Жанр: Драма
Знахарь
....
- Ну иди, дитя, с Богом. Пусть пресвятая дева благословит и сохранит
тебя.
Она обняла Марысю, а проводив ее, крикнула вслед:
- Напиши мне!
- Напишу.
Корзинка из лозы с ее нехитрым содержимым была, нетяжелой, но рука быстро
немела, и ее все чаще нужно было
менять.
Мороз отпустил и снег начал падать большими хлопьями, лениво и мягко, но
так густо, что в нескольких шагах
уже ничего не было видно. К счастью, высокие деревья по обеим сторонам дороги не
позволяли заблудиться. Марыся шла
все медленнее и медленнее, но не из опасения сбиться с пути: уж слишком много
мыслей роилось в голове, много
противоречивых чувств оживало в сердце. Она соглашалась с мнением своей прежней
опекунши. Действительно, та права,
нужно уехать, уехать как можно дальше, хотя бы в Варшаву. Сейчас у нее есть
деньги на дорогу, и каждый день
промедления для нее просто невыносим...
Но покинуть эти места, навсегда отказаться от надежды встретиться с
Лешеком, хотя бы издали увидеть его...
Оставить дядю Антония?! Он же возвратится сюда... Он столько добра для нее
сделал, и они любят друг друга... Конечно,
надо ехать, но только в Вильно. Наверное, разрешат навестить его в тюрьме?..
Посоветуют, как быть... Да, и это самое
главное, единственно важное сейчас. Что ей еще осталось?
Она с трудом нашла дорогу к мельнице. Снег ложился так густо, что если бы
не шум воды на мельничном колесе и
не ржание лошадей возле мельницы, она не нашла бы ее вообще. Свет в избе она
заметила только оказавшись совсем рядом
и удивилась: в окнах пристройки тоже было светло.
- Наверное, Наталка пришла туда готовить уроки, - подумала Марыся.
Отряхнув в сенях сапожки от снега, она открыла дверь и остановилась как
вкопаная.
Изба вдруг поплыла перед глазами, сердце стремительно застучало, она
неожиданно вскрикнула и потеряла
сознание.
ГЛАВА XVI
В санатории доктора де Шато, расположенном в Арцахоне, зимний сезон
обычно начинался в начале декабря. Сюда
съезжались парижане, страдающие артритом. Когда в середине декабря приехал
Станислав Чинский и объявил доктору, что
хочет забрать сына домой, тот не возражал.
- Пожалуйста, - согласился доктор, - ваш сын совершенно здоров. Я бы
рекомендовал пока исключить активные
занятия спортом, но кости срослись правильно, мышцы под влиянием массажа
укрепились. Что касается настроения, то я
думаю, что он тоскует по дому и возвращение в семью ободрит его.
- Я тоже надеюсь, - сказал пан Чинский, пожимая доктору руку.
Но, сидя в вагоне напротив сына, он понял, что его надежда не
оправдалась. Посоветовавшись с женой, он сам
поехал в Арцахон, чтобы забрать Лешека домой на праздники. Они были поражены и
напуганы его письмами. После
многочисленных просьб он прислал их только два и те короткие, едкие и
равнодушные.
Так же равнодушно он встретился с отцом и согласился вернуться домой.
- Мне все равно, - только и сказал он.
Он молча сидел с давно погасшей папиросой в руке и, как будто не слыша
рассказов отца о политике, об улучшении
конъюнктуры, о новых заказах. Казалось, ему все безразлично, ничто не может
заинтересовать его, встряхнуть. Неужели то
нервное потрясение после несчастной катастрофы навсегда превратило веселого
парня в апатичного меланхолика?..
Пан Чинский напрасно старался хоть чем-нибудь привлечь внимание сына.
Лешек ограничивался короткими
ответами, бессмысленно изучая носки своих сапог.
Ночью пан Чинский не мог заснуть и заглянул в купе сына. Было у него
какое-то неприятное предчувствие, и он не
ошибался: Лешек, несмотря на морозную ночь, открыл окно и в тонкой шелковой
пижаме стоял, высунув голову наружу.
Порыв ледяного ветра ворвался в купе, когда открылась дверь.
- Что ты делаешь, сын! - укоризненно сказал пан Чинский. Хочешь
заработать воспаление?
- Ну и пусть, отец, - повернулся к нему Лешек.
- Прошу тебя, закрой окно.
- Мне жарко.
- Я хочу с тобой поговорить.
- Пожалуйста.
Он закрыл окно и сел.
- Ты очень неосторожен, Лешек, - начал пан Чинский. - Ты не только не
заботишься о своем здоровье, но
сознательно подвергаешь себя опасности.
Ответом было молчание.
- Почему ты не ложишься?
- Мне не хочется спать.
- Но тебе нужен отдых. Твое состояние здоровья еще требует внимания.
- Зачем? - Лешек посмотрел в глаза отцу.
- Как это зачем?!
- Так, зачем? Ты думаешь, что мне это нужно?
- Должно быть нужно.
- А! - махнул он рукой.
- Лешек!
- Дорогой отец! Ты, действительно, думаешь, что жизнь стоит того, чтобы о
ней заботились, беспокоились,
дорожили ею, затрачивали какие-то усилия?.. Поверь мне, что лично я ею не
дорожу.
Пан Чинский напряженно улыбнулся.
- Когда я был в твоем возрасте, - соврал он, - у меня тоже была подобная
депрессия, но у меня было достаточно
рассудка, чтобы воспринимать это состояние как преходящее.
- Этим мы как раз и отличаемся, - заметил Лешек. - Я знаю, что у меня не
преходящее.
- Но я тебя уверяю, ты ошибаешься. Поверь моему опыту. Разумеется,
физический и психический шок должен
иметь характерные последствия, но это пройдет, пройдет тем быстрее, чем скорее
ты приспособишься к своему настроению.
Осознание причин депрессии является самым эффективным средством борьбы с нею.
Пан Чинский почувствовал, что его убедительная аргументация не
подействовала на сына, и добавил:
- Ты должен помнить о нас, твоих родителях, для которых ты являешься
всем. Если ты не в силах этого понять, я
взываю к твоим чувствам.
Лешек вздрогнул и после паузы спросил:
- Ты, действительно, считаешь, отец, чувства такой могучей и
заслуживающей уважения силой, что ее следует
принимать в расчет, когда возникает гамлетовский вопрос: быть или не быть?..
- Разумеется, Лешек.
- Спасибо тебе. Я того же мнения.
- Вот видишь, сын. Приляг сейчас и попробуй уснуть. К утру будем дома.
Да... Ты не можешь себе представить, как
мама тоскует по тебе. Всегда старается не показывать, быть сильной, но ты же сам
знаешь, сколько глубокой нежности
скрывается под ее внешней оболочкой. Ну спи, сынок. Спокойной ночи.
- Спокойной ночи, отец, - глухо ответил Лешек.
Он погасил свет, но не лег. Мерный стук колес, легкое покачивание вагона,
яркие снопы искр на черном стекле...
Так же он возвращался тогда, но тогда он желал ускорить бег поезда, вез для нее
обручальное колечко, а для себя счастье.
Цветет ли уже сирень в их оранжерее?.. Да, сирень и сильно пахнущие
гелиотропы... Скажу, чтобы срезали все. И,
может быть... Там, наверное, лежит глубокий белый снег, а на снегу даже ничьего
следа нет. Забытый малый холмик...
Он пойдет по этому девственному белому покрову... Первый и последний...
Там цель, а оттуда дороги нет... Он
положит цветы, всю могилку засыплет цветами... Дойдет ли до нее запах сирени и
гелиотропа через снег, толщу земли и
деревянную крышку?.. Услышит ли она его шепот, повторяющий самое дорогое имя,
самые нежные мольбы, самые
отчаянные клятвы?.. Услышит ли она слабеющее, замирающее биение его сердца среди
умирающих цветов, приготовится
ли встретить его, забросит ли руки, как прежде, на шею и позволит ли ему
насладиться чудесным сиянием ее лучистых
глаз?.. Уже навсегда, навеки...
Какая благословенная вера окутала его, когда он подумал об этом. Какой
покой спустился на него при мысли о
вечном успокоении. Сколько раз, оставаясь один, он погружался в эти
бесстрастные, огромные, как космическая пустота,
беспредельные пространства смерти. Он погрузился в них уже весь без остатка.
А как тяжело было переносить случившееся первое время! Едва он смог
говорить, как со страхом спросил:
- Что с ней?
Мать тогда вздрогнула и кратко ответила:
- Умерла, но ты не думай об этом.
А доктор Павлицкий добавил:
- Перелом основания черепа. С такой травмой можно прожить лишь несколько
минут.
И он снова потерял сознание. Сколько раз он приходил в себя, осознание
смерти Марыси каждый раз становилось
отрицанием его собственной жизни. Лежа с закрытыми глазами, он слышал разговор:
доктор упрекнул пани Чинскую:
- Не следовало говорить ему о смерти той девушки. Это неосторожно,
подобное известие способно вызвать
нарушение нервной системы.
А мать ответила:
- Я не умею лгать, доктор. А что касается меня, то лучше горькая правда,
чем ложь. Хотя мой сын не несет
ответственности за аварию.
- Я думаю, - заколебался доктор, - о другом. Ваш сын мог испытывать
какие-нибудь чувства к этой Марысе...
- Исключено, - прервала его пани Чинская с такой уверенностью, точно само
предположение доктора было для нее
оскорблением.
Состояние здоровья Лешека быстро улучшалось. В виленской больнице сделали
несколько рентгеновских снимков,
раны заживали нормально. Но общее состояние больного вызывало все большую
тревогу. Как только исчезла угроза
здоровью, его перевезли в хирургическую клинику Вены, а затем, на период
реабилитации, в Арцахон. В Арцахоне веселая
международная компания должна была благотворно повлиять на настроение Лешека. К
сожалению, он избегал людей. Не
принимал участия в развлечениях и экскурсиях и, хотя автоматически проходил
предписанный курс лечения, его
настроение не изменялось, по крайней мере внешне. Изнутри и незаметно для
окружающих в нем созревало решение.
Оно созрело и принесло облегчение...
Он, конечно, любил родителей и понимал, какую боль причинит им. Но мысль
обречь себя на многолетние
страдания, которых ничто уже не могло облегчить, казалась ему чем-то чудовищным
и во много раз превосходящим его
силы.
А кроме того, он хотел смерти, жаждал ее как искупления. Ведь он,
непрошеный, почти насильно вторгся в
спокойную и радостную жизнь этого удивительного существа. Если бы не он, Марыся
до сегодняшнего дня жила бы своей
простой и бедной, но спокойной жизнью. Он нарушил ее покой, из-за него она
погибла, да еще после смерти о ней осталась
дурная слава. И все из-за него. Ему не хватило смелости, чтобы сразу оказать
сопротивление всем превратностям судьбы.
Он смалодушничал. Скрывая свои намерения, хотел обеспечить себе легкую жизнь,
втоптав в грязь ее репутацию!
Он заслуживал наказание! И он должен был его понести, потому что только
так можно реабилитировать Марысю,
только кара очистит от скверны память любимого существа...
Поезд остановился на такой знакомой маленькой станции. На перроне стояли
пани Чинская, Тита Зеновичувна, ее
сестра Анелька, брат Кароль, его жена Зулка и еще несколько родственников,
которые обычно приезжали в Людвиково на
Рождество.
Вымученная улыбка, с какой Лешек приветствовал всех, никого не ввела в
заблуждение: он не нуждался в их
обществе. Они умышленно поехали встречать его шумно и весело, чтобы сразу
расшевелить, развеселить, втянуть в свои
беззаботные повседневные дела. Одна лишь Анелька присматривалась к нему молча и
как бы сочувственно.
- Какой он худой и грустный, - произнесла она шепотом, обращаясь к пани
Чинской.
- Постарайся его развлечь и делай вид, что не замечаешь, как он
изменился, - сжала ее руку пани Элеонора. - Он
тебя всегда любил.
Две пары саней с позванивающими бубенцами подъехали ко дворцу в
Людвикове. На протяжении всего дня
Лешека не оставляли одного ни на минуту. В салоне гремело то радио, то грамофон.
Только после ужина он оказался у себя. За время его отсутствия здесь
ничего не изменилось. Лешек с тревогой
заглянул в стол: дневник Марыси лежал на прежнем месте.
Всю ночь он читал, по нескольку раз перечитывая одни и те же страницы, ГЛАВА XVII
Лешек не ошибался. Выезжая из доме в полусознательном состоянии, он,
действительно, оставил письма на столе
рядом с еще не подписанными конвертами. После его отъезда в Людвикове начался
переполох. Экономка, пани
Михалевская, переволновавшись, потеряла сознание, а позже, придя в чувство,
рассказывала о разговоре с Лешеком так
путано, что прошло много времени, прежде чем удалось понять, что к чему. В этой
запутанной истории разобрался пан
Чинский, за которым, конечно, не медля ни секунды, послали на фабрику. Он не
ограничился допросом Михалеси. От слуг
он узнал, что Лешек вызывал садовника, а садовник рассказал, что ему было
приказано срезать все самые красивые цветы в
оранжерее.
Само собой разумеется, пан Чинский не пренебрег утверждением экономки,
что она застала Лешека, когда он писал
письма. Пан Чинский был достаточно осторожен, поэтому, несмотря на энергичные
требования членов семьи, он никого не
впустил в комнаты сына и сам ознакомился с содержанием писем. Во время чтения
руки пана Чинского начали дрожать, на
лбу выступили капли пота. Письма и рассказ экономки совершенно определенно
раскрывали причины апатии Лешека и его
внезапного отъезда.
И когда вернулась пани Чинская, пан Станислав, пригласив ее в кабинет,
смог связно описать ей происшедшие
события, а также дать им верное толкование:
- Сегодня утром Лешек позвал садовника и велел ему срезать почти все
цветы в оранжерее, сказав, что заберет их
сам, но не объяснил куда. Потом начал писать письма. Я позже дам их тебе,
дорогая Эля, ты прочтешь их, но хочу тебя
заверить, что опасность уже миновала.
- Какая опасность? - деловито спросила пани Чинская?
- Намерение Лешека покончить жизнь самоубийством.
- Абсурд! - нахмурила броня пани Чинская.
- Читай! - ответил муж, подавая ей исписанные листочки бумаги.
Она читала быстро, и только ускоренное дыхание свидетельствовало о ее
глубоком переживании. Закончив читать,
она продолжала молча сидеть, закрыв глаза. Лицо ее мгновенно состарилось.
- Где он? - тихо спросила она.
- Послушай дальше. Письма остались здесь, потому что в комнату вошла
Михалевская. Лешек спросил ее, на каком
кладбище похоронена та девушка, о которой с таким отчаянием он пишет в своих
письмах. Михалевская, разумеется, была
удивлена и рассказала ему, что девушка жива. Она подсказала ему также, где ее
можно найти. Можешь себе представить,
какое впечатление произвела эта новость на Лешека У него был нервный приступ или
что-то в этом роде. Потом он как
сумасшедший помчался в конюшни запрягать лошадей, ему едва успели принести шубу
и шапку. Он направился в сторону
Радолишек, наверное, на эту злосчастную мельницу, где, как тебе известно, живет
девушка по имени Марыся.
- Ты послал за ним кого-нибудь?
Пан Чинский пожал плечами.
- Это бессмысленно, с ним кучер. Ожидая твоего возвращения, я не принимал
никакого решения. Однако долго
размышлял над ситуацией и пришел к определенному выводу. Если не возражаешь...
- Слушаю тебя.
- Теперь мы уже знаем, что чувства Лешека к этой девушке не мимолетное
увлечение, а глубокая любовь.
- Это абсурд, - закусила губу пани Чинская.
- Я согласен с тобой, но нам следует считаться с объективными фактами.
Совершенно очевидно, что он любит ее.
Никто не расстается с жизнью от отчаяния из-за гибели просто милого человека.
Это одно. И тут он узнает, что девушка
жива, и получает такое нервное потрясение, что пугает всех домочадцев. Ничего
удивительного в этом нет: человек,
который несколько месяцев находился в глубокой депрессии и обдумывал планы
самоубийства, вдруг находит все, что
потерял. Тогда он вспоминает, что это именно ты, его родная мать, рассказала ему
о смерти девушки. Он понимает также,
что мы оба не сообщили ему о ее выздоровлении. Теперь представь себе, что он
думает о нас, как он нас ненавидит!
Пани Чинская прошептала:
- Я же ему не лгала. Во всяком случае, была уверена, что говорю правду.
- Однако когда ты убедилась в обратном, то решила скрыть от него правду.
- Я не скрывала. Просто не думала, что это так важно для Лешека.
Пан Чинский сделал неопределенный жест рукой.
- Ошибаешься, дорогая Эля. Ты со всей определенностью сказала мне, что
нужно скрыть от Лешека выздоровление
Марыси.
- Для его же пользы.
- Это другой вопрос.
- Для его пользы. Я хотела, чтобы этот роман выветрился у него из головы.
Пан Чинский нетерпеливо поерзал в кресле.
- Ты все еще называешь это романом?.. Сейчас, после того как прочла его
письма?..
- Я не делала ударения на этом слове.
- Кроме того, он пишет, что они были обручены, называет ее своей
невестой, объясняет, что скоро должен был
состояться их брак.
- Я никогда бы не согласилась на это, - взорвалась пани Элеонора -
Никогда не дала бы своего благословения!..
Пан Чинский встал.
- Сейчас я сомневаюсь, принял ли бы Лешек наше благословение даже если бы
мы умоляли его об этом. Эля,
неужели ты так и не поняла, что произошло? Неужели ты не отдаешь себе отчета в
том, что мы едва не убили своего
ребенка?!. Дай-то Бог, чтобы мы его и так не потеряли навсегда!..
Спокойствие покинуло его совсем. Он взялся руками за голову и забегал по
кабинету, повторяя:
- Я его знаю. Он нам этого не простит. Я его знаю. Он не простит!
- Возьми себя в руки, Стась, - слегка дрожащим голосом отозвалась пани
Чинская. - Я понимаю твое беспокойство
и даже разделяю твои опасения. Но мне не в чем себя упрекнуть. Я по-прежнему
считаю, что долг родителей - заботиться о
будущем своего ребенка...
- Эля, ему тридцать лет!
- Тем более, если, несмотря на свои тридцать лет, он хочет неразумно
распорядиться жизнью. Отказ от принципов
ради эгоистического удовольствия получить одобрение сына, который собирается
испортить себе жизнь - не что иное, как
проявление нашей слабости!
- Иначе говоря, - рассмеялся пан Чинский, - ты считаешь, что лучше
потерять сына, чем отказаться от своих планов
на будущее?..
- Я этого не сказала.
- А что же ты сказала?!
- Что должна придерживаться принципов... но...
- Что но?..
- Но у меня нет для этого достаточно сил, и у тебя, к сожалению, мне тоже
не найти поддержки.
Пани Элеонора тяжело опустила голову.
- Чепуха, моя дорогая, - убежденно ответил ей муж. Предположим, что у нас
хватит сил и мы не отступим от своих
принципов. Во что превратится тогда наша жизнь?.. Мы выроем пропасть между нами
и сыном - единственной целью
нашего существования, единственным плодом, единственным оправданием нашей жизни
в этом мире.
Он положил руку на плечо жены:
- Скажи, Эля, кто у нас останется?.. Что нам останется?.. Представляешь
ли ты себе нашу дальнейшую жизнь?..
- Ты прав, - кивнула головой пани Чинская.
- Несомненно. Прими во внимание еще одно: мы не знаем этой девушки. Наша
неприязнь к ней основана только
на ее низком социальном положении. Мы не знаем о ней ничего, кроме того, что она
работала продавщицей маленького
магазина, зато мы знаем, что ее полюбил наш сын. Ты думаешь, что он мог полюбить
вульгарное, неинтеллигентное, глупое
существо, лишенное всяких достоинств? Ты не припоминаешь, как сама отмечала его
наблюдательность, правильные
замечания в адрес знакомых и критическое отношение к женщинам?.. Почему, ничего
не зная о девушке, которую он
выбрал, мы думаем о ней самое плохое? Точно так же мы могли бы представить, что
она неземное существо. И я убежден - а
ты знаешь, я слов на ветер не бросаю, - что большинство наших сомнений исчезнет
в тот момент, когда мы познакомимся с
ней.
Пани Чинская сидела молча, подперев голову руками и, казалось,
рассматривала ковер.
- Если наши возражения во время знакомства возрастут, то, поверь мне, -
продолжал пан Станислав, - с течении
времени и Лешек разделит их, когда у него появится возможность наблюдать ее в
нашем обществе.
- Что ты имеешь в виду?
- Думаю, что самое разумное сейчас забрать эту Марысю к нам.
- К нам?.. В Людвиково?..
- Естественно. И более того, со своим приглашением мы должны поспешить.
- Почему?
- Потому что, если мы сейчас не проявим свое доброе отношение, если Лешек
хоть на минуту подумает, что мы
колеблемся и по-прежнему хотим оторвать его от Марыси, тогда для нас все будет
кончено. Кто знает, не забрал ли он ее
уже с этой мельницы и не увез ли к кому-нибудь из своих приятелей?
- Так что же делать? - руки пани Чинской сжались.
- Как можно быстрее ехать туда.
- Куда?.. На мельницу?
- Да. Если еще не поздно.
Пани Чинская быстро встала.
- Хорошо. Пошли за шофером, пусть выезжает.
- Спасибо тебе. Эля, - он привлек ее к себе. - Мы не пожалеем об этом.
Стареем, дорогая, и нам нужно все больше
тепла.
Когда он вышел, пани Чинская вытерла слезы.
Несколько минут спустя большой черный автомобиль отъехал от крыльца.
Погруженные в свои мысли Чинские не
проронили ни слова, даже забыли сказать шоферу, куда ехать.
Но ему это и так было известно. В Людвикове все знали, куда едут родители
Лешека и зачем. Как же иначе? Ведь
есть законы, заставляющие сердца биться в унисон, все их чувствуют и всем они
понятны.
Длинная тяжелая машина повернула к мельнице. Сани, груженные зерном,
превратили дорогу в сплошные
выбоины: приходилось ехать медленно и осторожно. Яркий свет фар метался снизу
вверх, неожиданно выхватывая из
темноты то силуэт ольхи, покрытой шапкой смерзшегося снега, то черные стволы
верб, поросшие тонкими веточками, и,
наконец, покатые крыши построек.
Снегопад прекратился, и шофер уже издалека заметил стоявшие возле
мельницы сани из Людвикова.
- Наши лошади возле мельницы, - сказал он, не оборачиваясь.
"Слава Богу, что они еще здесь", - подумали Чинские.
На свет фар из дома вышел кучер, который, накрыв лошадей накидками,
грелся в кухне возле печки, а также старый
мельник, считавший своим долгом приветствовать хозяев Людвиковского поместья.
- Сын ваш здесь, в пристройке у панны Марыси. Позвольте, я провожу вас.
- Спасибо, Прокоп! - сказал пан Чинский и, беря под руку Элеонору,
шепнул:
- Помни, Эля, хочешь чужое сердце завоевать, нужно свое отдать.
- Знаю, мой добрый друг, - она прижалась к его плечу. - И не бойся.
Она уже преодолела себя и в глубине души согласилась с тем, что еще
недавно сочла бы за оскорбление. Второй раз
в жизни судьба заставляла ее переступить этот порог. Казалось, неумолимый рок
повернул время вспять и снова вернул ее в
грозную, тревожную ночь, оставив наедине со страхом и сомнениями перед домом с
маленькими квадратными оконцами.
На стук в дверь Лешек уверенным, даже вызывающим голосом ответил:
- Войдите!
О приезде родителей его предупредили сполохи от автомобильных фар,
освещавших заснеженные верхушки
деревьев. Он знал, что они приедут, но вот с чем? Лешек вскочил и стал впереди
Марыси, как бы стараясь заслонить ее от
надвигающейся опасности. Лицо его вытянулось и побледнело. Он плотно сжал губы,
с которых готовы были сорваться
резкие, безжалостные слова.
Дверь открылась, и они вошли. В те секунды, что родители задержались на
пороге, Лешек все понял. На лице отца
он заметил добрую, тихую улыбку, глаза матери покраснели от слез, а губы
дрожали.
- Сынок! - прошептала она едва слышно.
Лешек бросился к ней и начал целовать.
- Мама! Мама!..
В этих двух с волнением произнесенных словах заключалось все: и боль, и
упреки, и надежда, и обида, просьбы о
прощении и само прощение. Страдания обоих и внутренняя борьба, взаимные
оскорбления и мучительные хлопоты,
жестокие решения и нежнейшее умиление - все вобрали в себя эти два слова: сынок,
мама.
Они молча обнялись, желая только одного - чтобы ничто больше не омрачало
радость примирения и обретения
утраченного взаимопонимания.
Пани Чинская пришла в себя первой и тепло обратилась к сыну:
- Разреши, Лешек, познакомиться с твоей будущей женой.
- Мама! Присмотрись к этой девушке... Я люблю ее больше всех на свете. Но
она заслуживает большего!
Марыся стояла, опустив глаза, смущенная и оробевшая.
- Мы с папой, - сказала пани Элеонора, - добавим наши чувства к твоим,
сынок, и тогда, может быть, нашей общей
любви окажется достаточно.
Она подошла к Марысе, обняла ее и сердечно поцеловала.
- Ты прелестна, дитя мое, и я верю, что твоя юная душа также прекрасна. Я
надеюсь, что мы подружимся и у тебя
не будет оснований считать меня своей соперницей, хотя мы обе любим одного
парня.
Пани Элеонора улыбнулась и нежно погладила покрывшееся румянцем лицо
девушки.
- Посмотри на меня, я хочу заглянуть в твои глаза, хочу проверить, сильно
ли ты его любишь.
- Ох, сильно, пани! - тихо сказала Марыся.
- Я не пани для тебя, дорогое дитя. Я хочу, чтобы ты считала меня
матерью.
Марыся наклонилась и припала губами к рукам этой высокомерной дамы,
которая еще недавно была для нее совсем
чужой, надменной, пугающей и недосягаемой и которую сейчас она имела право
называть матерью.
- Позволь и мне, - пан Чинский протянул к Марысе обе руки, -
поблагодарить тебя за счастье нашего сына.
- Это я благодаря ему счастлива! - улыбнулась, несколько осмелев, Марыся.
- Вы посмотрите, какая она красивая! - восторженно воскликнул Лешек,
наблюдавший за всем происходящим в
состоянии радостного изумления.
- Поздравляю тебя, парень! - похлопал его по плечу отец.
- Заслуженно, правда? - горделиво кивнул головой Лешек. - Но вы ее еще не
знаете, а когда узнаете также, как я, то
поймете, что она настоящее сокровище, олицетворение чуда!
- Лешек, - засмеялась Марыся, - как тебе не стыдно так обманывать
родителей! После такой рекламы мама с папой
будут искать во мне необыкновенные достоинства, подтверждающие ее. Тем тягостнее
будет разочарование, когда они
убедятся, что я простая и глупенькая девушка...
- Твоя скромность, - прервала ее пани Чинская, - уже сама по себе большое
достоинство.
- Это не скромность, - покачала головой Марыся. - Прошу вас не думать,
будто я не понимаю, кто я и как тяжело
мне будет, сколько усилий и труда потребуется приложить, чтобы приблизиться к
уровню того круга, в котором вы
вращаетесь, чтобы не отталкивать и не позорить Лешека своим образованием и
воспитанием. Я откровенно признаюсь -
мне страшно, боюсь не справиться с такой задачей. И если, несмотря ни на что, я
решилась на все возможные...
разочарования... унижения... то только потому, что очень люблю Лешека...
Она говорила быстро, не поднимая глаз, а ее прерывистое дыхание
свидетельствовало о том, что она высказывает
самые сокровенные и волнующие ее мысли.
Лешек окинул торжествующим взглядом родителей, как бы говоря:
- Видите, какую девушку я выбрал?
- И если сегодня я такая счастливая и гордая, что становлюсь его женой, -
продолжала Марыся, - то вовсе не
потому, что каждая бедная
...Закладка в соц.сетях
