Жанр: Драма
Знахарь
...г.
Прежде всего, следовало вынуть их с невероятной осторожностью, чтобы не
проколоть оболочку мозга. Эта задача
оказалась самой трудной и мучительной, тем более что тело оперируемой начало
дергаться. Неожиданно конвульсии
прекратились. "Все, конец!" - подумал знахарь.
Но операцию он не прервал. У него не было времени, чтобы проверить пульс.
Он не отрывал глаз от раны и не знал,
что за окнами, расплющивая о стекла носы, люди с надеждой следят за его
отчаянными попытками спасти девушку.
Пропели первые петухи, когда он закончил операцию и зашил рану.
Знахарь опять перекрестился и приложил ухо к груди Марыси, однако ничего
не услышал.
"Укол!" - мелькнула мысль.
Косиба без труда нашел в саквояже коробку с ампулами и шприц.
- Это вводил доктор!
После укола биение сердца стало прослушиваться более отчетливо.
Только теперь Антоний Косиба тяжело опустился на лавку, уронил голову на
руки и зарыдал.
Он просидел неподвижно с час, а то и больше, совершенно измученный, почти
в бессознательном состоянии.
Потом он встал, чтобы проверить сердце Марыси. Сердце едва прослушивалось, но не
останавливалось.
Едва передвигая ноги, знахарь собрал инструменты, помыв их, сложил в
саквояж и, немного подумав, отнес
саквояж в сарай. Раздвинув в углу сено, он всадил туда саквояж с инструментами
как можно глубже. Там будет безопасно,
там не найдут, не отнимут. Обладая таким сокровищем, насколько легче, лучше и
быстрее сможет он проводить операции,
даже такие сложные, как сегодняшняя.
- Как это сказал доктор? - задумался он. - Трепанация черепа... Да,
трепанация... Понятно. Я же знаю это слово, но
как-то странно оно вылетело из головы...
Он вернулся в избу, проверил пульс Марыси, задул свет и лег поблизости,
чтобы слышать каждое ее движение.
Когда он проснулся, уже ярко светило солнце. Кто-то ломился в дверь.
Выйдя на крыльцо, он увидел коменданта
участка из Радолишек, старшего сержанта полиции Земека. Рядом стоял мельник и
Василь.
- Как там та девушка, пан Косиба? - спросил сержант. - Жива еще?
- Жива, пан сержант, но только одному Богу известно, выживет ли.
- Я должен зайти к ней. Они вошли в избу. Полицейский с минуту
присматривался к больной, затем сказал:
- О ее допросе не может быть и речи, но все остальные должны дать
показания. Хм... Доктор Павлицкий заявил, что
вечером вернется и выдаст свидетельство о смерти. Он считал, что она уже
вчера...
- Значит, доктор уехал? - поинтересовался знахарь.
- Он уехал с молодым Чинским, чтобы положить его в больницу. С ним вроде
все в порядке, но говорить он не
может. Одна жертва без сознания, другая лишена возможности говорить... И
подумать только, если бы преступник сам не
признался, то мог бы быть в полной безопасности.
- Преступник? Какое же тут преступление? Это же несчастный случай, -
удивился Василь.
- Вы так думаете?.. А был кто-нибудь на месте, где все это произошло, на
повороте?..
- Нет.
- А я уже был там ранним утром. Как по-вашему, могут колоды из старой
вырубки сами вылезти на дорогу и
улечься поперек? А камни тоже подсыпаются сами?.. Таких чудес еще не бывало. Это
было продуманное покушение.
- Так кто же это сделал?
- Кто?.. А Зенон, сын шорника Войдылы.
Собравшиеся посмотрели друг на друга с недоверием.
- Наверное, это ошибка, пан сержант, - откликнулся, наконец, старый
Прокоп. - Зенон их сам спасал, людей собрал,
сюда на мельницу привез и за доктором поехал!
- Видите, - покачал головой полицейский.
- Значит, все правда, что он говорил. Он рассказывал, а я не верил.
Думал, что хочет себя обелить, чтобы на
процессе иметь смягчающие обстоятельства. Как видно, совесть все-таки
заговорила.
- И сам пришел признаться?
- Сам. Говорит, черт его попутал, что пьяный был... Но нужно составить
протокол.
Прокоп пригласил полицейского в комнаты, где проводился допрос всех
домашних в качестве свидетелей. Давал
показания и Антоний Косиба, но сказал он немного, добавил только, что оказал
потерпевшим первую помощь. Потом
женщины подали завтрак, за которым сержант, пользуясь случаем, посоветовался со
знахарем, чем лечить боли в правом
боку, он чувствует уже несколько месяцев. Знахарь дал ему травы Тот поблагодарил
и распорядился, чтобы в случае смерти
девушки сообщили ему в участок, попрощался и уехал.
Марыся, однако, продолжала жить. Проходили дни. Она лежала неподвижно в
бредовом состоянии. Единственное,
что изменилось в ее состоянии, так это температура, которая, казалось, нарастала
с каждым часом. Ее личико мелового цвета
становилось все розовее, дыхание из едва уловимого переходило в резкое,
прерывистое.
Три раза в день знахарь вливал в ее сжатые уста какой-то коричневый
отвар, днем и ночью сменял холодные
компрессы на ее пылающей голове.
Он еще больше осунулся и поседел. Его лицо стало безжизненным, как у
мумии, только в глазах тлело отчаяние.
Его покидала надежда. Все его усилия ни к чему не привели. Он ничем не мог
помочь девушке и бессильно наблюдал, как
она угасает у него на глазах, единственное существо, которому без колебаний он
готов был отдать собственную жизнь.
На третий день Антоний упросил Василя поехать в город за доктором в
надежде, что тот чем-нибудь поможет.
Василь поехал, но вернулся ни с чем. Оказалось, доктор задержался в
Вильно и, наверное, вернется нескоро, так как
будет сопровождать молодого пана Чинского в его поездке за границу.
Вечером Антоний Косиба послал в деревню Печки к местному знахарю, хотя
абсолютно не верил в эффективность
его "заговоров". Но, как известно, утопающий хватается за соломинку.
Знахарь пришел, несмотря на профессиональное нежелание встречаться с
конкурентом. Он видел в этом свою
победу. Посмотрев на умирающую, он коснулся ее руки, потом поднял одно веко,
другое, оттянул нижнюю губу,
внимательно всматриваясь в ее внутреннюю сторону, как-то странно усмехнулся и
начал что-то бормотать себе под нос,
держа руки над ее головой.
Его старческие сучковатые пальцы сжимались, будто он собирал что-то,
потом передвигались до стоп и там
раскрывались, словно стряхивали что-то невидимое. Он повторил так семь раз,
бормоча свои заклятия, в которых громче
произносил только конечные слова:
- ... на широкую реку, на чужую сторону, под жаркое солнце, под темную
тьму, под месячный свет, на триста лет,
вон за оконце!
На последних словах старик неожиданно подскочил к окну, открыл его и
выставив руки, скомандовал:
- Быстро облейте мне их водой из деревянного ведра!
Кто-то из присутствующих выполнил его распоряжение. Тогда знахарь сгреб
на крышку немного углей из печи,
присыпал горстью сухих трав, которые достал из холщового мешка, висевшего через
плечо, и начал ходить в каждый угол
избы. В углу он останавливался, раздувал угли до тех пор, пока из трав не
поднимался клуб дыма, затем проговаривал "Отче
наш" и возвращался к изголовью умирающей, чтобы затем снова направиться в
следующий угол.
Вся церемония продолжалась около часа. Наконец, знахарь, приблизившись к
Марысе, снова заглянул под веки и
кивнул головой.
- Будет жить, - сказал он убежденно. - Я "заговорил" смерть. Но смерть
сильная Она и большего заговора не
послушает. Если где уперлась, то без добычи не уйдет. Поэтому выберите кур, и
ровно в полночь здесь под окном зарежьте
Больная панна или замужняя?
- Панна, - ответил Косиба.
- Значит нужна белая кура. Есть у вас белая?
- Есть, - кивнула головой Ольга.
- Так ее и зарежьте. А потом сварите и четыре дня давайте больной. Упаси
вас Боже дать ей что-нибудь еще, только
эту куру и суп из нее. А сейчас не говорите спасибо, потому что это вредит. Я
пойду уже. Слава Иисусу Христосу!
- Во веки веков, аминь! - ответили присутствующие.
За знахарем вышли из избы все, кроме Зони. Она слегка толкнула в бок
задумавшегося знахаря и спросила:
- Как, Антоний, поможет это или не поможет?
- Не знаю, - пожал он плечами.
- Ты знаешь, я думаю, что этот дед только морочит голову людям. Разве
может угар и бормотание помочь
больному?.. Мой покойный муж проехал по свету и на войне побывал, так он смеялся
с этого. Гадание и окуривание - не
лекарство. Ты по-другому лечишь, и зачем только вызвал этого овчара! Он сейчас
каждому будет говорить, что помог там,
где ты был бессилен. А Марыся, если ей суждено выздороветь, и так выздоровела
бы. Но сейчас для тебя лучше, чтобы она
умерла, потому что...
Она вдруг умолкла под тяжелым взглядом Антония и попятилась к стене.
- Что ты, что ты, Антоний?! - заговорила она быстро. - Я же ничего
плохого... Только добра тебе... Клянусь Богом.
Я смерти никому не желаю. А ты сразу... О!.. Бог знает, что подумал. Ну, не
сердись, я сама ровно в полночь здесь под
окном зарежу куру Беленькую выберу, всю беленькую.
- Иди уже Зоня, иди, оставь меня одного, - прошептал знахарь.
- Я пойду. Спокойной ночи. А ты, Антоний, тоже ложись, отдохни, ослабнешь
совсем. А про куру не беспокойся. Я
все сделаю, как овчар сказал. Спокойной ночи...
Она вышла, и в избе воцарилась тишина. Только прерывистое дыхание Марыси
свидетельствовало о том, что в этой
тишине и покое не все ладно.
Антоний подвинул табурет, оперся локтем о край стола и стал всматриваться
в бледно-голубые прожилки
сомкнутых век девушки. Он сделал все, что диктовало его умение, что подсказывал
рассудок; он даже пошел наперекор
своему разуму и вопреки убеждениям, уступив отчаянию и скрытой в глубине души
надежде на спасение с помощью
непонятных, таинственных, колдовских чар.
Шло время. За окнами была ночь. Антоний Косиба задумался. Он думал о
себе, о своей судьбе, о своей жизни,
такой пустой и ненужной до настоящего времени, не связанной ни с чем и ни с кем.
Да, не связанной, потому что
связывают только чувства. Но стоит лишь полюбить кого-нибудь всем сердцем, как
судьба эту любовь отнимает, вырывает,
грабит...
Снова так, как тогда, что-то отозвалось в нем. Он потер лоб. И вдруг
понял, что когда-то, очень давно, как бы в
предыдущей жизни, он пережил подобную потерю. Да, он был уверен в этом. Судьба
кого-то отняла у него, любимого
человека, без кого он не мог существовать...
Застучало в висках, в голове страшным вихрем помчались мысли.
- Как это было?.. Когда?.. Где?.. Потому что было... Точно было... Он
сжал зубы, ногти до боли впились в ладони
рук:
- Вспомнить... вспомнить... Я должен вспомнить...
Натянутые нервы, казалось, дрожали от напряжения. Мысли разлетались в
клочья, в бесформенную белую пену,
как вода на мельничном колесе, и едва различимым туманным контуром начали
вырисовываться черты... Мягкий овал
лица... Полуулыбка, светлые волосы и наконец глаза, темные, глубокие,
неразгаданные...
Из пересохшей гортани Антония Косибы сдавленно вырвалось незнакомое, но
такое близкое, такое дорогое имя:
- Беата...
С изумлением и надеждой он повторил его еще раз. Он чувствовал, что в нем
происходит какая-то борьба,
открывается нечто неизмеримо важное. Еще секунда, и перед ним откроется большая
тайна...
Он весь собрался, сжался...
Вдруг за окнами тишину прорезал резкий, пронзительный крик птицы. Один,
второй, третий...
Антоний вскочил и в первое мгновение не мог сообразить, что случилось, но
спустя несколько минут до него
дошло:
- Зоня зарезала куру... белую куру... Значит, полночь...
Он быстро приблизился к Марысе. Как мог он оставить ее так надолго! Он
прикоснулся к ее руке, щеке, потрогал
лоб, проверил пульс, прислушался к дыханию.
Сомнений не было: температура спадала, причем резко спадала. Щеки и
ладони были едва теплыми.
- Она... стынет, это конец, - лихорадочно подумал он.
Не теряя ни минуты, Антоний развел в печи огонь и приготовил отвар из
трав для поддержания сердца. Влил три
ложечки в рот Марысе. Спустя час ему показалось, что пульс стал более
наполненным и ровным. Знахарь повторно дал
больной порцию отвара.
Прошло еще четверть часа, и Марыся открыла глаза. Тяжелые веки опустились
и снова поднялись. Ее губы что-то
безмолвно произнесли и сложились в улыбку. Глаза смотрели осмысленно.
Знахарь наклонился над ней и прошептал:
- Голубка моя, счастье ты мое... Ты узнаешь меня?.. Узнаешь?..
Губы Марыси шевельнулись и, хотя слов нельзя было расслышать, он знал,
разобрал по движению губ, что она
произнесла те же слова, с которыми всегда обращалась к нему:
- Дядя Антоний...
Потом она глубоко вздохнула, закрыла глаза и уснула. Дыхание было
глубоким и ровным.
Знахарь припал лицом к земле и, рыдая от счастья, забормотал:
- Спасибо тебе. Господи... Спасибо тебе, Господи...
За окном светало. Мельница просыпалась. Виталис пошел пускать воду.
Молодой Василь отправился в сарай, Агата
и Ольга хлопотали по кухне, а Зоня сидела на пороге и ощипывала белую куру.
ГЛАВА XIV
После двухнедельного отсутствия доктор Павлицкий возвратился в Радолишки,
и на следующий же день его
вызвали в имение Скирвойнов, где батрак повредил руку, работая на соломорезке.
Вот тогда-то обнаружилось отсутствие саквояжа с хирургическими
инструментами. Доктор утверждал, что в ту
ночь привез саквояж с мельницы, служанка и старая Марцыся клялись, что не
привозил. Перетряхнули весь дом от
подвалов до чердака - безрезультатно, и доктор поехал по вызову, собрав
инструменты в кабинете. Но возвращаясь из
Раевщины, он все-таки завернул в Людвиково, чтобы расспросить о саквояже шофера.
Шофер точно помнил, что пан доктор вынес из хаты саквояж и положил его в
машину, помнил, что на обратном
пути из машины ничего не вынимали ни в городке, ни в Людвикове, ни на станции.
Он вспомнил также, что в то время,
когда молодого Чинского выносили из хаты, около машины крутился знахарь.
- Если кто и мог взять, то только он, - сделал заключение доктор. - Без
сомнения, как же я сразу не подумал об
этом! Естественно, все совершенно ясно, он же говорил, что попробовал бы сделать
операцию девушке сам, будь у него
такие инструменты. Ну, попалась птичка! Вы не знаете, жива ли та Марыся, которая
с паном инженером тогда разбилась?
Шофер не знал, но в Радолишках об этом много говорили, и доктор
Павлицкий, к своему искреннему и большому
удивлению, услышал, что девушка жива и ест надежда, что она выздоровеет. Одни
приписывали эту заслугу знахарю с
мельницы, другие - овчару из деревни Печки, однако все с удовлетворением,
свойственным в таких случаях простым
людям, подчеркивали, что таинственная сила знахарей помогла там. где медицина
продемонстрировала свое бессилие,
обрекая девушку на смерть.
Несмотря на раздражение, вызванное сложившейся ситуацией, доктор
Павлицкий утвердился в своем подозрении.
Он осмотрел тогда девушку и констатировал, без всякого сомнения, перелом
основания черепа. Если бы даже он был
хирургом, то не решился бы на такую операцию, тем более что считал ее
бесполезной. Однако он не исключал возможности
ее благополучного исхода. В то же время он был убежден, что без трепанации
черепа и чистки внутричерепной полости,
пострадавшая могла жить не более нескольких часов. Но без специальных
хирургических инструментов проведение
успешной операции не представлялось возможным. Из этого следовало, что его
инструменты были выкрадены знахарем
Антонием Косибой.
Эти аргументы доктор представил на следующее утро в полицейском участке
сержанту Земеку, требуя начать
расследование, провести обыск и арестовать знахаря по обвинению в воровстве и
незаконной врачебной практике.
Сержант Земек внимательно выслушал Павлицкого и сказал:
- Я обязан внести в протокол заявление пана доктора. Пан доктор, я думаю,
вы правы. Забрать саквояж с
инструментами мог только Косиба. Он, действительно, не имеет права заниматься
лечебной практикой и за это должен
быть привлечен к ответственности. Но, с другой стороны, если сам пан доктор
говорит, что без ваших инструментов он бы
ничего не сделал, а с их помощью спас жизнь человеку, хотя ему никто не дал
права, то за это вы, пан доктор, хотите
уничтожить Антония Косибу?
Доктор нахмурил брови:
- Пан комендант! Я не понимаю вас! Вы, кажется, призваны карать
преступления. Я, как гражданин, знаю, что
этим должны заниматься суды. Квалифицировать действия преступника не в нашей
компетенции. Поэтому, подавая
заявление, я имею право надеяться, что вы дадите этому делу надлежащий ход. Я
настаиваю на проведении обыска и аресте
вора.
Полицейский кивнул головой.
Хорошо, пан доктор, я выполню то, чего требует мой служебный долг.
- А я, как пострадавший, могу помочь при обыске?
- Да, - сухо ответил Земек.
- Когда вы собираетесь приступить?
Земек посмотрел на часы:
- Сейчас же. Не хочу чтобы меня уличили в медлительности.
- Сейчас у меня обед, - заметил доктор. - Может быть, поедем на мельницу
часика через два?
- Нет, пан доктор. Обыск будет произведен сейчас. Если вы хотите
присутствовать...
- Хорошо, я еду с вами.
Земек вызвал одного из своих подчиненных и распорядился найти фурманку.
На мельнице не ожидали приезда гостей. Жизнь текла своим чередом, с той
лишь разницей, что Антоний сейчас
почти не приходил работать на мельницу, меньше принимал больных, да и тех
осматривал во дворе, а в дождливые дни - в
сенях, не впуская в избу.
В избе на чисто застеленной постели лежала Марыся. Девушка выздоравливала
удивительно быстро.
Жизнеспособность молодого организма сделала свое дело. Послеоперационная рана
хорошо заживала, появился аппетит.
Первоначальные опасения знахаря, что последствия несчастного случая проявятся в
различных осложнениях, оказались, к
счастью, напрасными. Она свободно двигала руками, плечевые суставы и ноги тоже
не вызывали тревоги. Видимо, мозг не
был затронут, поэтому острота слуха и зрения осталась прежней, а говорила она
все тем же звонким голосом, проводя целые
дни в беседах со своим опекуном.
Когда она пришла в сознание, ее первый вопрос был о Лешеке. Услышав, что
у него нет серьезных повреждений и
родители отправили его на лечение за границу, она с облегчением вздохнула:
- Только бы он поправился!
Как они попали в катастрофу, она не помнила, не заметила, чтобы что-то
лежало на дороге, но знала, что они ехали
довольно быстро. Память сохранила лишь визг тормозов, ощущение полета и темноту.
Очнувшись, она не могла понять,
почему находится в незнакомой избе, а не на мотоцикле в зарослях, не могла
представить, что была на волосок от смерти.
Антоний Косиба не обмолвился ни словом о трагичной борьбе за ее жизнь, не
объяснил, какие серьезные и тяжелые травмы
она получила.
- У тебя, голубка, на затылке сломана одна косточка, и поэтому пришлось
сделать тебе такую неудобную перевязку.
Но, ради Бога, золотце, не поворачивай, не старайся поворачивать голову, потому
что можешь нарушить срастание.
Марыся поклялась слушаться его, но уже назавтра начала допытываться,
скоро ли ей можно будет вставать.
- Какое-то время нужно полежать, - уклончиво отвечал знахарь.
Он знал, что для окончательного заживления потребуется не менее двух
месяцев, но не хотел ее огорчать. Но, когда
она пожаловалась, что потеряет место у пани Шкопковой, если будет лежать дольше,
он прикрикнул на нее:
- Не искушай судьбу, девочка! Благодари Бога, что жива осталась, а меня
слушай, иначе накличешь беду.
- Хорошо, хорошо, дорогой дядя Антоний, - улыбалась она, смиренно
складывая руки. - Не сердись!
- Я не сержусь! - устыдился он. - Как я могу сердиться на тебя, солнышко
ты мое!
- Столько хлопот из-за меня...
- Какие же это хлопоты, - возмутился знахарь. - Это для меня самая
большая радость. А к пани Шкопковой даже не
думай возвращаться.
- Почему?
- А зачем тебе, голубка моя?.. Вот выздоровеешь и останешься у меня...
Знахарь улыбнулся и добавил:
- Если захочешь, конечно.
Забота о Марысе была не в тягость Антонию; он нежно и бережно ухаживал за
ней день и ночь, и эти хлопоты
доставляли ему радость. Ежедневно он брал ее на руки, переносил на свою кровать
в альков, а ее постель старательно
перестилал; каждый день полотенцем, смоченным в теплой воде, обтирал ей лицо и
руки, кормил с ложечки, как малого
ребенка.
По другим нуждам он приглашал кого-нибудь из женщин, чаще всего маленькую
Наталку, которая полюбила
Марысю, но при этом и сам должен был помогать, потому что ни одна из женщин не
смогла бы поднять Марысю. Вначале
девушка очень стеснялась его присутствия, но скоро привыкла, считая дядюшку
Антония опекуном, почти отцом.
Марыся делилась с ним всем, не затрагивая лишь одной темы. Она заметила,
что при каждом упоминании о
молодом Чинском его лицо становится хмурым. Она догадалась, что знахарь считает
Лешека виновником катастрофы и не
может простить ему их поездок в лес. А ей так хотелось открыто сказать ему:
- Не осуждай его, дядя Антоний, он порядочный парень, любит меня и
женится на мне.
Но сказать это она не имела права, пока не дождется весточки от жениха, и
поэтому время от времени спрашивала,
нет ли ей письма.
Знахарь знал, какое письмо она ждет, и всякий раз мрачно и коротко
отвечал.
- Нет.
И говорил это таким тоном, точно хотел добавить:
- И не будет.
Сам он в глубине души был совершенно уверен в этом, так же как Марыся
была уверена в обратном.
"Морочил девушке голову, ветрогон, - думал знахарь, - чуть было на тот
свет не отправил, искалечил, а теперь за
границей другую себе найдет. Даже слова ей не напишет".
И Косиба имел все основания думать так. Со дня катастрофы прошло уже
полмесяца, а письма не было, никто даже
не приехал по просьбе Чинского поинтересоваться здоровьем Марыси.
Она, однако, не теряла надежды и продолжала ждать. Сколько раз по звуку
колес на дороге она узнавала, что едет
не простая крестьянская телега, а бричка, столько раз сердце ее начинало биться
сильнее.
- А вдруг это бричка из Людвикова?
Так случилось и в тот день, только бричка опять была не из Людвикова. Ее
взял полицейский в гмине, и в ней
сидел сержант Земек, которого сопровождал еще один полицейский и доктор
Павлицкий.
Знахарь как раз кормил Марысю и, глянув в окно, снова опустил ложку в
миску. Двери открылись.
- Добрый день, - поздоровался с порога сержант. - Мы к вам по делу, пан
Косиба. Как там панна Марыся чувствует
себя?
- Спасибо, пан сержант. Мне уже лучше, - весело ответила Марыся.
- Вот и слава Богу.
- Панове, позвольте больной закончить обед, - хмуро начал знахарь.
- Пусть заканчивает. Мы подождем, - согласился Земек и сел на лавку.
Доктор Павлицкий подошел к постели и стал молча присматриваться к Марысе.
- Температуры нет? - спросил он, наконец.
- Была, но уже нет, - ответил Косиба.
- А ноги и руки действуют?.. Осложнений нет?
- Нет, пан доктор, - откликнулась Марыся. - Я совершенно здорова, только
слабая. Если бы не та косточка на
затылке, которая должна срастись, я бы уже сейчас встала.
Врач сухо рассмеялся:
- Косточка?.. Хорошая косточка! Ничего-то ты не понимаешь, девочка. У
тебя был перелом основания черепа...
Знахарь прервал его:
- Я готов. Что вам угодно? Он убрал пустую миску и стал так, чтобы
загородить кровать Марыси от доктора.
- Пан Косиба, - обратился сержант. - Вы делали операцию после
катастрофы?.. Трепанацию черепа?..
Знахарь опустил глаза.
- А если так, то что?
- Но у вас нет диплома врача. Вы знаете, что закон запрещает врачебную
практику без диплома.
- Знаю. Но знаю также, что дипломированный врач, который в соответствии
со своим долгом обязан был оказать
помощь, в данном случае отказал в ней пациенту.
- Это неправда, - вмешался доктор Павлицкий. - Я осмотрел пострадавшую и
сделал заключение, что ее состояние
безнадежно. Она умирала.
Знахарь увидел широко открытые глаза Марыси и ее мгновенно побледневшее
личико:
- Вовсе нет, - возразил он. - Никакой опасности не было.
Доктору от негодования кровь ударила в лицо.
- Как это?! А что же вы сами тогда говорили?
- Ничего не говорил.
- Это ложь!
Знахарь промолчал.
- Это не имеет значения, - вмешался сержант. - Так или иначе, пан Косиба,
вы за это в ответе, хотя я должен вам
пояснить, что ваша вина невелика, поскольку нет пострадавшего. Никто не
пострадал из-за нарушения паном закона,
напротив, пациенту была спасена жизнь. Но серьезнее обстоит дело по следующему
вопросу: с помощью каких
инструментов пан провел операцию?
- Разве это не все равно?
- Нет. Потому что пан доктор Павлицкий заявляет, будто вы присвоили его
инструменты.
- Не присвоили, а украли, - жестко подчеркнул доктор.
- Значит, украли, - повторил сержант. - Вы признаете это, пан Косиба?
Знахарь молчал, опустив голову.
- Пан комендант! - заявил доктор. - Приступайте к обыску. Саквояж,
видимо, здесь или спрятан в хозяйственных
помещениях.
- Извините, пан доктор, - предупредил полицейский, - но прошу не
диктовать, что я должен делать. Это мое дело.
Сержант сделал паузу и снова обратился к знахарю:
- Вы признаетесь?
- Да, - кивнул головой знахарь после минутного колебания.
- Зачем вы это сделали?.. Хотели нажиться или потому, что без этих
инструментов вы не смогли бы спасти
пострадавшую?
- Это не вопрос, - возмутился доктор Павлицкий. - Это подсказка! Если бы
инструменты нужны были ему только
для операции, то он бы уже вернул их.
- Эти инструменты у вас? - спросил полицейский.
- У меня.
- И вы возвратите их добровольно?
- Верну.
- Где они?
- Сейчас принесу.
Он медленно прошел мимо них, открыл дверь. В окно они видели его высокую
ссутулившуюся фигуру. В избе
никто не произнес ни слова. Спустя несколько минут Косиба вернулся с саквояжем.
- Это ваше? - обратился сержант к доктору.
- Да, это мой саквояж.
Может быть, пан доктор проверит, все ли на месте?
Павлицкий открыл саквояж и мельком проверил содержимое.
- Кажется, все на месте.
"Кажется" - это не ответ, - командным тоном произнес сержант Земек. -
Прошу дать четкий ответ или назвать
предметы, которые исчезли.
- Все на месте, - поправился доктор.
- Значит, составим протокол.
Земек вынул из портфеля бумаги и приступил к составлению протокола. В
избе воцарилась тишина.
Доктор Павлицкий был достаточно сообразительным, чтобы почувствовать
неприязнь, с какой относились к нему
все присутствующие, не исключая молчавшего полицейского. Имели ли они право
осуж
...Закладка в соц.сетях
