Жанр: Драма
Холодный дом
...ваше, сэр! - откликается мистер Смоллуид.
- Я хотел спросить, - продолжает мистер Гаппи, - что думаешь ты теперь
насчет вербовки в солдаты?
- Что я думаю после обеда, - отвечает мистер Джоблинг, - это одно,
дорогой Гаппи, а что я думаю до обеда - это совсем другое. Но даже после
обеда я спрашиваю себя: что мне делать? Чем мне жить? Иль фо манжет
{Искаженное французское il faut manger - нужно питаться.}, знаете ли, -
объясняет мистер Джоблинг, причем произносит последнее слово так, как будто
говорит об одной из принадлежностей мужского костюма. - Иль фо манжет. Это
французская поговорка, а мне нужно "манжет" не меньше, чем какому-нибудь
французику. Скорей даже больше.
Мистер Смоллуид твердо убежден, что "значительно больше".
- Скажи мне кто-нибудь, - продолжает Джоблинг, - да хотя бы не дальше,
чем в тот день, когда мы с тобой, Гаппи, махнули в Линкольншир и поехали
осматривать дом в Касл-Уолде...
- Чесни-Уолде, - поправляет его мистер Смоллуид.
- В Чесни-Уолде (благодарю моего почтенного друга за поправку). Скажи
мне кто-нибудь, что я окажусь в таком отчаянном положении, в какое буквально
попал теперь, я... ну, я бы его отделал, - говорит мистер Джоблинг, глотнув
разбавленного водой рома с видом безнадежной покорности судьбе. - Я бы ему
шею свернул!
- И все же, Тони, ты и тогда был в пиковом положении, - внушает ему
мистер Гаппи. - Ты тогда в шарабане только про это и твердил.
- Гаппи, я этого не отрицаю, - говорит мистер Джоблинг. - Я
действительно был в пиковом положении. Но я надеялся, что авось все
сгладится.
Ох, уж это столь распространенное убеждение в том, что всякие
шероховатости "сгладятся"! Не в том, что их обстрогают или отшлифуют, а в
том, что они "сами сгладятся"! Так иному сумасшедшему все вещи кажутся
полированными!
- Я так надеялся, что все сгладится и наладится, - говорит мистер
Джоблинг, слегка заплетающимся языком выражая свои мысли, которые тоже,
пожалуй, заплетаются. - Но пришлось разочароваться. Ничего не наладилось. А
когда дошло до того, что кредиторы мои принялись скандалить у нас в конторе,
а люди, с которыми контора имела дела, стали жаловаться на какие-то пустяки
- будто я занимал у них деньги, - ну, тут и пришел конец моей службе. Да и
всякой новой службе тоже, - ведь если мне завтра понадобится рекомендация,
все это в нее запишут, чем доконают меня окончательно. Так что же мне с
собой делать? Я скрылся во мраке неизвестности, жил скромно, на огородах; но
какой толк жить скромно, когда нет денег? С тем же успехом можно было бы
жить шикарно.
- Даже с большим, - полагает мистер Смоллуид.
- Конечно. Так и живут в высшем свете; а высший свет и бакенбарды
всегда были моей слабостью, и мне наплевать, если кто-нибудь об этом знает,
- говорит мистер Джоблинг. - Это - возвышенная слабость, будь я проклят,
сэр, возвышенная. Ну! - продолжает мистер Джоблинг, с вызывающим видом
глотнув еще рома, - что же мне с собой делать, спрошу я вас, как не
завербоваться в солдаты?
Мистер Гаппи, решив принять более деятельное участие в разговоре,
разъясняет, что именно, по его мнению, можно сделать. Он говорит серьезным и
внушительным тоном человека, который еще ничем себя не уронил в жизни -
разве что сделался жертвой своих нежных чувств и сердечных горестей.
- Джоблинг, - начинает мистер Гаппи, - я и наш общий друг Смоллуид...
(Мистер Смоллуид скромно вставляет: "Оба джентльмены!", после чего
делает глоток.)
- Мы не раз беседовали на эту тему, с тех пор как ты...
- Скажи: получил по шеям! - с горечью восклицает мистер Джоблинг. -
Скажи, Гаппи. Ведь ты именно это хотел сказать.
- Нн-е-ет! Бросил службу в Инне, - деликатно подсказывает мистер
Смоллуид.
- С тех пор как ты бросил службу в Инне, Джоблинг, - говорит мистер
Гаппи, - и я говорил нашему общему другу Смоллуиду об одном проекте, который
на днях собирался тебе предложить. Ты знаешь Снегсби, того, что держит
писчебумажную лавку?
- Знаю, что есть такой, - отвечает мистер Джоблинг. - Но он не был
нашим поставщиком, и я незнаком с ним.
- А с нами он ведет дела, и я с ним знаком, - говорит мистер Гаппи. -
Так вот, сэр! На днях мне довелось познакомиться с ним еще короче, так как
непредвиденный случай привел меня к нему в дом. Сейчас незачем рассказывать
об этом случае. Быть может, он имеет, - а может быть, и нет, - отношение к
обстоятельствам, которые, быть может, набросили тень, - а может быть, и нет,
- на мое существование.
У мистера Гаппи есть коварная привычка хвастаться своими горестями,
соблазняя закадычных друзей завести разговор об упомянутых обстоятельствах,
а как только друзья коснутся этой темы, накидываться на них с беспощадной
суровостью, напоминая о струнах в человеческой душе; поэтому мистер Джоблинг
и мистер Смоллуид обходят западню, сохраняя молчание.
- Все это может быть, а может и не быть, - повторяет мистер Гаппи. - Но
не в этом дело. Достаточно тебе знать, что мистер и миссис Снегсби очень
охотно сделают мне одолжение и что мистер Снегсби в горячую пору сдает много
переписки на сторону. Через его руки проходит вся переписка для
Талкингхорна, бывают и другие выгодные заказы. Я уверен, что, если бы нашего
общего друга Смоллуида допросили на суде, он подтвердил бы это.
Мистер Смоллуид кивает и, как видно, жаждет, чтобы его привели к
присяге.
- Ну-с, джентльмены присяжные, - говорит мистер Гаппи, - то бишь ну,
Джоблинг, ты, может быть, скажешь, что это незавидный образ жизни. Согласен.
Но это лучше, чем ничего, и лучше, чем солдатчина. Тебе необходимо переждать
непогоду. Нужно время, чтобы забылись твои недавние истории. И смотри - как
бы тебе не пришлось провести это время похуже, чем в работе по переписке для
Снегсби.
Мистер Джоблинг хочет прервать мистера Гаппи, но проницательный
Смоллуид останавливает его сухим кашлем и словами:
- Ишь ты! Говорит, как пишет, - ни дать ни взять Шекспир!
- Вопрос делится на два пункта, Джоблинг, - продолжает мистер Гаппи. -
Это первый. Перехожу ко второму. Ты знаешь Крука, по прозвищу "Канцлер",
проживающего на той стороне Канцлерской улицы? Да ну же, Джоблинг, ты,
конечно, знаешь Крука, по кличке - "Канцлер", - того, что живет на той
стороне Канцлерской улицы, - настаивает мистер Гаппи понукающим тоном
следователя, который ведет допрос.
- Я знаю его в лицо, - говорит мистер Джоблинг.
- Знаешь в лицо. Очень хорошо. А ты знаешь старушку Флайт?
- Ее все знают, - отвечает мистер Джоблинг.
- Ее все знают. Оч-чень хорошо. Так вот, с недавнего времени в число
моих обязанностей входит выдача этой самой Флайт недельного денежного
пособия с вычетом из него недельной квартирной платы, каковую я (согласно
полученным мною инструкциям) регулярно вручаю самому Круку в присутствии
Флайт. Поэтому мне пришлось завязать знакомство с Круком, и я теперь знаю,
какой у него дом и какие привычки. Мне известно, что у него сдается комната.
Ты мог бы ее снять задешево и жить в ней под любым именем так же спокойно,
как в ста милях от города. Он не будет задавать никаких вопросов и возьмет
тебя в квартиранты по одному моему слову - хоть сию секунду, если хочешь. И
вот еще что я скажу тебе, Джоблинг, - продолжает мистер Гаппи, внезапно
понижая голос и снова переходя на дружеский тон, - это какой-то
необыкновенный старикан... вечно роется в кипах каких-то бумаг, всеми силами
старается научиться читать и писать, но, кажется, без всякого успеха.
Совершенно необычайный старикашка, сэр. Не знаю, пожалуй, стоило бы
последить за ним немножко.
- Ты хочешь сказать... - начинает мистер Джоблинг.
- Я хочу сказать, что даже я не могу его раскусить, - объясняет мистер
Гаппи, пожимая плечами с подобающей скромностью. - Прошу нашего общего друга
Смоллуида дать показание, слышал он или нет, как я говорил, что не могу
раскусить Крука?
Мистер Смоллуид дает весьма краткое показание:
- Несколько раз.
- Я кое-что понимаю в своей профессии и кое-что понимаю в жизни, Тони,
- говорит мистер Гаппи, - и мне лишь редко не удается раскусить человека в
той или иной степени. Но с таким старым чудаком, как он, с таким скрытным,
хитрым, замкнутым (хотя трезвым он, кажется, никогда не бывает) я в жизни не
встречался. Ну-с, лет ему, должно быть, немало, а близких у него нет ни
единой души, и поговаривают, будто он страшно богат; но кто бы он ни был -
контрабандист, или скупщик краденого, или беспатентный содержатель ссудной
кассы, или ростовщик (а я в разное время подозревал, что он занимается либо
тем, либо другим), ты, может статься, сумеешь извлечь кое-какую выгоду для
себя, если хорошенько его прощупаешь. Не вижу, почему бы тебе не заняться
этим, если все прочие условия подходят.
Мистер Джоблинг, мистер Гаппи и мистер Смоллуид опираются локтями на
стол, а подбородками на руки и устремляют глаза в потолок. Немного погодя
все они выпивают, медленно откидываются назад, засовывают руки в карманы и
переглядываются.
- Если бы только была у меня моя прежняя энергия, Тони! - говорит
мистер Гаппи со вздохом. - Но в человеческой душе есть такие струны...
Оборвав эту грустную фразу на половине, мистер Гаппи пьет ром с водой и
заканчивает свою речь передачей дела в руки Тони Джоблинга, добавив, что до
конца каникул, пока в делах застой, его кошелек "в размере до трех, четырех
и даже пяти фунтов, уж коли на то пошло", предоставляется в распоряжение
Тони.
- Пусть никто не посмеет сказать, что Уильям Гаппи повернулся спиной к
другу! - с жаром изрекает мистер Гаппи.
Последнее предложение мистера Гаппи попало прямо в точку, и
взволнованный мистер Джоблинг просит:
- Гаппи, твою лапу, благодетель ты мой!
Мистер Гаппи протягивает ему руку со словами:
- Вот она, Джоблинг, друг!
- Гаппи, сколько уж лет нас с тобой водой не разольешь! - вспоминает
мистер Джоблинг.
- Да, Джоблинг, что и говорить! - соглашается мистер Гаппи.
Они трясут друг другу руки, потом мистер Джоблинг говорит с чувством:
- Спасибо тебе, Гаппи, но, право, не знаю, хочется ли мне выпить еще
стаканчик ради старого знакомства.
- Прежний жилец Крука умер в этой комнате, - роняет мистер Гаппи как бы
мимоходом.
- Да неужели? - удивляется мистер Джоблинг.
- Было произведено дознание. Вынесли решение: скоропостижная смерть.
Это тебя не пугает?
- Нет, - отвечает мистер Джоблинг, - это меня не пугает, хотя он
прекрасно мог бы умереть где-нибудь в другом месте. Чертовски странно, что
ему взбрело в голову умереть именно в моей комнате!
Мистер Джоблинг весьма возмущен подобной вольностью и несколько раз
возвращается к этой теме, отпуская такие, например, замечания: "Ведь на
свете немало мест, где можно умереть!" или "Умри я в его комнате, он бы не
очень-то обрадовался, надо полагать!"
Как бы то ни было, соглашение уже заключено, и мистер Гаппи предлагает
послать верного Смоллуида узнать, дома ли мистер Крук, ибо, если он дома,
можно будет закончить дело без дальнейших проволочек. Мистер Джоблинг
соглашается, а Смоллуид становится под свой высоченный цилиндр и выносит его
из трактира точь-в-точь, как это обычно делает Гаппи. Вскоре он возвращается
с известием, что мистер Крук дома и в открытую дверь его лавки видно, как он
сидит в задней каморке и спит "как мертвый".
- Так я расплачусь, а потом пойдем повидаемся с ним, - говорит мистер
Гаппи. - Смолл, сколько с нас причитается?
Мистер Смоллуид, подозвав служанку одним взмахом ресниц, выпаливает без
запинки:
- Четыре ветчинно-телячьих паштета - три шиллинга; плюс четыре
картофеля - три шиллинга и четыре пенса; плюс одна капуста - три шиллинга и
шесть пенсов; плюс три пудинга - четыре и шесть; плюс шесть раз хлеб - пять
шиллингов; плюс три сыра-честера - пять и три; плюс четыре пинты портера с
элем - шесть и три; плюс четыре рома с водой - восемь и три, плюс три
"на-чай" Полли - восемь и шесть. Итого восемь шиллингов шесть пенсов; вот
тебе полсоверена, Полли, - сдачи восемнадцать пенсов!
Ничуть не утомленный этими сложнейшими подсчетами, мистер Смоллуид
прощается с приятелями холодным кивком, а сам остается в трактире, чтобы
приволокнуться за Полли, если представится случай, и прочитать свежие
газеты, которые чуть ли не больше его самого, - сейчас он без цилиндра, -
так что, когда он держит перед собой "Таймс", пробегая глазами газетные
столбцы, кажется, будто он улегся спать и с головой укрылся одеялом.
Мистер Гаппи и мистер Джоблинг направляются в лавку старьевщика, где
Крук все еще спит "как мертвый", точнее - храпит, уткнув подбородок в грудь,
не слыша никаких звуков и даже не чувствуя, как его легонько трясут. На
столе рядом с ним, посреди прочего хлама, стоит пустая бутылка из-под джина
и стакан. Нездоровый воздух в каморке так проспиртован, что даже зеленые
глаза кошки, расположившейся на полке, кажутся пьяными, когда она то
открывает их, то закрывает, то поблескивает ими на посетителей.
- Эй, вставайте же! - взывает мистер Гаппи к старику, снова встряхивая
его поникшее тело. - Мистер Крук! Хелло, сэр!
Но разбудить его, как видно, не легче, чем разбудить узел старого
платья, пропитанный спиртом и пышущий жаром.
- Не то спит, не то пьян вдрызг - видал ты такой столбняк? - говорит
мистер Гаппи.
- Если он всегда так спит, - отзывается Джоблинг, несколько
встревоженный, - как бы ему когда-нибудь не пришлось заснуть навеки.
- Больше похоже на обморок, чем на сон, - говорит мистер Гаппи, снова
встряхивая старика. - Хелло, ваша милость! Да его тут пятьдесят раз ограбить
можно! Откройте глаза!
Они долго возятся со стариком, и он, наконец, открывает глаза, но как
будто ничего не видит - даже посетителей. Он закидывает ногу на ногу,
складывает руки, жует потрескавшимися губами, но кажется столь же
нечувствительным ко всему окружающему, как и раньше.
- Во всяком случае, он жив, - говорит мистер Гаппи. - Как поживаете,
милорд-канцлер? Я привел к вам своего приятеля по одному дельцу.
Старик сидит смирно, чмокая сухими губами, но не проявляя никаких
признаков сознания. Спустя несколько минут он делает попытку встать.
Приятели помогают ему, и он, пошатываясь, встает и, прислонившись к стене,
смотрит на них, выпучив глаза.
- Как поживаете, мистер Крук? - повторяет мистер Гаппи, несколько
растерявшись. - Как поживаете, сэр? У вас прекрасный вид, мистер Крук.
Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете?
Старик бесцельно замахивается не то на мистера Гаппи, не то в Пустое
пространство и, с трудом повернувшись, припадает лицом к стене. Так он стоит
минуты две, прижимаясь к стене всем телом, потом ковыляет, пошатываясь,
через всю лавку к наружной двери. Воздух, движение в переулке, время или все
это вместе, наконец, приводит его в себя. Он возвращается довольно твердыми
шагами, поправляет на голове меховую шапку и острым взглядом смотрит на
посетителей.
- Ваш покорный слуга, джентльмены; я задремал! Ха! Иной раз трудновато
бывает меня разбудить.
- Пожалуй, что так, сэр, - подтверждает мистер Гаппи.
- Как! Разве вы пытались меня разбудить, а? - спрашивает подозрительный
Крук.
- Немножко, - объясняет мистер Гаппи.
Случайно заметив пустую бутылку, старик берет ее в руки, осматривает и
медленно опрокидывает вверх дном.
- Что такое! - кричит он, словно злой кобольд в сказке *. - Кто-то
здесь самовольно угостился!
- Когда мы пришли, она уже была пустая, уверяю вас, - говорит мистер
Гаппи. - Вы разрешите мне снова наполнить ее для вас?
- Еще бы, конечно разрешу! - восклицает Крук в восторге. - Конечно
разрешу! Нечего и говорить! Ступайте в "Солнечный герб"... это здесь
близехонько... возьмите "лорд-канцлерский" джин, четырнадцать пенсов
бутылка. Будьте спокойны, кого-кого, а меня там знают!
Он так навязчиво сует мистеру Гаппи бутылку, что этот джентльмен,
согласившись выполнить поручение, поспешно уходит, кивнув другу, и столь же
поспешно возвращается с полной бутылкой. Старик берет ее на руки, словно
любимого внука, и нежно поглаживает.
- Что такое? - шепчет он, отпив из бутылки и прищурив глаза. - Да это
вовсе не "лорд-канцлерский" - четырнадцать пенсов бутылка. Этот стоит дороже
- восемнадцать пенсов!
- Я думал, он вам больше по вкусу, - говорит мистер Гаппи.
- Вы благородный человек, сэр, - отзывается Крук, сделав еще глоток и
пахнув на приятелей своим горячим, как пламя, дыханием. - Вы прямо
владетельный барон какой-то.
Пользуясь удобным моментом, мистер Гаппи представляет своего друга под
первым попавшимся именем, как "мистера Уивла", и объясняет, с какой целью
они пришли. Крук с бутылкой под мышкой (он никогда не бывает ни совсем
пьяным, ни вполне трезвым) не спеша разглядывает предложенного ему
квартиранта и как будто остается доволен им.
- Хотите посмотреть комнату, молодой человек? - говорит он. - Отличная
комната! Недавно побелили. Вымыли ее мылом и содой. Ха! Стоит вдвое дороже,
чем я за нее беру, не говоря уж о том, что вы можете болтать со мной когда
угодно; да еще кошка в придачу - мышей ловит на славу.
Расхвалив таким образом комнату, старик ведет приятелей наверх, в
каморку, которая теперь действительно чище, чем была раньше, и обставлена
кое-какой подержанной мебелью, извлеченной стариком из его неисчерпаемых
складов. Условие заключают быстро, - ибо "лорд-канцлер" не хочет торговаться
с мистером Гаппи, который по роду своих занятий имеет отношение к Кенджу и
Карбою, тяжбе "Джарндисы против Джарндисов" и другим знаменитым судебным
делам, - и договариваются, что мистер Уивл переберется на следующий день.
Покончив с этим, мистер Уивл и мистер Гаппи направляются в переулок
Кукс-Корт, выходящий на Карситор-стрит, где мистер Гаппи представляет
мистера Уивла мистеру Снегсби и (что еще важнее) добивается одобрения и
сочувствия миссис Снегсби. Затем они докладывают о своих успехах
достославному Смоллуиду, который ждал их в конторе и специально для этой
встречи напялил свой высоченный цилиндр, затем расстаются, причем мистер
Гаппи объясняет, что охотно завершил бы угощение приятелей, сводив их на
свой счет в театр, но, к сожалению, в человеческой душе есть такие струны,
что это удовольствие превратится для него в горькую насмешку.
На другой день мистер Уивл, отнюдь не обремененный багажом, скромно
приходит в дом Крука вечером, когда уже темнеет, и обосновывается в своем
новом жилье, а два глаза в ставнях дивятся на него, когда он спит, и прямо
надивиться не могут. На другое утро мистер Уивл, расторопный, но ни на что
не годный молодой человек, просит у мисс Флайт иголку с ниткой, а у хозяина
молоток и принимается за работу: изобретает нечто вроде занавесок, прибивает
что-то вроде полок и развешивает две принадлежащие ему чайные чашки,
молочник и прочую сборную посуду на нескольких гвоздиках, уподобляясь
потерпевшему кораблекрушение моряку, который пытается как-то скрасить свое
жалкое положение.
Но что всего дороже мистеру Уивлу из того немногого, чем он владеет (не
считая белокурых бакенбард, внушающих ему такую привязанность, какую лишь
бакенбарды способны пробудить в сердце мужчины), - что ему всего дороже, так
это избранная коллекция портретов, входящих в состав одной истинно
национальной серии гравюр на меди, именуемой "Богини Альбиона *, или Галерея
Звезд Британской Красоты", - гравюр, на которых титулованные и светские дамы
изображены во всем разнообразии деланных улыбок, какое только может создать
искусство при содействии капитала. Этими великолепными портретами, которые
были незаслуженно погребены в шляпной картонке во время его уединенной жизни
на огородах, он и украшает свое помещение, а так как "Галерея Звезд
Британской Красоты" одета в самые разностильные и фантастические костюмы,
играет на самых разнородных музыкальных инструментах, ласкает собачек самых
различных пород, делает глазки самым разнообразным пейзажам и располагается
на фоне самых разнокалиберных цветочных горшков и балюстрад, результат
получается совершенно умопомрачительный.
Но что поделаешь - мистер Уивл, как в прошлом Тони Джоблинг, питает
слабость к высшему свету. Взять как-нибудь вечерком в "Солнечном гербе"
вчерашнюю газету и читать про избранные и блестящие метеоры, мчащиеся во
всех направлениях по светским небесам, - вот что приносит ему несказанное
утешение. Читать о том, что такой-то член такого-то избранного и блестящего
круга совершил избранный и блестящий подвиг, присоединившись к этому кругу
вчера, или предполагает совершить не менее избранный и блестящий подвиг,
вознамерившись покинуть его завтра, - вот что вызывает в мистере Уивле
трепет восторга. Ведь знать, как проводит время "Галерея Звезд Британской
Красоты" и как она собирается его проводить, знать, какие свадьбы
устраиваются в этой Галерее и какие в ней ходят слухи, - это все равно, что
соприкасаться с самыми прославленными из судеб людских. Почерпнув такого
рода новости из светской хроники, мистер Уивл переводит взор на портреты тех
лиц, о которых он читал, и смотрит на них с таким видом, словно он знаком с
оригиналами этих портретов, а они знакомы с ним.
В общем, он спокойный жилец, мастер на всякие изобретения и выдумки,
вроде уже упомянутых, умеет готовить себе пищу и убирать за собой, умеет и
столярничать, а когда вечерние тени ложатся на переулок, проявляет
склонность к общительности. В эти часы, если только его не навещает мистер
Гаппи или другой похожий на него юнец, всунутый в темный цилиндр, мистер
Уивл выходит из своей убогой каморки, - где находится унаследованная им
деревянная пустыня письменного стола, испещренная пятнами от чернильного
дождя, - и беседует с Круком или "запросто болтает", как хвалебно отзываются
в переулке, с каждым, кто пожелает завязать с ним разговор. Поэтому миссис
Пайпер, которая играет в переулке ведущую роль, не может не сделать двух
замечаний, к сведению миссис Перкинс: во-первых, если ее Джонни будет носить
бакенбарды, ей хотелось бы, чтобы они были точь-в-точь такими, как
бакенбарды нового жильца, и, во-вторых, "попомните мои слова, почтеннейшая
миссис Перкинс, и не удивляйтесь, дорогая, если в конце концов деньги
старого Крука достанутся этому молодому человеку!"
ГЛАВА XXI
Семейство Смоллуидов
В довольно неблагоустроенной и отнюдь не благоуханной части города,
хотя одна из ее возвышенностей и носит название "Приятный холм" *, карлик
Смоллуид, нареченный при крещении Бартоломью, а в лоне семьи именуемый
Бартом, проводит те немногие часы, которые у него не отнимает служба и все
связанное с нею. Он живет на узкой уличке, всегда безлюдной, темной, мрачной
и, словно склеп, со всех сторон плотно обложенной кирпичами; а ведь тут
когда-то росли леса, но от них сохранился лишь один пень, запах которого
почти так же свеж и не испорчен, как аромат юности Смоллуида.
Несколько поколений Смоллуидов произвели на свет лишь
одного-единственного младенца. Правда, у них рождались маленькие старички и
старушки, но детей не было, пока ныне здравствующая бабушка мистера
Смоллуида не выжила из ума и не впала в детство. И бабушка мистера Смоллуида
бесспорно украшает семейство такими, например, младенческими свойствами, как
полное отсутствие наблюдательности, памяти, разума, интереса к чему бы то ни
было, а также привычкой то и дело засыпать у камина и валиться в огонь.
Дедушка мистера Смоллуида тоже входит в состав семьи. Он совсем не
владеет своими нижними конечностями и почти не владеет верхними, но разум у
него не помутился. Старик не хуже чем в прежние годы помнит первые четыре
правила арифметики и небольшое количество самых элементарных сведений. Что
касается возвышенных мыслей, благоговения, восхищения и прочих подобных
чувств, о наличии которых френологи судят по буграм и впадинам на черепе, то
подобные мысли и чувства у него, очевидно, как были, так и остались только в
буграх и впадинах, но глубже не проникли. Все, что приходит в голову дедушке
мистера Смоллуида, является туда в виде личинки и навсегда остается
личинкой. За всю свою жизнь он не вырастил ни одной бабочки.
Родитель этого приятного дедушки, обитающего в окрестностях "Приятного
холма", был из породы тех толстокожих, двуногих, деньгососущих пауков,
которые ткут паутину, чтобы ловить в нее неосторожных мух, и прячутся в
норы, пока мухи не очутятся в западне. Бог этого старого язычника назывался
Сложным Процентом. Прадедушка Смоллуид жил для него, обвенчался с ним, умер
из-за него. Как-то раз он потерпел крупный убыток в одном чистеньком дельце,
затеянном с тем расчетом, чтоб убыток потерпели другие, и тут в прадедушке
Смоллуиде что-то надорвалось, - что-то необходимое для его существования, а
значит, не сердце, - и его жизненный путь окончился. Он обучался в
благотворительной школе, где прошел составленный по методу вопросов и
ответов полный курс истории древних народов - аморитян и хититов, тем не
менее репутация у него была прескверная, и его нередко приводили в пример,
когда желали доказать, что образование не всем идет впрок.
Дух его прославился в сыне, которого он всегда учил, что "в жизнь надо
вступать рано", и двенадцати лет от роду поместил клерком в контору
...Поділитися у соцмережах
