Жанр: Драма
Хранитель древностей
...уг неожиданно выясняется, что и приходила-то она зря:
тот, в ком она видела все зло, и вообще ни при чем - виновата редакция. А
что с редакции взять? Ничего. Поправки-то не печатаются. Это и она отлично
понимала.
- И работа с читателем у вас тоже не на высоте, - сказал я меж тем
дружески и подошел к ней вплотную, - помещение маленькое, неудобное, между
некоторыми полками не пройдешь даже, и что у вас там лежит - одному Аллаху
известно. Ну а насчет быстроты обслуживания вот смотрите сами, - и я достал
из кармана записную книжку, - в двенадцать часов дня читатель заказал
книжку. Через десять минут заказ дошел до книгохранилища и тут...
Аюпова зло поглядела и резко отодвинулась.
- Не трудитесь, - сказала она и так махнула рукой, что мой блокнот
полетел на пол. - Меня корниловские данные совершенно не интересуют.
- Да это же не корниловские данные, - сказал я, - я выписал это из
вашего доклада.
- Как, я вам давала свой доклад? - мгновенно вскинула голову Аюпова, и
мне показалось, что она даже побледнела. - Вы от меня хоть слово слышали? Я
с вами разговаривала? Да вам их дал все этот человек, который... - Она
рывком повернулась к редактору. - Обо всех этих вопросах я хотела поговорить
с вами особо, - сказала она сухо.
Наступило молчание. Я смотрел на Аюпову. Аюпова смотрела на меня.
- Ну что ж, - сказал редактор и поднялся из-за стола, - давайте
поговорим. Товарищ подождет в другой комнате. Только вы не уходите, -
скороговоркой бросил он мне. - Вы мне будете нужны. Я вас позову.
Позвал он меня через десять минут. Когда я вошел, Аюпова по-прежнему
сидела и курила.
- Слушайте, - сказал редактор хмуро. - Вы имели сведения, что Корнилов
отбывал ссылку?
- Имел, - ответил я.
- Как? За что? Когда? - спросил редактор хмуро и быстро.
Аюпова взглянула на меня, и на ее лице выразилось такое злое, победное
торжество, что мне даже стало смешно. "Да ты еще и круглая дура", - подумал
я и ответил:
- Все, что я знаю, он рассказал только вчера. Была у него какая-то
дурацкая студенческая история, что-то они там натворили спьяну...
- А именно, именно?! - подстегнул меня редактор. - Что именно там они
натворили? Вы этим не интересовались? Он что, партийный?
- Не знаю.
- Зря! - хлестко сказал редактор и слегка ударил маленьким кулачком по
столу. - Ну и даже примерно не знаете, в чем там дело?
- Да нет, примерно-то знаю. Обыкновенный студенческий скандал, он и
попал как-то боком. Просто пристал к пьяной компании.
- Да это все равно, все равно! - торжествующе запела и замахала на меня
Аюпова. - Раз его сослали...
- Да не говорю я с вами! - крикнул я на всю редакцию и так толкнул
пустой стул, что он упал. - И вообще это не ваше дело, а...
Но я плохо знал Аюпову. Она вдруг грозно поднялась, сделалась выше на
целую голову, стала высокой, стройной, подтянутой и с размаху швырнула в
меня папиросой.
- А чье же это дело? - крикнула она. - Ваше, что ли? Да дай только волю
таким, как вы... - Она махнула рукой. - А вот вождь нас учит, что советская
печать - острейшее орудие и ее нужно делать чистыми руками, это вы знаете?!
- Так это не ваши ли руки чистые! - крикнул я. - Котенка я не дал бы в
эти чистые руки, а не только людей.
- Гнать вас из музея поганой палкой нужно, - загремела Аюпова и сразу
стала из желтой иссиня-красной, - в шею гнать, пока вы не навредили еще
больше. Какие вы там беседы ведете с нашей молодежью о знатном просоводе,
что вы думаете - это секрет?
- Что? О просоводе?
Сознаюсь, я просто ошалел. Словно обухом она меня ударила.
- А, не помните, уже не помните? - усмехнулась Аюпова и вдруг
наклонилась и яростно, дробно забарабанила кулаком по спинке кресла. -
Врете! Все вспомните! Все, как есть, вспомните! И как вы экскурсии
проводили, и как персонал обучали клеветать на наших лучших людей, и как
портреты вождей на бумагу продавали, все вспомните, все...
Дверь приотворилась, и в ней показалось испуганное лицо тети Насти -
редакционной уборщицы.
- А не захотите вспомнить сами, так заставят другие! - торжествующе
кричала Аюпова.
- Ну, хватит, - вдруг резко и тихо сказал редактор и встал с места. -
Что это, редакция или зверинец? Какие портреты вождей вы там продавали на
бумагу?
- Да газеты, старые газеты, - сказал я, мучаясь от дурноты. - Месяца
два тому назад мы продали в ларек несколько пудов старых газет.
- А со знатным просоводом что?
- А спросите ее.
Я махнул рукой и отвернулся, мне уж было на все наплевать - на Аюпову,
на редактора, на самого себя. Так мне вдруг стало скучно и противно.
- Да-а, - протянул редактор. - Да-а!
Аюпова победно взглянула на меня, поднялась с места и взяла портфель.
- Когда потребуется и спросят, я расскажу, - сказала она величественно,
и голос ее уже опять пел. - А с вами я вообще больше дел иметь не хочу, и вы
к нам не приходите. - Она пошла и остановилась около стола строгая, чинная,
невозмутимая в своей несгибаемой правоте. - Так вот, товарищ редактор, я
пришла к вам не жаловаться, а как партиец к партийцу. Вы, конечно, вольны
делать, что хотите, но... Советская власть должна делаться чистыми руками! -
Она выкрикнула это, как лозунг, и вышла из кабинета.
Наступило тяжелое молчание. Редактор долго молчал, смотрел на крышку
стола и хмурился, а потом вдруг взял трубку, вызвал типографию и о чемто
быстро поговорил с ночным редактором. Содержание разговора до меня уже не
доходило совершенно. Я сидел, молчал, качал ногой, и внутри у меня было
пусто, одиноко и мерзко. А потом редактор встал из-за стола, прошелся по
кабинету, подошел к окну, постоял около него, задернул шторку, взял со стола
портфель, застегнул его, подошел к двери, приоткрыл ее и крикнул:
- Тетя Настя, запирайте дверь, мы уходим. Потом подошел ко мне и тронул
меня за плечо.
- Пойдем, - сказал он тихо.
Было тихо и совершенно безветренно. Вовсю сияла прозрачная луна, и от
ее света все казалось либо голубым, либо зеленым, либо пепельным, гладкие
стволы тополей - зелеными, белые стены невысоких домов - голубыми,
водоразборная будка, камни на обочине - серебристо-серыми. Было так светло,
что я различал каждый лист на тополе, каждую мелкую ямочку на дороге,
наполненную до краев терпким лунным светом. Большие синие заводи стояли
около заплотов, и в них, как подводные камни, лежали черные, резкие, почти
фиолетовые тени. Мы вышли на проспект и пошли по краю мостовой - около самых
тополей; у наших ног по арыкам бесшумно, стремительно неслась вода - то
совершенно черная под тополями, то синяя с фиолетовыми быстрыми искрами на
переходах.
- Где-то листья жгут, - сказал редактор негромко. - Слышите дымок?
Это вдруг с той стороны улицы от садов и гор налетел теплый нежный
ветерок и принес целое облако, пахнущее дымом и яблоками. С поворота
бесшумно вылетел и остановился перед нами тоже совсем зеленый от лунного
света редакционный газик; высунулось лицо шофера.
- Ваня, ты поезжай домой, - сказал редактор. - А я пешком пойду.
Дверь снова щелкнула, молодой голос о чем-то спросил.
- Нет, - ответил редактор, - завтра заедешь часам к трем, я в редакцию
не пойду.
Мы прошли еще несколько шагов, и тут редактор спросил меня:
- Вы слышали, что сегодня сказала Аюпова?
- Да, - ответил я.
Он поглядел на луну и глубоко вобрал в себя воздух.
- Ночь-то, ночь-то какая! - воскликнул он совершенно иным тоном, мягким
и лирическим. - Вы знаете, я первый раз в этом году гуляю ночью. Как мы
все-таки обкрадываем себя под конец жизни! От мяса отказываемся, в горы не
ходим, по ночам не гуляем. А ведь последние годы...
Я молчал.
- Да, такая вот неприятность с этим Корниловым. И Аюпова права! При
всем при том, а права!
- Это в чем же? - остановился я. Он вздохнул.
- А в том она права, дорогой мой, - сказал он нравоучительно и печально
и взял меня под руку, - что советская печать должна делаться чистыми руками.
Понятно тебе? А всякого рода чуждый элемент - обиженные, репрессированные,
приспособившиеся, классово чуждые - эти и близко не должны к ней
допускаться. А мы вот часто допускаем. Иногда от гнилого либерализма, иногда
от лени - самим-то ведь писать не хочется! А чаще вот так, как сегодня - от
идиотской болезни благодушия. И получается: указал человек на конкретный
недостаток, обличил кого-то, а обличенный приходит и говорит: "Я протестую!
Вы в своей газете предоставили трибуну классовому врагу". И ничего не
попишешь, приходится признаваться - действительно предоставили трибуну.
- Это Корнилов-то враг! - воскликнул я. Редактор посмотрел на меня и
засмеялся.
- Что, не враг? - спросил он добродушно и ответил; - Может быть, может
быть, и даже наверно совсем не враг, но вот знаем-то это вы да я, а тот, к
кому Аюпова побежит жаловаться, он нас с вами не спросит. Он как будет
смотреть? Репрессирован? Да, репрессирован. За что репрессирован? За
антисоветскую деятельность. Судимость еще не снята, а он каким-то боком
сотрудничает в газете. Ну что ж, очень плохо, что ему дали такую
возможность. И тот, кто допустил ее, тот потерял бдительность. Вот и весь
разговор со мной. Понимаете?
Я молчал.
- И весь разговор, - повторил он настойчиво. - Потому что, когда скажут
так, тебе отвечать нечего. А потом объясняйся ходи. И хорошо, хорошо, если
когда все объяснишь, и все докажешь, и все бумажки принесешь, тебе тот же
товарищ скажет вдруг по-простому, по-человеческому: "И надо было тебе
связываться с ним, доставлять и себе и нам такие неприятности? Неужели у
тебя не нашлось в редакции никого, кто мог бы написать эту же самую
статейку, но только без всяких историй? За что ты тогда людям жалование
платишь?" И ведь нечего ответить: он прав.
- Это так, конечно, - уныло согласился я, - если смотреть так, то...
Он взглянул на меня, безнадежно покачал головой и вздохнул. Опять мы
шли по улице, залитой луной, мимо тополей, голубых и серых от лунного света.
Кое-где в них горело еще одно красное или зеленое окно, - мимо заборов и
будок, садов и площадей, мимо всего уснувшего города.
- И парня, конечно, жалко, - сказал редактор. - Это так! Он бегал,
старался, хотел оказать нам услугу - и вот, пожалуйста, получил. Вы что ж
думаете, я не понимаю этого?
Я молчал.
Он искоса посмотрел на меня, потом быстро наклонился, поднял с дороги
какой-то камешек и, коротко размахнувшись, бросил его в темноту.
- И главное ведь, - заговорил он, помолчав, - из самых низких шкурных
чувств поднят весь этот хай, чтоб никто и думать не смел тронуть Аюпову! Она
чтоб всех, а ее - ни-ни-ни! Что мое - то свято. Не суйся, а то голову
отшибу, вот как Корнилову. До сих пор без работы шляется, нигде не
принимают! Вот ведь что она хочет. А ведь тоже говорит:
"Я люблю самокритику".
Я засмеялся.
- Это она вам так сказала? Он тоже засмеялся.
- Она. С этого и начался разговор. "Я люблю самокритику, я сама
критикую других и прошу, чтобы меня тоже критиковали самым беспощадным образом.
Без критики, я считаю, нет движения вперед". Это она считает! Ну, а
потом: зачем мы поместили эту статью? Зачем упрекаем в том-то, том-то, зачем
с ней не согласовали, зачем разрешили клеймить?
Мы прошли еще до конца аллеи, и тут редактор вдруг взял меня за локоть
и повернул тихонько назад.
- Пойдем! Пора! Жена теперь уже все телефоны оборвала. Понять не может,
куда я делся. Ведь я со службы всегда сразу домой. - Он помолчал, подумал. -
Аюпова мне сказала, что Корнилов хочет поступить к вам в музей - это правда?
Я пожал плечами.
- Теперь его не возьмут. Ведь она всюду бегает и жалуется.
- А директор трус? - спросил редактор, что-то обдумывая.
- Нет, директор как раз храбрый человек, но...
- Так я завтра позвоню ему, - решил редактор. - Пусть берет, не боится.
Я поговорю где нужно, объясню все. Самое-то главное: статья правильная!
Молодец Корнилов, интересный материал дал, стоящий. Это нужно учесть. И мне
уже звонили из ЦК, говорили: побольше бы таких статей.
- Сделанных вражескими руками? - спросил я. Он засмеялся и махнул
рукой.
- Ладно! До свидания. Вот наконец я и дошел. Четыре раза прохожу я
сегодня мимо. Никогда у меня еще этого не было.
Он пошел и вдруг остановился.
- Слушай, - сказал он серьезно, - ты на Аюпову тоже очень не обижайся.
У нее неделю тому назад забрали мужа.
Меня разбудил дед-столяр. Он стоял надо мной и кашлял. Я поднял голову.
- Все спишь, - просипел дед, в груди у него сразу запели две дудки. -
Вот задышка замучила, и махорку теперь не курю, а все давит. А ну, вставай,
говорю. Там у тебя массовичка всю твою империю разгромила, все твои образы
на полу.
- Какие образы? - спросил я, еще не совсем проснувшись.
- Пойди - увидишь. - И он сердито положил на край кровати фотографию
Кастанье - уникальный экземпляр, отысканный мной в старых архивных папках
музея.
- Где ты это взял? - спросил я, и сон с меня как рукой сняло.
- Да говорю: иди, они все там валяются. Я вскочил и стал одеваться. Дед
стоял надо мной, кашлял и рассказывал:
- Позвала меня и говорит: "Принесите лестницу, будем снимать
фотографии". Ну, я, конечно, принес, а она привела меня к твоим щитам и
приказывает:
"Вот я буду показывать, а вы снимайте". Когда дошло вот до этого
твоего, я ее спрашиваю: "А хранитель, говорю, знает?" А она: "Не знает - так
узнает. Это приказ свыше, снимайте, не бойтесь". Ну, раз не бойтесь, то я и
ободрал у тебя все начисто.
С портретом Кастанье в руке я влетел в музей и увидел: массовичка уже
покончила с "Дружбой народов" и, подбоченившись, командовала разрушением
"Культуры и искусства Казахстана". Около нее на полу лежала целая груда рам
и плакатов. К ободранной стене была прислонена трясучая, заляпанная цементом
лестница, и на верхней перекладине ее плясал наш электрик Петька - горластый
парень лет двадцати. Приподнявшись на цыпочки, он тянулся к огромной
фотографии: "Чапаев со своим штабом". Две женщины - фотограф и заведующая
отделом хранения Клара - поддерживали эту лестницу с обеих сторон и боязливо
глядели на Петьку.
- Зоя Михайловна, что ж вы делаете! - крикнул я.
Массовичка посмотрела на меня и улыбнулась. Была она толстая, с
одутловатым лицом, вытянутым настолько, что мне все время хотелось зажать
его в ладонь, как клизму, да и подавить. Глаза у массовички были узенькие,
свинушьи, с желтыми прожилками.
- Здравствуйте, - сказала она мне строго. - А мы вас уже искали! Вот, -
она кивнула на стены, - чистим экспозицию, директор приказал заменить
устаревшие экспонаты. У вас мы уже все закончили.
- Так что ж, это вы по приказу директора сняли - Кастанье? - спросил я.
- Разумеется! - воскликнула массовичка. - Да вы же и сами понимаете,
конечно, что этому экспонату не место в музее.
- Это почему же "конечно"? - спросил я свирепо. Она хитро и мудро
прищурилась. Она политически прищурилась, так сказать.
- А вы посмотрите на него получше, - сказала она.
Я посмотрел получше. Конечно, не ахти какой вкус был у Кастанье. Он
сфотографировался в позе Гамлета. Черный спадающий плащ, мундир, черная
широкополая шляпа, а в руке череп.
- Ну и что? - спросил я.
- Ну, одет-то, одет-то он как! - раздраженно крикнула массовичка и
ткнула в портрет пальцем.
Из-под плаща Кастанье выглядывал мундир министерства просвещения с
выпушками и блестящими орлеными пуговицами, а на груди белел тщательно
вырисованный ретушером значок школы правоведения.
- Ну и что? - повторил я, действительно ничего не понимая.
- Снимайте, снимайте, Петя, не стойте! - вдруг закричала массовичка и
подняла обе руки. - Только осторожней, ради Бога, а то как бы опять не
прорвалось.
Я раздраженно пожал плечами. Заведующая отделом хранения Клара -
красивая, тонкая, черноволосая, смуглая казашка, похожая и на индуску и на
черкешенку, - отошла от лестницы и осторожно дотронулась до моего локтя. Я
нетерпеливо брыкнулся.
- А Чапаева вы зачем снимаете, - спросил я грубо, - его-то вам кто
велел?..
Тут Клара снова дернула меня за рукав и певуче сказала:
- А я вас все время искала. Нужно расписаться в книге за экспонаты,
идемте.
Я машинально пошел за ней.
- А портрет положите, - продолжала она, - потом я приму его у вас.
- Да я его сейчас опять повешу, - крикнул я злобно и снова вырвал у нее
локоть.
- Да вы сначала к директору сходите, - мирно посоветовала мне
массовичка. - И не кричите. Ведь публика ходит.
Когда мы сошли вниз, Клара сказала:
- Конечно, Зоя Михайловна перехлестывает. Сняла вчера свыше ста
фотографий: "Уборка урожая", "Свиноферма", "Швейная фабрика", портреты
ударников, нескольких ученых.
- Зачем?
Клара улыбнулась и пожала плечами.
- Говорит, так безопаснее, мало ли кого тогда фотографировали.
Присваивали им звания, а потом они оказались врагами народа. Осторожная она
очень.
- Сволочь она! - сказал я крепко и так сжал Кастанье, что он хрустнул.
- Сволочь, и все.
Когда мы вместе зашли в кабинет к директору, он, лежа грудью на столе,
говорил по телефону. Увидев нас, он улыбнулся, протянул мне руку и очень
ловко, с армейским шиком поцеловал руку у Клары, потом махнул нам рукой
("Садитесь"), сказал еще несколько слов в трубку, опустил ее и сел.
- Так где ж твой Корнилов? - спросил он меня. - Что за волынка? А? Я уж
и резолюцию положил, и приказ отпечатали, а его все нет. То целый день
вертелся, а то пропал.
- Придет, - сказал я. - Слушайте...
- Сначала ты меня послушай, а я тебя потом, - скороговоркой сказал
директор. - Так вот, прежде всего найди Корнилова и отдай ему приказ. Пусть
сдает в канцелярию трудкнижку и сейчас же собирается в горы. За ним заедет
завхоз на машине. Понял?
Директор безнадежно посмотрел на меня, вздохнул, покачал головой и
обернулся к Кларе.
- Кларочка, - сказал он ласково, - я сейчас уезжаю и больше сегодня тут
не буду. Так вы проследите, пожалуйста, за всем этим делом, а то я с ученым
говорю, а он вон там где-то с воробышками... - Он махнул рукой на окно и
снова развеселился и подобрел. - Ну как, состоялся ваш разговор с Аюповой?
Я кивнул головой.
- Ну и что?
- Да ничего...
Директор слегка ударил ладонью по столу и расхохотался.
- То-то, что ничего! Вояка! "Эти проклятые чистые руки!" Она тебе
покажет, какие у нее руки! - Он опять вдруг стал совершенно серьезным. - Так
вот, пусть Корнилов немедленно берет приказ и едет. Если что, рабочих
выделит бригадир Потапов. Я с ним уже сговорился. Он и квартиру отведет.
Кларочка, надо будет дать ему под отчет эдак рублей двести пятьдесят, что
ли. Так я дал команду бухгалтеру, а вы, дорогая, проследите. Не забудете,
хорошо? Дед к четырем часам должен подойти, я к нему человека посылал. А что
это ты вертишь?
- Кастанье, - сказал я и положил портрет директору на стол. - Вот
посмотрите.
- Ну, смотрю. - Директор осмотрел портрет со всех сторон и положил его
опять. - Ну, так что в нем такого особенного? Какой-то гробокопатель, то
есть археолог! - Директор с великим удовольствием выговорил это слово. -
Интересный этот ученый мир. Вот он череп взял - зачем взял? Кларочка, вы не
видели в кино "Человек в футляре"? Народный артист Хмелев играет. Ну,
точь-в-точь такой же тип: и бородка и мундир. Только вот черепа нет. Ну,
зачем же ты мне его принес? Тащи его к себе и вешай на стенке, пусть люди
смотрят, удивляются.
- Он у меня и висел, а массовичка сняла, сказала, что вы ей приказали,
- ответил я.
- Я приказал? Вот этого? - директор снова поглядел на портрет. - Ничего
я не приказывал. А как ты его назвал? Кас... Квас... француз, что ли?
- Преподаватель французского языка Оренбургской гимназии Кастанье.
- Я же говорю - Беликов, - засмеялся директор. - Тот хотя латынь
преподавал. Нет, я ничего не приказывал. Это вы уж с ней разбирайтесь сами.
- Так вы же директор. Она на вас ссылается, - сказал я резко. -
"Директор, мол, приказал..." Вы посмотрите, что она в музее-то наделала! Все
стены ободраны, вот при мне Чапаева стаскивала, уж не знаю, за кого еще она
примется.
Директор нахмурился и сел в кресло.
- А если не знаешь, так и не говори, - сказал он резко. - Это не
Чапаева снимают, а тех, кто с ним сняты. Советский музей не должен
превращаться в галерею врагов народа, а на этой фотографии враги есть.
Чапаев не мог их знать, а мы знаем. И ты, вместо того чтоб кричать да
размахивать, подошел бы ко мне и все сразу узнал.
Я взглянул на Клару, она делала мне знак глазами. Но я сейчас же
отвернулся.
- Ладно, - сказал я, - пускай вместе с Чапаевым сидели враги, но
чабаны-то при чем? Их-то зачем срывать со стены? Мы вот пишем о наших лучших
людях, что они строители социализма, так за что же их так с гвоздя да об
пол? Строителей-то?
- Ну, ты говори, да не заговаривайся, - грозно поднялся директор и так
стиснул пресс-папье, что у него позеленели пальцы. - Ты отдаешь себе отчет,
что говоришь?
- Я-то отдаю, - сказал я, тоже зажигаясь, - а вот те, кто по вашему
приказанию обдирает стены, вот те-то... Вот Клара знает, что она там
науродовала. Клара, ну...
- Бога ради, - быстро сказала Клара своим мягким, певучим голосом. -
Бога ради...
Директор секунду гневно смотрел на меня, потом снял телефонную трубку,
вызвал дежурного и приказал ему немедленно разыскать и послать к нему Зою
Михайловну. Потом снова опустился в кресло и принялся читать какую-то
бумагу. На меня он уже не смотрел. В кабинете наступило неловкое молчание. Я
подошел к дивану и сел рядом с Кларой. Она взглянула на меня и чуть
укоризненно качнула головой. И тут вошла массовичка. Она была красная,
распаренная, пыльная. Белая узкая блузка (она всегда носила такие, что у нее
все выпирало) потемнела под мышками.
- А я только что собиралась идти к вам, - сказала она. - Ну, в основном
наверху, кончили. Сейчас звонили из двенадцатой школы. Заведующий учебной
частью просит нас...
- Постойте. - Директор взял со стола портрет Кастанье. - Кто это такой?
- Царский чиновник, - ответила массовичка.
- А какой именно? Она замешкалась.
- Не знаете?
- Нет, но...
- Так зачем же вы его сняли? - Директор положил портрет на стол. - Надо
будет сейчас же повесить на прежнее место.
Массовичка быстро взглянула на меня. Я молчал и глядел на пол. Клара за
моей спиной протянула тонкую сильную руку и сильно сжала мне запястье.
- Товарищ директор, - вдруг горячо взмолилась массовичка, - ведь я
отвечаю за идеологическую работу в музее. Так?
- Ну?
- И вы меня сами рекомендовали в ряды сочувствующих, так? Так как же я
могу допустить, чтоб в музее, где я провожу экскурсии, на видном месте
торчал царский сатрап во всех своих регалиях? Ведь это реакционный ученый,
шовинист, черносотенец. Его не знает никто, кроме нашего ученого сотрудника,
он откопал его неизвестно у кого и где и взял в экспозицию. Вот спрашивают
меня школьники: что это за генерал? Зачем он здесь? Что я должна отвечать?
- А до сих пор что отвечали? - спросил я.
- Ничего. Я молчала, - горестно улыбнулась массовичка и развела руками.
- Ну и молчите, - сказал я. - Кто грамотный, тот прочтет текстовку, там
все написано - кто такой этот Кастанье, что он сделал, какие у него книги и
даже откуда взята фотография.
Опять наступило молчание.
- Так вот, Зоя Михайловна, фотографию нужно сейчас же повесить обратно,
- приказал директор. - И вот мне говорят, что вы и в других отделах что-то
поснимали. Кого вы там сняли?
- Товарищ директор.
Массовичка расстроенно взглянула на директора. Он молчал, она перевела
глаза на меня, я улыбнулся, и тут она вдруг вскинула голову и сказала
величественно:
- Да, я сняла! Сняла на свою ответственность несколько подозрительных
мне фотографий. Я считаю: мы должны быть бдительны, товарищ директор! Вы
знаете, сколько в наших хозяйственных органах разоблачено за последнее время
вредителей? Разве мы их всех знаем в лицо? К нам приезжают люди со всего
Казахстана. Что ж они скажут, когда увидят у нас в экспозиции какого-нибудь
националиста или вредителя? Он хлеб клещом заражал, а мы его рядом с Лысенко
повесили. Вот недавно был такой случай... Клара Фазулаевна присутствовала.
Тут уж я сжал руку Клары, и она молча отвернулась.
- Ну, Клара Фазулаевна тут, положим, ни при чем, - сказал директор,
проследив за мной глазами. - Случаи, конечно, могут быть всякие, все их все
равно не предусмотришь. Но вот одно я уж предвижу. Позвонят мне, скажем,
завтра из крайкома и скажут: "Вот сидит сейчас у меня знатный стахановец,
жалуется на то, что ты, директор, его портрет сорвал да в помойку отправил.
Ты что ж, друг хороший, хочешь в музее одни голые стены оставить, так тебе
спокойнее? Что ты врагов повыкидывал, скажут мне, это ты хорошо сделал, но
зачем же ты, дундук, и героев на одну свалку с врагами отправляешь?" Что я
отвечу на это? Что у меня завелась такая сверхбдительная массовичка, что
решила уже никому не верить? Покойники, мол, это дело твердое, а вот
живые-то... кто их там знает... Так, что ли? Она молчала.
- Так вот я вас очень прошу - восстановите все, как было! И сделайте
это сейчас же. Она молчала.
- Сейчас же, Зоя Михайловна, очень вас прошу. Вот Клара Фазулаевна вам
поможет.
- Сделаем, - коротко ответила Клара и поднялась с дивана.
- Хорошо, если это приказ, - начала массовичка.
- Да, да, я это вам приказываю, Зоя Михайловна, - коротко оборвал ее
директор. - Я в
...Закладка в соц.сетях
