Жанр: Драма
Хранитель древностей
...перед вами распустили! Мальчишки-несмышленыши, пожалеть надо!
Еще исправятся. Пошлем в Алма-Ату. А там сейчас ему место учителя или врача:
пожалуйста, живи, агитируй, вражина! Стрелять вас надо было, как в 18-м
году! Пачками! Против кого ты, сволочь, язык высунул, против кого пошел?
Против меня ты, что ли? Ты против революции пошел! Ее ты отпеваешь!
- Да тише ты, падла, - страдальчески крикнул кто-то снизу.
А он все кричал.
- Говорил мне о вас директор, мол, парень горячий! Горячий. А я, дурак,
еще говорю: "Скажи ему, пусть поосторожнее". Какой там, дьявол,
поосторожнее, он знает, что делает! Сразу надо бы мне в органы бежать. А мы,
дураки да слюнтяи...
И как только он сказал про органы, весь барак зашевелился, заскрипел,
загудел, задрожал. Вверху зажглась спичка, и я увидел его. Он стоял,
опираясь на трость, и весь трясся мелкой злобной дрожью. Еще одно мое слово,
и он бы, конечно, бросился на меня. И сейчас же около моего лица послышался
мягкий скачок - это соскочил с нар Чиграш, самый старый и уважаемый вор
лагпункта (ему было, пожалуй, лет под тридцать). Мы с ним дружили. Я редко
видел даже и не в лагере человека более вежливого, мягкого и обходительного.
Никогда он не повышал голоса, не ругался, никогда ни во что не мешался:
лежал на нарах и читал книги. Он из барака вылезал только по нужде. В
столовую же не ходил вовсе. Санитары приносили ему котелки рисовой каши и
особой больничной баланды. Он всегда состоял на диетпитании. А сейчас я не
узнал его голоса. Это было что-то очень мягкое, округлое, мяукающее, каждое
слово кончалось мягким знаком. Так говорят блатные, когда не бьют, а
убивают.
- Ты чего же, падла, - сказал он, -фитиль, палкой в лицо мне лезешь?!
Не научили тебя еще свободу любить?!
И сразу в темноте что-то произошло: пронесся какой-то вихрь, стукнула
палка, что-то тяжело обрушилось на пол. И опять около меня послышался мягкий
кошачий прыжок. Это Чиграш прыгнул на нары. Стало совсем тихо. Потом кто-то
жульнически воскликнул: "Упал кто-то, кажется. Эй, кто там упал?" "Зацепился
за нары", - ответил ему простуженный бас. И барак сразу ожил: "Так нужно
вставать, что же лежать-то? Эй, душа милая, вставай, докторов-то нету". "Это
новенький, новенький", - зашумели около меня. Я сполз с нар и подошел к
Чиграшу. "Спичку!" - сказал я. (Только у него одного и были спички.) Он
сунул мне в руку коробок и выругался: "Падла, сука". Слов крепче, как и
всякий хороший вор, он не произносил. Я чиркнул спичкой и при ее свете вдруг
как-то по-новому увидел наш барак: нары, уходящие в непроглядную тьму,
высунувшиеся из них, как из глубоких нор, головы - стриженые, обритые,
желтокожие, глазастые. Все они жадно смотрели вниз. А там в позе мирно
почивающего человека лежал новенький. Все это вырвалось на миг из темноты,
каким-то высоким, рваным желтым лоскутом мотнулось вверх к потолку и пропало
там. Барак опять зашумел: "Да пусть лежит, пусть", - крикнул кто-то. "А
сдохнет - стащат в столярку". (Гробы у нас стояли в столярке.) "Белкин
придет, он его пожалеет". (Белкин - наш опер - здоровая, добродушная, всегда
пьяная орясина, о нем мне сейчас придется рассказывать.) Я опустился в
темноте на колени, нащупал голову упавшего и буркнул:
"Вставайте". Он молчал, потом вдруг оттолкнул мою руку и сел. Просидел
так с минуту неподвижно (кто-то сверху пыхнул трубкой и осветил нас), оперся
на мое плечо и встал. "Упал", - сказал он мне негромко. "Ничего, три к носу
- заживет!" - весело крикнул кто-то, и его перебил чей-то степенный голос:
"Здесь, мужик, надо под ноги смотреть, а плевательницу (он выразился,
конечно, иначе) на замок запереть. Вредная она у тебя. А не то другой раз
так зацепишься, что и голова отлетит. Понял?"
Он хотел что-то ответить, но я стиснул ему плечо. В это время дверь
отворилась и на голубом, очень светлом квадрате вовсю разблиставшегося
солнца и снега появилась фигура заведующего баней.
- Шестая бригада, - сказал он, - пошли.
Баня! Мне и сейчас становится холодно, когда я ее вспоминаю!
Единственная мысль, с которой мы в нее входили, - это "Скорее, скорее!"
Через все галопом! Первое помещение - раздевалка - скидывай, вешай все на
кольца и иди в моечную. Там холодно и дует. С подоконника свисает кряжистая,
похожая на корневище, черно-бурая сосулька. У входа раздают дубовые шайки и
зеленое мыло. Его намазывают лопаточкой на ладонь. Около огромного
деревянного бака стоит водолей - одноглазый сизолицый циклоп - и командует
парадом. Вода тепленькая, желтенькая, литр на человека: мой руки, лицо,
обливайся, чтоб не вернули санитары, и лети дальше. Третье помещение -
парикмахерская. Она всех больше. Здесь бреют и обрабатывают, и комиссуют, и
выдают прожаренную одежду. Три лавки разделяют это помещение на три отсека.
Первый - санобработка - лежит на лавке голый доходяга, и санитар
выскребает его бритвой. Лезвие у бритвы черное и тупое. Санитар бреет
сплеча, только клочья летят. Доходяга орет. "Не дергайся, падла, - кричит
санитар, - сейчас вот отмахну все..." - и, сделав еще несколько взмахов,
обтирает бритву о бедро клиента: "Следующий". Обработанный встает и, весь в
бурых и белых клочьях, идет к парикмахеру. Парикмахер - мелкий чахоточный
татарин с машинкой в руках. Он сажает клиента на табуретку и начинает
стричь. Одной рукой он сжимает ему голову, другой гонит по ней машинку.
Стрижет полосами: одна полоса, другая, третья! Все! Катись! Машинка старая,
чиненная-перечиненная, ее все время заедает и забивает. Татарин, по-собачьи
оскалясь, выдирает ее из головы вместе с волосами. Доходяга орет. Тогда
парикмахер, оскалив мелкие зубы, пристукивает его машинкой по черепу и
стряхивает с табуретки. В следующем отсеке перед окошечком, где раздают
одежду, творится что-то уж совершенно невообразимое, свалка на футбольном
поле. Здоровенные молодцы из той страшной породы, которую выращивают
лагерные кухни, баня и санчасть, хватают вещи и кольца за кольцами швыряют в
толпу. Кольца раскаленные, не дотронешься. Голые отскакивают, визжат, пищат,
сбивают друг друга, ползают по полу, отыскивают свои метки. А над ними ухает
вторая, четвертая, восьмая связка, и уж кого-то придавили к земле и он орет
благим матом, кто-то влез в чужое, кто-то кому-то дал в лоб, и пошло, и
пошло. На полу двое стариков налетели друг на друга, брызгаются и душат. "Я
тебя убью, гад", - шепелявит один. "Да я сам тебя убью, паразитина!" - мирно
отвечает другой. И оба не могут подняться. А связки летят и летят. Шестая,
седьмая, восьмая, четырнадцатая! Все! Окошко захлопывается. Я тоже стоял и
ждал своих вещей. Но у меня поверх всего висела узкая заметная красная
майка, поэтому я смотрел на эту кучу малу, а в нее не лез. И вдруг через вой
и ор я опять услышал то же слово "ужас". Я обернулся. Это был он, конечно.
- Вы смотрите, - сказал он мне, - нет, не на этих, а туда-туда! В тот
угол.
Я поглядел.
Это был уже четвертый отсек - дверь в тамбур. Около двери стояла лавка,
на лавке сидели двое - полная, крупная, круглолицая, сероглазая красавица и
в дымину пьяный опер Белкин в мокрой прокислой шинели и ужасных сапогах. На
красавице была шубка с седоватым иглистым воротником - бобер, серая шляпка и
боты с каракулевой опушкой. У нее были тонкие руки в черных тугих перчатках
и держала она их поверх колен. А опер был грозно пьян, пьян в дымину, в
гробовину, в свет и воздух, он шатался даже сидя, его несло по лавке, он
смотрел на красавицу невидящими глазами и рубил резко и решительно: "Марья
Григорьевна! Я вас люблю! Чтоб вы там не... не... не... но (пауза, он
думает). Люблю! (Глубокомысленно морщит лоб.) Понимаете, вся моя жизнь,
Марья Григорьевна... (Думает и ничего не придумывает.)... Люблю!
- Нет, Владимир, - говорит она печально и проникновенно. - Нет, это у
вас все от одиночества.
Крик, мат (лагерный мат, то есть что-то совершенно особое), летят
раскаленные кольца, пышет сухим жаром. Клубок голых доходяг подкатывается
под самые ноги Марьи Григорьевны, к ее серым каракулевым ботам. И тогда опер
привстает и, сам не замечая того, деловито пинком отбрасывает клубок. Все
откатываются назад.
- Тише вы, огни, - орет парикмахер и потрясает машинкой. - Эх, заеду
сейчас кому-нибудь в лоб.
А на лавке серые глаза, полуопущенные ресницы, длинные льдистые иглы
воротника, душистые перчатки и тот же голос, отдаленный от нас на
тысячи-тысячи верст, на целые десятилетия, - ленинградский, петербургский,
санкт-петербургский - грудной глубокий голосок с голубой набережной Невы, из
самой глубины белых ночей.
- Нет, Владимир, это я все приписываю вашему одиночеству, у вас нежная
душа...
Отворилось окошко, потянуло пережаренными семечками, замелькали руки,
тюки одежды, головы. И больше я уже ничего не видел.
Как ничего не видели и те двое в своем прекрасном далеке.
Когда я вышел на улицу, около двери стоял он, тяжело опирался на трость
и, очевидно, специально поджидал меня.
- Что же это такое? - спросил он с таким глубоким удивлением, что я
усмехнулся.
- Наш опер, - ответил я, - опер и новая начальница спецчасти.
Не отрываясь, он смотрел на меня.
- Так слушайте, что же они делали, в любви объяснялись, что ли? -
спросил он.
- А, чепуха! - сказал я. - Он уже на ногах не держится, но смотрите:
она человек новый, начнет нас гонять в пустой барак...
И тут к нам подошел Чиграш. Он видел и слышал все. В эту минуту я
вспомнил, что он стоял в стороне у окна и молчал.
- Ну что, Сидор Поликарпович, - спросил он громко и злорадно. -
Насмотрелись? Понравилось? Такие бабы у вас были? "Ужас", - обратился он ко
мне, - а, фофан?! Теперь "ужас"! А там, что гыркал? "Бдительность,
бдительность! Будьте бдительны, товарищи. Враг не дремлет".
- Ну ладно, брось, - сказал я тихо. - Что тебе он?
- Да мне-то ничего, - вдруг сразу успокоился Чиграш. - Пусть сдыхает -
стащат в инструменталку. А только чуешь, что он там творил, пока сам не
попал. Эх, счастье твое, что лагерь тут не тот, ты бы у меня... - И он
быстро отошел в сторону.
Пока он говорил, старик стоял, опустив голову, и молчал. Лицо его было
совершенно неподвижно, как будто он прислушивался к чему-то очень важному и
отдаленному, получал какое-то разъяснение, инструкцию, директиву.
- Пойдемте, - сказал я. - Вы с ним поменьше говорите. Знаете, какой это
народ.
Он вскинул голову.
- Да разве я боюсь чего-нибудь, - сказал он пренебрежительно. - Пускай
что хотят делают, черт с ним! Что, нож у него? Да черт с ним, с ножом, но
вот это, это... Они же советские люди... Начальники... Им поручено... А
они...
- А тебе что было поручено, гад? - спросил Чиграш, останавливаясь. - А
ты что?.. А, что, гад?
Старик посмотрел на него, хотел что-то сказать, но вдруг повернулся и
пошел, тяжело опираясь на палку.
"Да, - подумал я тяжело. - Это называется понял. А ведь был же
начальником. Политику делал, людей воспитывал, эх!"
На другой день рабочие принесли из овощехранилища богатую поживу.
Что-то там случилось на вахте, их обыскали с пятого на десятое, и они сумели
приволочь целое богатство - картошки, свеклы, бобов, моркови. А мой напарник
- одноглазый калмык из Астрахани - притащил самой лучшей, рассыпчатой
крупной картошки. Мы отломали доску от обшивки барака, разожгли печку и
сварили целый котелок, а потом заварили кипяток пережженной коркой и сели
чаевничать. В это время, когда мы, добродушные, распаренные, переполненные
всем хорошим, сидели на нарах, он и подошел ко мне. Я предложил ему сесть,
он сел. Я спросил его, где он был. Он ничего не ответил и потом сказал: "Вы
знаете, я вспоминаю про один разговор с вашим директором. Однажды я пришел к
нему, а он лежит на диване, подходяще выпивший, - на тумбочке бутылка. А с
ним давно такого не случалось, с тех пор, как он на Валентине Сергеевне
женился, того не было. "А, проходи, проходи, садись". Ну, сел. "Ну, с чего
это ты?" - "А вот лежу и думаю: как, правильно все у нас идет - нет, как ты
думаешь?" - "А ты как?" - "А я вот думаю, что не везде правильно. Вот на
моего говорят и то и се, и линии партии он противодействует, и на власть,
как пес бешеный, бросается. И толкуй не толкуй ему - ничего он, дурак, не
понимает. А я ему все равно верю". Очень мне тогда, знаете, обидно
показалось - я ведь Степана по гражданской знаю, он человек крепкий, его не
собьешь, а тут вдруг такое... "Дурак, - говорю, - ты пьяный, верить-то в
церкви можно попу, а тут другое дело - ты у него в думках был? Отвечать за
него согласен?" А он мне: "Вот я про это и толкую, надо отвечать нам за
людей или нет? Как ты мне на это скажешь? Стой, стой. Вот ты мой старый
боевой друг, а тебя, скажем, забирают, спросят за тебя с меня или нет?"
Отвечаю: "Нет". - "Ну как же нет-то? Вот я с тобой как с братом жил, пили
вместе, по бабам таскались, толковали, и ничего такого за тобой не замечал,
спросят за это или нет?" - "Ну, тогда спросят!" - "Ага, спросят! Значит,
выходит, должен я перед партией за друга отвечать! Это правильно! Ну а перед
своей совестью за партию, как? Перед ней не должен, что ли? Видишь, что
выходит". "Нет, - говорю, - не особо, что-то ты мудришь уж больно сильно. Ты
толком говори". - "Я толком и говорю, тебя знаю, и я не в счет - они тебя в
первый раз видят, они в счет. Своим глазам я не верю, а их совести - вот
как! Перед ними я обязан вот как перед тем попом лбом бить. Нет, не выходит
так что-то". - "Да перед кем - ими? Дурак, кто они-то? Советская власть
они". "Советская власть - вот она! - ткнул в портреты. - А они - надо еще
посмотреть, кто они. А то каждая свинья орет: Я! Я! Я власть! Я все понимаю!
Вон Харкин в органах работает, а как был орясина да подлец, так таким и
остается. Что же я перед Харкиным, что ли, должен преклоняться? Перед этой
клизмой Гуляевым, что у них за главного?" - "Дурак, - говорю, - что ты с
пьяных глаз бормочешь? Его Советская власть поставила, ее и уважай". А он
мне:
"Это вот батюшку или отца дьякона архиерей рукополагает, так на того с
неба благодать вместе с саном сходит. А у нас так, грешных, не выходит.
Дурак так дурак, прохвост так прохвост, и все! Нет, ты мне мозги не засоряй,
пожалуйста, не с попами мы имеем дело, а с безбожниками - так на них я и
смотрю. И как не был служителем культа, так и не буду!" Обматерил я его тут
и ушел. И вас обматерил тоже: вот, мол, чему, оказывается, он тебя учит. Вот
так дело было. Мы помолчали.
- А рассказали вы кому-нибудь об этом разговоре? - Он покачал головой.
- А почему? - Он сделал какой-то неясный жест - "Разве можно было?". - А
может, сами с ним в чем-то были согласны? - Он развел руками... - Ладно, -
сказал я. - Теперь во всем этом уже и не разберешься. Но вот скажите, что
сейчас-то натолкнуло вас на эти воспоминания? Эти двое на скамеечке? Баня?
Он опять долго молчал, а потом ответил:
- Да.
- Но какое же баня имела ко всему этому отношение?
Он удивленно посмотрел на меня.
- Какое? Да ведь... - И вдруг запнулся и замолчал. Он работал в
Центральном Совете Осоавиахима, но что катализаторы бывают не только в
химии, этого он не знал.
Чтоб довести эту историю уже до самого конца, мне придется перенестись
еще лет на десять вперед, значит, в наше время. В 1956 или 57-м году я снова
побывал в Алма-Ате и встретился с друзьями. Оказалось, что иных уж нет, а те
далече. Но кое-кто остался. Уцелел и мой директор. Он постарел, поседел,
осунулся. В военные годы ему пришлось очень, очень туго, он был секретарем
обкома в одной из самых хлебородных областей Сибири и постоянно перевыполнял
планы. Можно же представить, сколько часов в сутки работал этот неуемный
человек. Во всяком случае, когда я его встретил, он уже совсем поседел и
даже слегка волочил левую ногу. Но характер остался прежний: ясный,
насмешливый, с лукавинкой. Да и вкусы не переменились. Так же, как и раньше,
он считал Ротатора крупным талантом, а меня ругал за то, что у меня мало
картин и я не зажигаю.
- А ты посмотри, какую Ротатор дал прекрасную статью о партийности в
искусстве, - сказал он.
- Как, - спросил я, - разве он теперь и об этом пишет?
Директор задорно посмотрел на меня.
- А как же? Все, что ему поручают, то он и пишет! И так хорошо пишет!
Образно, неожиданно, пылко. Как это у него там о социалистическом реализме?
Стой, стой: "Социалистический реализм - это тот драгоценный сплав, из
которого руки мастера вольны ваять..." И так далее. Ты в слова-то вслушайся
- "Вольны ваять". Разве не красота? Плохо, а?
- Очень плохо, - ответил я, - никуда, то есть, не годится. Соцреализм -
сплав. Какой дурак ему это поручает?
Директор посмотрел на меня, засмеялся и махнул рукой.
- Вот сколько я тебя знаю, всегда ты такой! Все плохо пишут, один ты
хорошо. Ну, прямо Мирошников. Все ему плохо. Эх, брат...
- Это какой же Мирошников? - вспоминая что-то очень смутно, спросил я.
- А что, не помнишь разве? - прищурился директор. - Твой друг, там же,
где ты, был. Да! Ведь он говорит, что вы встречались! Что-то вы там
наговорили лишнего, вас блатные за это лупить собирались, он тебя вроде
отстоял. Что, было такое?
- Господи, Боже мой, - сказал я. - Так он жив? Директор посмотрел на
меня.
- Ах, значит, помнишь! Жив, жив. - Он чему-то засмеялся. - Жив,
курилка! А знаешь что, зайдем к нему сейчас, он тут за парком. И квартиру
ему как раз дали в бывшем архиерейском подворье. Жена у него умерла, дочка
замуж вышла, живет теперь холостяком! Давай зайдем. Там у него... Как раз он
сейчас не спит. - Он взял шляпу. - Ну, пошли, что ли? К обеду как раз
вернемся.
И мы пошли.
Я давно обратил внимание на то, что все старые монастырские, церковные,
архиерейские, семинарские, скитские, просто поповские дома обязательно имеют
что-то общее. Все они приземистые, вросшие в землю, невысокие, округлые, у
всех у них слепые белые стены, широкий двор, а во дворе много пристроек и
служб - конюшни, голубятни, амбары. Потолки в этих домах низкие, крыльцо с
огромными ступенями, а где-то в доме обязательно есть шаткая, узкая, певучая
лестница на подловку, а там темнота, узкие полоски света, и пахнет всюду
яблоками. И подвалы в таких домах есть обязательно, и дверцы в подвалах
железные, а замки огромные и скуластые, как бульдожьи морды. И растут в
подворьях таких домов тихие мечтательные сады с большими кустами
чернолистной сирени, с нежными черемухами на задах, с грачами на ветлах. В
палисадниках над скамеечкой печально шуршат розовые мальвы с высокими
колючими стеблями, и по ним парами ползают черно-красные солдатики. Все так
оказалось и в доме Мирошникова. Мы прошли через залитый солнцем двор и
поднялись по белым церковным ступеням на крыльцо. Перед дверью с
металлической дощечкой висела железная груша. Директор дернул ее дважды.
Отворили нам не сразу, произошла какая-то заминка. Щелкнул запор, и я увидел
в образовавшейся щели крупную круглую женщину в сарафане, с голыми сочными
руками и шеей, красной от загара. И только что директор что-то сказал, как
она радостно воскликнула:
- Входите, входите, пожалуйста, он как раз проснулся. А я вас что-то не
узнала, богатым будете.
- У, ты моя радость! - сказал директор нежно. - Вот где настоящее-то
богатство! - И он звонко чмокнул ее в ямочку у шеи.
Мы прошли узкий коридор и остановились перед большой белой слепой
дверью, на ней была дощечка. Директор стукнул и ткнул ногой, дверь распахнулась,
мы вошли в комнату. На окнах висели занавески, и с улицы они мне
показались очень темными. Пахло каким-то сладким лекарством. На узком диване
под клетчатым пледом лежал длинный человек, около него на стуле стояла
баночка с серой мазью. Когда мы вошли, человек медленно поднялся и сел. Одна
нога голая до колена. "Степан!" - сказал он радостно. Они обнялись.
Произошел быстрый односложный разговор, короткий, как обмен паролями ("Ну
как?" - "Да все так!" - "А она?" - "Да видишь: тут она!" - "Ну и все!"). А
потом директор сказал:
- Вот, Михаил Дмитриевич, привел к тебе дружка. Узнаешь каторжника?
- Садитесь, - предложил хозяин твердо, суховато, но приветливо. - Вот
снимите это притиранье и садитесь.
Я посмотрел на хозяина дома: у него было белое лицо, ясные,
медлительные, пристальные глаза с темными подглазьями. Но в общем-то
преобладало в нем что-то округленное, спокойное.
- Ну, узнали друг друга? - спросил нас директор. Я бы, конечно, не
узнал его, тот был совсем другой: затаенный, взрывчатый, взметанный. Вообще
в том преобладал острый угол, в этом же все образовывали мягкие,
закругленные линии, овалы.
- А я вот сразу узнал, - сказал хозяин. - Вы молодец, хорошо выглядите.
Не выглядел я хорошо. Попросту очень скверно выглядел. Я тогда
переживал очень неровное, нервное, болезненное время. Сразу сказывалось все:
долгая отвычка от общества, никудышные нервы, непонимание многого такого,
что другим уже было совершенно ясно. В жизнь я врастал трудно, медленно,
делал глупости, досаждал себе и другим. Началась тяжелая, бесплодная,
бесконечная история, где все было обречено с самого начала, а я все не мог
ничего придумать. В общем, за год свободы я потерял килограмма четыре.
- Молодцом, молодцом вы выглядите, - похвалил меня хозяин. - Посвежел,
порозовел, помолодел, успокоился! Что, давно оттуда? - подмигнул он мне. Я
ответил, что давно, да не оттуда, в последнее время меня забросило совсем к
черту на кулички - к самым берегам Америки.
- А-а! - кивнул он головой. - Понимаю, понимаю! (Во время этого
разговора вдруг в дверях появилась опять та же женщина, и между ней и
хозяином произошел почти молниеносный немой разговор, обмен какими-то
мелкими жестами, кивками. Женщина убежала и зазвенела посудой в соседней
комнате.) Да, да... много, значит, вам пришлось пережить, - продолжал
хозяин, - много! А я уж пятый год как здесь. Вот видите, комнату получил,
пенсия хорошая идет - вот он помог! Спасибо! - Он кивнул на директора. - В
общем, живу по-стариковски.
- Мемуары пишет, - подмигнул директор.
- А как же? - строго улыбнулся хозяин. - Должен же я сказать слово
молодому поколению. А вы как, все по-прежнему?
Я сказал, что нет, не выходит по-прежнему, и сейчас же осекся. Но он
смотрел на меня такими ясными, пристальными глазами, так улыбался, что я
неожиданно окончил:
- В жизнь вот не войду.
- Ага! - кивнул он серьезно. - Душа чего-то не понимает и не принимает,
правда? Оторвалась она у вас там, вот и мечется по телу.
- Да, - сказал я, - пожалуй, так. Не оторвалась, а...
- Ну, что ж, - развел он руками, - это хорошо, душа по своей природе
христианка - сказал Тертуллиан.
От неожиданности я чуть не поперхнулся. А он посмотрел на меня и сказал
без улыбки:
- Но вы до этого еще не дошли, кажется?
- До чего - до этого? - пробормотал я.
- А вот до познания истины. - Он встал. - До познания того, что раз ни
одна наука и ни одна философская система никогда не может ни решить, ни
помирить нас с вопросом вопросов, то есть со смертью, то все оно пустое
сопряженье слов, декламация и агитация. И стоит человек таким же голым и
несчастным, как и был полмиллиона лет тому назад. Только вместо дубины у
него атом.
- Здорово, - сказал я. - Очень здорово!
- Да нет, поговори, поговори с ним, - засмеялся директор, - он тебе все
расскажет. Наука не разрешила, а у него и смерть, и жизнь - все вот тут, в
ладошке.
- Вот видите: он смеется, - кивнул головой Мирошников. - А потому
смеется, что сказать-то ему нечего. Ну, объясни мне, пожалуйста, ты, слепой,
упрямый человек, как твоя наука решила вопрос о смысле существования. Вопрос
о смерти. Только без трескучих слов, так, по-человечески.
Директор пожал плечами.
- А чего же тут решать. Поживем-поживем - и в ящик!
- А зачем так?
- Да другим надо место освобождать. Ничего умнее не придумаешь. Ну а
религия как твоя решает?
- А религии решать нечего, она всегда знала, что смерть - фикция, это
чисто человеческое трехмерное представление. Вверху-то ее нет, как нет и
времени и, значит, всего преходящего. И для тех, кто умеет смотреть наверх,
ее тоже нет. Понимаешь? Но это хоть и просто, а не всем дано. Не посмотреть
свинье на небо, - говорит твой дед.
Я поглядел на директора. Он смотрел на меня, откровенно и широко
улыбаясь, его забавляло мое недоумение.
- А что вы на него глядите? - сказал хозяин. - На него глядеть нечего,
он не был ни в моей, ни в вашей шкуре. Ему не понять.
- Нет, - сказал директор. - И в худшей шкуре был, а не пойму, потому
что никогда никаким богам не молился и даже когда верил в кое-какого Бога,
то и тогда лоб перед ним расшибал не больно. Знал меру.
- Вот, - сказал хозяин, - вот и в этом дело. Ты не расшибал. Знал меру!
Душа у него не воспринимающая, как вот это стекло. Все солнце проходит через
него, а оно холодное. Нечем его стеклу задержать, оставить хоть частицу от
солнца себе. Стеклянная душа у тебя, Степан.
- Послушание на себя какое-то принял, - сказал мне директор, кивая на
хозяина. - Борода к нему бегает, не поп, а шут его знает кто такой. Но
шустрый, дьявол! Что ж тут поделаешь. Верь! Не агитирую. Бил поклоны без
памяти одному Богу земному, он тебя обманул, а т
...Закладка в соц.сетях
