Жанр: Драма
Холодный дом
...тер Бойторн, и он указал нам на нее. О, как прекрасны были они,
эти торжественные леса, по которым свет солнца и тени облаков мелькали,
словно крылья небожителей, уносящихся в летнем воздухе к какой-то благой
цели; как прекрасны были эти пологие зеленые склоны, эта блещущая река, этот
сад, где цветы на симметрично разбитых клумбах цвели, сверкая ярчайшими
красками! Дом с фронтонами, трубами, башнями, башенками, темной нишей
подъезда, широкой террасой и пылающими розами, которые оплетали балюстраду и
лежали на каменных вазах, казался почти призрачным, - так он был легок и
вместе с тем монументален, в такую безмятежную, мирную тишину он был
погружен. Мы с Адой решили, что тишина - это самая отличительная его черта.
Все здесь - дом, сад, терраса, зеленые склоны, река, старые дубы,
папоротники, мох, леса, открывшаяся в просеках, широко разостлавшаяся перед
нами лиловатая даль - все, казалось, замерло в невозмутимом покое.
Мы въехали в небольшую деревню, миновали маленький постоялый двор с
качавшейся над дорогой вывеской, которая гласила: "Герб Дедлоков", и,
проезжая мимо, мистер Бойторн поздоровался с каким-то молодым джентльменом,
который сидел на скамье у входа, положив рядом с собой рыболовные
принадлежности.
- Это внук домоправительницы, мистер Раунсуэлл, - объяснил мистер
Бойторн, - он влюблен в одну хорошенькую девушку, которая служит в усадьбе.
Леди Дедлок привязалась к этой красотке и намерена удержать ее при своей
прекрасной особе, но мой молодой друг отнюдь не ценит этой чести! Впрочем,
сейчас он и сам не мог бы жениться, даже если б его бутончик согласился за
него выйти, а значит волей-неволей покоряется судьбе. Так он пока что
частенько наведывается сюда на день - на два... удить рыбу... Ха-ха-ха-ха!
- Он обручился с этой хорошенькой девушкой, мистер Бойторн? - спросила
Ада.
- Как вам сказать, дорогая мисс Клейр, - ответил он, - мне думается,
они, вероятно, уже объяснились; но вы сами их скоро увидите, конечно, а о
такого рода делах вы можете рассказать мне побольше... чем я вам.
Ада залилась румянцем, а мистер Бойторн рысью понесся вперед на сером
красавце коне, спешился у подъезда своего дома и стал перед ним, протянув
руку и сняв шляпу, чтобы приветствовать нас, когда мы подъедем.
Мистер Бойторн поселился в доме, где раньше жил приходский священник, -
очаровательном доме с лужайкой перед входом, пышным цветником сбоку и
превосходным фруктовым садом и огородом в глубине усадьбы, окруженной
старинной кирпичной стеной, у которой был такой вид, словно она сама созрела
и зарумянилась как плод. Да и все здесь радовало глаз зрелостью и полнотой
жизни. Старые липы в аллее сплелись кронами, образовав зеленый свод; самые
тени вишен и яблонь казались тяжелыми, так густо были усыпаны их ветви
плодами, а ветки на кустах крыжовника, обремененные ягодами, гнулись дугой и
ложились на землю; клубника и малина росли в таком же изобилии, а на
шпалерах сотнями зрели персики. Под раскинутыми сетями и стеклами парниковых
рам, сверкавшими и мерцавшими на солнце, виднелись такие густые заросли
гороха, тыкв и огурцов, что каждый квадратный фут почвы здесь казался
какой-то овощной сокровищницей, а запах душистых трав и разных полезных
растений (не говоря уж об аромате ближних лугов, где начинался сенокос)
насыщал воздух благоуханием, точно огромный букет. Такая тишина и
спокойствие царили в этой благоустроенной усадьбе, огражденной старинной
красной стеной, что даже гирлянды из перьев, вывешенные для отпугивания
птиц, едва колыхались, а у самой стены вид был прямо-таки цветущий, и хотя
на верхушке ее кое-где и торчали бесцельно гвозди и обломки упавшего
карниза, но легче было вообразить их перезревшими подобно плодам в смене
времен года, чем поверить в то, что эти гвозди заржавели, а карниз
обрушился, подчиняясь общей судьбе всего на свете.
В доме, правда, было меньше порядка, чем в саду, зато это был настоящий
старинный дом, где во всех комнатах потолки были настланы на толстые балки,
где в кухне пол был кирпичный, а камин огромный, со скамьями внутри, вдоль
боковых стен. По соседству с домом находился злосчастный спорный участок
земли, и там мистер Бойторн поставил караульного в рабочей блузе, который
дежурил здесь день и ночь и был обязан в случае нападения немедленно звонить
в большой колокол, повешенный специально для этой цели, спускать с цепи
своего союзника - огромного бульдога, помещенного тут же, в конуре, и вообще
разить врага. Не довольствуясь этими мерами предосторожности, мистер Бойторн
самолично составил и вывесил на крашеных деревянных щитах, на которых
огромными буквами было начертано его имя, следующие объявления с
торжественными предупреждениями:
"Берегитесь бульдога. Свиреп ужасно. Лоуренс Бойторн".
"Мушкетон заряжен крупной дробью. Лоуренс Бойторн".
"Капканы и самострелы расставлены повсюду и стоят здесь круглые сутки.
Лоуренс Бойторн".
"Внимание! Любое лицо или лица, которые дерзко осмелятся переступить
границу этого владения, будут строжайше наказаны мною и подвергнутся
судебному преследованию по всей строгости закона. Лоуренс Бойторн".
Эти щиты он показал нам из окна гостиной, а птичка прыгала у него на
голове, и сам он хохотал: "Ха-ха-ха-ха! Ха-ха-ха-ха!" - до того неистово,
что я опасалась, как бы он себе не повредил.
- Стоит ли так хлопотать, - заметил мистер Скимпол всегдашним своим
легким тоном, - если вы в глубине души относитесь к этому несерьезно?
- Несерьезно! - подхватил мистер Бойторн с несказанной горячностью. -
Несерьезно! Да если бы только я мог надеяться, что сумею выдрессировать
льва, я бы купил льва вместо этого пса и спустил его на первого же дерзкого
разбойника, который осмелится попирать мое право. Пусть только сэр Лестер
Дедлок согласится выйти и решить наш спор поединком, и я буду биться с ним
любым оружием, известным человечеству в любую эпоху и в любой стране. Вот
как серьезно я к этому отношусь! Вот как!
Мы приехали к нему в субботу. В воскресенье утром все мы отправились
пешком в церковку, стоявшую в парке. Пройдя спорный участок земли, мы почти
тотчас же вступили в парк и пошли по прелестной тропинке, которая извивалась
в зеленой траве под раскидистыми деревьями и, наконец, привела нас к
паперти.
Молящихся оказалось очень мало - все только деревенские жители, если не
считать многолюдной дворни Чесни-Уолда, - некоторые уже сидели на скамьях,
другие еще только входили в церковь. В толпе слуг выделялись осанистые
ливрейные лакеи и типичный старосветский кучер, сидевший с таким чванным
видом, словно он прибыл сюда как официальный представитель всех тех
напыщенных и важных персон, которых он когда-либо возил в своей карете. Была
тут и целая выставка миловидных молодых женщин; но величавая
домоправительница затмевала их всех красивым немолодым лицом и статной
крупной фигурой. Рядом с нею сидела та хорошенькая девушка, о которой нам
говорил мистер Бойторн. Она была необыкновенно хороша, и я могла бы
догадаться, кто она такая, по ее красоте, даже если бы не заметила, как она
вспыхивает под взглядами юного рыболова, которого я увидела неподалеку от
нее. Одна женщина, с неприятным, хотя и красивым лицом, недоброжелательно
рассматривала хорошенькую девушку, да, пожалуй всех и все в церкви.
Оказалось, что эта женщина француженка.
Колокол все звонил и звонил, но знатные прихожане пока еще не прибыли,
поэтому я успела рассмотреть церковь, в которой пахло землей, словно от
могилы, и подумать о том, как эта церковка сумрачна, ветха и торжественна.
Свет едва проникал сюда через окна, за которыми росли деревья, и в этом
тусклом свете окружающие меня лица казались бледными, а древние латунные
плитки в полу и попорченные временем и сыростью надгробия - совсем темными;
зато маленькая паперть, где звонарь монотонно звонил в колокол, казалась
залитой необыкновенно ярким солнцем. Но вот молящиеся, сидевшие у входа,
заволновались, благоговейный трепет пробежал по лицам всех этих простых
людей, а мистер Бойторн напустил на себя добродушно-свирепый вид,
притворяясь, будто твердо решил не замечать существования некоторых лиц, и
мне стало ясно, что знатные прихожане прибыли, а значит, служба сейчас
начнется.
"Господи, не входи в суд с рабом твоим, ибо око твое видит..." *
Забуду ли, как быстро забилось мое сердце, когда, встав с места, я
почувствовала на себе чей-то взгляд?
Забуду ли, как эти прекрасные, гордые глаза внезапно утратили свою
томность и приковали к себе мои? Прошло лишь мгновение, а с меня, выражаясь
образно, уже "сняли оковы", и я опустила глаза и перевела их на страницы
молитвенника; но хоть и короток был этот миг, я успела хорошо разглядеть
прекрасное лицо той, что на меня взглянула.
И, странное дело, во мне всколыхнулось нечто связанное с моей одинокой
жизнью у крестной; да, именно с теми далекими днями, когда я, кончив одевать
свою куклу и одеваясь сама, становилась на цыпочки перед зеркальцем. А ведь
я никогда в жизни не видела этой дамы... в этом я была уверена вполне...
глубоко убеждена.
Нетрудно было догадаться, что церемонный, подагрический седовласый
джентльмен, сидевший вместе с нею на большой, отгороженной от прочих скамье,
- это сэр Лестер Дедлок, а дама - его супруга, леди Дедлок. Но отчего лицо
ее пробудило во мне обрывки давних воспоминаний, смутных, разрозненных,
словно увиденных в разбитом зеркале, и отчего, случайно встретившись с нею
взглядом, я так взволновалась, пришла в такое смятение (а я все еще не могла
успокоиться) - этого я не могла понять.
Решив, что это просто необъяснимая слабость, я попыталась преодолеть
ее, вслушиваясь в слова молитв. Но, как ни странно, мне чудилось, будто это
звучит не голос священника, а незабываемый голос моей крестной. И тут я
подумала: а может быть, леди Дедлок случайно оказалась похожей на мою
крестную? Пожалуй, между ними действительно было небольшое сходство, но
только не в выражении лица - ибо в тех чертах, на которые я смотрела, не
было и следа суровой решимости, избороздившей лицо крестной, как ливни
скалу; а одно лишь легкое сходство черт едва ли могло бы так поразить меня.
Кроме того, я до этой минуты ни в чьем лице не наблюдала такого высокомерия
и гордости, как в лице леди Дедлок. И все же я - я, маленькая Эстер
Саммерсон, девочка, которая когда-то жила одиноко, девочка, чей день
рождения не праздновали, - казалось, вставала перед моими собственными
глазами, вызванная из прошлого какой-то силой, таившейся в этой светской
даме, а ведь я не могла бы сказать: "Мне кажется, что я вижу ее впервые", -
нет, я была твердо уверена, что никогда не видела ее раньше.
Я так трепетала от этого необъяснимого волнения, что даже
наблюдательный взгляд француженки-горничной тревожил меня, хоть я и
заметила, что не успела она войти в церковь, как принялась шнырять глазами
туда, сюда и во все стороны. Мало-помалу, но очень медленно, я в конце
концов поборола свое странное волнение. Не скоро взглянула я снова на леди
Дедлок. Это было в ту минуту, когда молящиеся готовились петь хором перед
началом проповеди. Но леди Дедлок уже не обращала на меня внимания, и сердце
мое перестало стучать. Да и после оно трепетало лишь несколько мгновений, -
когда леди Дедлок раза два взглянула в лорнет не то на меня, не то на Аду.
Служба кончилась, сэр Лестер изысканно-вежливо и галантно предложил
руку леди Дедлок - хотя ему самому приходилось опираться на толстую палку -
и повел свою супругу к выходу из церкви, а потом к поджидавшему их экипажу,
в который были запряжены пони. После этого разошлись и слуги и остальные
прихожане, на которых сэр Лестер (по выражению мистера Скимпола, вызвавшему
бурный восторг мистера Бойторна) взирал с таким видом, словно считал себя
крупным землевладельцем не только на земле, но и на небесах.
- Да ведь он и впрямь верит, что так оно и есть! - воскликнул мистер
Бойторн. - Верит твердо. Так же верили его отец, дед и прадед.
- А вы знаете, - совершенно неожиданно заметил мистер Скимпол,
обращаясь к мистеру Бойторну, - мне приятно видеть человека такого склада.
- Неужели? - удивился мистер Бойторн.
- Представьте себе, что он пожелает отнестись ко мне
покровительственно, - продолжал мистер Скимпол. - Пускай себе! Я не
возражаю.
- А я возражаю, - проговорил мистер Бойторн очень решительно.
- В самом деле? - подхватил мистер Скимпол со свойственной ему
легкостью и непринужденностью. - Но ведь с этими возражениями связано много
всякого беспокойства. А стоит ли вам беспокоиться? Вот я совсем по-детски
принимаю все, что выпадает мне на долю, и ни о чем не беспокоюсь! Скажем
так: я приезжаю сюда и нахожу здесь могущественного властителя, который
требует к себе почтения. Прекрасно! Я говорю: "Могущественный властитель,
вот вам дань моего почтения! Легче отдать ее, чем удержать. Берите! Можете
показать мне что-нибудь приятное - пожалуйста, буду счастлив полюбоваться;
можете подарить мне что-нибудь приятное - пожалуйста, буду счастлив
принять". Выслушав мои слова, могущественный властитель подумает: "Неглупый
малый. Я вижу, он приспособляется к моему пищеварению и к моей желчи. Он не
принуждает меня свертываться подобно ежу и топорщить иглы. Напротив, при нем
я расцветаю, раскрываюсь, показываю свои светлые стороны, как туча у
Мильтона*, и тем приятнее нам обоим. Вот мой детский взгляд на такие вещи.
- Но предположим, что завтра вы отправитесь куда-нибудь в другое место,
- проговорил мистер Бойторн, - и там встретите человека совершенно
противоположного склада. Как тогда?
- Как тогда? - повторил мистер Скимпол, являя всем своим видом
величайшую искренность и прямодушие. - Совершенно так же. Я скажу:
"Глубокоуважаемый Бойторн (допустим, что это вы олицетворяете нашего
мифического приятеля), глубокоуважаемый Бойторн, вам не нравится
могущественный властитель? Прекрасно. Мне также. Но я считаю, что в обществе
я должен быть приятным; я считаю, что в обществе приятным обязан быть
каждый. Короче говоря, общество должно быть гармоничным. Поэтому, если вам
что-либо не нравится, мне это тоже не нравится. А теперь, высокочтимый
Бойторн, пойдемте обедать!"
- Но высокочтимый Бойторн мог бы сказать... - возразил наш хозяин,
надуваясь и густо краснея: - "Будь я...
- Понимаю, - перебил его мистер Скимпол. - Весьма возможно, он так и
сказал бы.
- ...если я пойду обедать!" - вскричал мистер Бойторн в буйном порыве,
останавливаясь, чтобы хватить палкой по земле. - И он, наверное, добавил бы:
"А есть ли в природе такая вещь, как принцип, мистер Гарольд Скимпол?"
- На что Гарольд Скимпол ответил бы следующее, - отозвался тот самым
веселым тоном и с самой светлой улыбкой: - "Клянусь жизнью, не имею об этом
ни малейшего понятия! Не знаю, какую вещь вы называете этим словом, не знаю,
где она и кто ею владеет. Если вы владеете ею и находите ее удобной, я в
восторге и сердечно вас поздравляю. Но сам я понятия о ней не имею, уверяю
вас, потому что я сущее дитя; и я ничуть не стремлюсь к ней и не жажду ее".
Итак, сами видите, что высокопочтенный Бойторн и я, мы в конце концов пошли
бы обедать.
То был один из их многих кратких разговоров, неизменно внушавших мне
опасение, что они могут кончиться, - как, пожалуй, и кончились бы при других
обстоятельствах, - бурным взрывом со стороны мистера Бойторна. Но в нем было
сильно развито чувство гостеприимства и своей ответственности как нашего
хозяина, а мой опекун искренне хохотал, вторя шуткам и смеху мистера
Скимпола, словно смеху ребенка, который день-деньской то выдувает, то
протыкает мыльные пузыри; поэтому дело никогда не заходило далеко. Сам
мистер Скимпол, казалось, не сознавал, что становится на скользкий путь, и
после таких случаев обычно шествовал в парк рисовать, - но никогда не кончал
рисунка, - или принимался играть на рояле отрывки из каких-нибудь
музыкальных произведений, или напевать отдельные фразы из разных песенок, а
не то ложился на спину под дерево и созерцал небо, для чего, по его словам,
он и был создан - так ему это правилось.
- Предприимчивость и энергия приводят меня в восторг, - говорил он нам
(лежа на спине). - Я, должно быть, заядлый космополит. К космополитам у меня
глубочайшая симпатия. Я лежу в тенистом месте, как, например, вот это, и с
восхищением размышляю о тех храбрецах, что отправляются на Северный полюс
или проникают в самую глубь знойных областей. Меркантильные души спрашивают:
"Зачем человеку отправляться на Северный полюс? Какой в этом толк?" Не знаю,
но знаю одно: быть может, он отправляется с целью, - хотя и неведомой ему
самому, - занять мои мысли, покуда я лежу здесь. Возьмем особый пример.
Возьмем рабов на американских плантациях. Допускаю, что их жестоко
эксплуатируют, допускаю, что им это не совсем нравится, допускаю, что, в
общем, им приходится туго; но зато для меня рабы населяют пейзаж, для меня
они придают ему поэтичность и, может быть, это - одна из отраднейших целей
их существования. Если так - прекрасно, и я не удивлюсь, если так оно и
есть.
В подобных случаях я всегда спрашивала себя, думает ли он когда-нибудь
о миссис Скимпол и своих детях и в каком аспекте они представляются его
космополитическому уму. Впрочем, насколько мне было известно, они вообще
возникали в его представлении весьма редко.
Опять настала суббота, то есть прошла почти неделя с того дня, когда мы
были в церкви, где у меня так сильно забилось сердце, и каждый день этой
недели был до того ясным и лазурным, что мы с величайшим наслаждением гуляли
в лесу, любуясь на прозрачные листья, пронизанные светом, который сверкал
искрами в узорном сплетенье отброшенных деревьями теней, в то время как
птицы распевали свои песни, а воздух, наполненный жужжанием насекомых,
навевал дремоту. В лесу мы облюбовали одно местечко - небольшую вырубку,
покрытую толстым слоем мха и палых прошлогодних листьев, где лежало
несколько поваленных деревьев с ободранной корой. Расположившись среди них,
в конце просеки, зеленые своды которой опирались на тысячи белеющих
древесных стволов - этих колонн, созданных природой, - мы смотрели на
открывавшийся в другом ее конце далекий простор, такой сияющий по контрасту
с тенью, в которой мы сидели, и такой волшебный в обрамлении сводчатой
просеки, что он казался нам видением земли обетованной. Втроем - мистер
Джарндис, Ада и я - мы сидели здесь и в эту субботу, пока не услышали, как
вдали загремел гром, а вокруг нас по листьям забарабанили крупные дождевые
капли.
Всю неделю парило и было невыносимо душно, но гроза разразилась так
внезапно, по крайней мере над нами, в этом укромном месте, что не успели мы
добежать до опушки леса, как гром и молния стали чередоваться почти
беспрерывно, а дождь так легко пробивал листву, словно каждая его капля была
тяжелой свинцовой бусинкой. В такую грозу укрываться под деревьями не
следовало, и мы, выбежав из леса, поднялись и спустились по обомшелым
ступенькам, которые вели через живую изгородь, напоминая две приставленные
друг к другу стремянки с широкими перекладинами, и помчались к ближней
сторожке лесника. Мы уже бывали здесь, и внимание наше не раз привлекала
сумрачная красота этих мест, - хороши были и сама сторожка, стоявшая в
густом полумраке леса, и плющ, обвивавший ее всю целиком, и крутой овраг по
соседству с нею; а однажды мы видели, как собака сторожа нырнула в этот
заросший папоротником овраг, словно в воду.
Теперь все небо заволокло тучами, и в сторожке было до того темно, что
мы разглядели только лесника, который подошел к порогу, едва мы подбежали, и
принес нам два стула - Аде и мне. Окна с частым свинцовым переплетом были
открыты настежь, мы сидели в дверях и смотрели на грозу. Чудесно было
наблюдать, как поднимается ветер, гнет ветви деревьев и гонит перед собой
дождь, словно клубы дыма; чудесно было слышать торжественные раскаты грома,
видеть молнию, думать с благоговейным страхом о могущественных силах
природы, окружающих нашу ничтожную жизнь, и размышлять о том, как они
благотворны, - ведь уже сейчас все цветы и листья, даже самые крошечные,
дышали свежестью, исходящей от этой мнимой ярости, которая словно заново
сотворила мир.
- А не опасно сидеть в таком открытом месте?
- Конечно, нет, Эстер! - спокойно отозвалась Ада.
Ада ответила мне, но вопрос задала не я.
Сердце мое забилось снова. Я никогда не слышала этого голоса и до
прошлой недели не видела этого лица, но теперь голос подействовал на меня
так же странно, как тогда подействовало лицо. В тот же миг передо мной опять
всплыли бесчисленные образы моего прошлого.
Леди Дедлок укрылась в сторожке раньше нас, а сейчас вышла из ее темной
глубины. Она стала за моим стулом, положив руку на его спинку. Повернув
голову, я увидела, что рука ее почти касается моего плеча.
- Я вас испугала? - спросила она.
Нет; то был не страх. Чего мне было бояться?
- Если мне не изменяет память, - проговорила леди Дедлок, обращаясь к
опекуну, - я имею удовольствие говорить с мистером Джарндисом?
- Ваша память оказала мне такую честь, о которой я не смел и мечтать,
леди Дедлок, - ответил опекун.
- Я узнала вас в церкви, в прошлое воскресенье. Жаль, что ссора сэра
Лестера кое с кем из местных жителей, - хоть и не он ее начал, кажется, -
лишает меня возможности оказать вам внимание здесь... такая нелепость!
- Я знаю обо всем этом, - ответил опекун, улыбаясь, - и очень вам
признателен.
Она подала ему руку, не меняя безучастного выражения лица, по-видимому
привычного для нее, и заговорила тоже безучастным тоном, но голос у нее был
необычайно приятный. Она была очень изящна, очень красива, превосходно
владела собой и, как мне показалось, могла бы очаровать и заинтересовать
любого человека, если бы только считала нужным снизойти до него. Лесник
принес ей стул, и она села на крыльце между нами.
- А тот молодой джентльмен, о котором вы писали сэру Лестеру и которому
сэр Лестер, к сожалению, ничем не мог посодействовать, он нашел свое
призвание? - спросила она, обращаясь к опекуну через плечо.
- Надеюсь, что да, - ответил тот.
Она, по-видимому, уважала мистера Джарндиса, а сейчас даже старалась
расположить его к себе. В ее надменности было что-то очень обаятельное, и
когда она заговорила с опекуном через плечо, тон ее сделался более
дружеским, - я чуть было не сказала "более простым", но простым он,
вероятно, не мог быть.
- Это, кажется, мисс Клейр, и вы опекаете ее тоже?
Мистер Джарндис представил Аду по всем правилам.
- Вы слывете бескорыстным Дон-Кихотом, но берегитесь, как бы вам не
потерять своей репутации, если вы будете покровительствовать только таким
красавицам, как эта, - сказала леди Дедлок, снова обращаясь к мистеру
Джарндису через плечо. - Однако познакомьте же меня и с другой молодой леди,
- добавила она и повернулась ко мне.
- Мисс Саммерсон я опекаю совершенно самостоятельно, - сказал мистер
Джарндис. - За нее я не должен давать отчета никакому лорд-канцлеру.
- Мисс Саммерсон потеряла родителей? - спросила миледи.
- Да.
- Такой опекун, как вы, - это для нее большое счастье.
Леди Дедлок взглянула на меня, а я взглянула на нее и сказала, что это
действительно большое счастье. Она сразу же отвернулась с таким видом,
словно ей почему-то стало неприятно или что-то не понравилось, и снова
заговорила с мистером Джарндисом, обращаясь к нему через плечо:
- Давно мы с вами не встречались, мистер Джарндис.
- Да, давненько. Точнее, это я раньше думал, что давно, - пока не
увидел вас в прошлое воскресенье, - отозвался он.
- Вот как! Даже вы начали говорить комплименты; или вы считаете, что
они мне нужны? - проговорила она немного пренебрежительно. - Очевидно, я
приобрела такую репутацию.
- Вы приобрели так много, леди Дедлок, - сказал опекун, - что, осмелюсь
сказать, вам приходится платить за это кое-какие небольшие пени. Но только
не мне.
- Так много! - повторила она с легким смехом. - Да.
Уверенная в своем превосходстве, власти и обаянии, - да и в чем только
не уверенная! - она, очевидно, считала меня и Аду просто девчонками. И
когда, рассмеявшись легким смехом, она молча стала смотреть на дождь, лицо у
нее сделалось невозмутимым, ибо она, как видно, предалась своим собственным
мыслям, и уже не обращала внимания на окружающих.
- Если я не ошибаюсь, с моей сестрой вы были знакомы короче, чем со
мной, в ту пору, когда мы все были за границей? - проговорила она, снова
бросая взгляд на опекуна.
- Да; с нею я встречался чаще, - ответил он.
- Мы шли каждая своим путем, - сказала леди Дедлок, - и еще до того,
как мы решили расстаться, между нами было мало общего. Жаль, что так вышло,
конечно, но ничего не поделаешь.
Леди Дедлок умолкла и сидела, глядя на дождь. Вскоре гроза начала
проходить. Ливень ослабел, молния перестала сверкать, гром гремел уже где-то
далеко, над холмами появилось солнце и засияло в мокрой листве и каплях
до
...Закладка в соц.сетях
