конкретное и абстрактное. Так они
и существовали десятки тысячелетий, каждое в своей области, одно на горлышке
сосуда, другое на кости и на стене пещеры, не отрицая и не трогая друг
друга.
Здесь нужно оговориться. Я пишу не об абстрактном искусстве, а об
абстракции в искусст
...Закладка в соц.сетях
