Жанр: Драма
Холодный дом
...и самым
невозмутимым тоном. - Ему не повезло в делах, и он немного расстроен. К
счастью для меня, я так занята, что мне некогда об этом думать. Теперь, мисс
Саммерсон, у нас уже сто семьдесят семейств, в среднем по пяти человек в
каждом, переселились или желают переселиться на левый берег Нигера.
Я вспомнила о той семье, которая жила тут, в этом доме, и еще не
переселилась, да и не желала переселяться на левый берег Нигера, и не
поняла, как может миссис Джеллиби оставаться такой спокойной.
- Я вижу, вы привели домой Кедди, - заметила миссис Джеллиби, взглянув
на дочь. - Теперь даже странно видеть ее дома. Она почти совсем забросила
свои прежние занятия и прямо-таки вынудила меня нанять мальчика.
- Но, мама... - начала Кедди.
- Ты же знаешь, Кедди, - мягко перебила ее мать, - что я действительно
наняла мальчика, - сейчас он ушел обедать. К чему противоречить?
- Я не хотела противоречить, мама, - отозвалась Кедди. - Я только
хотела сказать, что вы ведь и сами не собирались заставлять меня тянуть
лямку всю жизнь.
- Я полагаю, милая, - возразила миссис Джеллиби, продолжая вскрывать
письма, с улыбкой пробегать их блестящими глазами и раскладывать по разным
местам, - я полагаю, что твоя мать для тебя образец деловой женщины. Далее.
Как это ты сказала: "Тянуть лямку всю жизнь"? Если бы ты хоть сколько-нибудь
интересовалась судьбами человеческого рода, ты не так относилась бы к делу.
Но высокие интересы тебе чужды. Я часто говорила тебе, Кедди, что судьбами
человеческого рода ты ничуть не интересуешься.
- Да, мама, Африкой я действительно не интересуюсь.
- Конечно, нет. И не будь я, к счастью, так занята, мисс Саммерсон, -
продолжала миссис Джеллиби, бросая на меня мимолетный ласковый взгляд и
раздумывая, куда бы положить только что вскрытое письмо, - это могло бы меня
огорчать и расстраивать. Но в связи с Бориобула-Гха мне приходится думать о
стольких вещах, на которых необходимо сосредоточиваться, что это служит для
меня лекарством.
Кедди бросила на меня умоляющий взгляд, и, так как миссис Джеллиби
снова устремила глаза на далекую Африку - прямо сквозь мою шляпу и голову, -
я решила, что настал подходящий момент перейти к цели своего визита и
привлечь к себе внимание миссис Джеллиби.
- Пожалуй, вы удивитесь, - начала я, - когда узнаете, зачем я пришла
сюда и прервала ваши занятия.
- Я всегда рада видеть вас, мисс Саммерсон, - отозвалась миссис
Джеллиби, спокойно улыбаясь и не переставая заниматься своим делом, - но мне
жаль, - и она покачала головой, - что вы так равнодушны к бориобульскому
проекту.
- Я пришла с Кедди, - сказала я, - ибо Кедди - и в этом она права -
считает, что у нее не должно быть никаких тайн от матери, и думает, что я
могу поддержать ее и помочь ей (хоть я сама не знаю, каким образом) открыть
вам одну тайну.
- Кедди, - обратилась миссис Джеллиби к дочери, на миг оторвавшись от
работы, но сейчас же безмятежно принялась за нее снова, покачав головой, -
ты обязательно скажешь мне какую-нибудь глупость.
Кедди развязала ленты своей шляпы, сняла ее и, держа за завязки,
принялась раскачивать над полом, но вдруг залилась слезами и пролепетала:
- Мама, я выхожу замуж.
- Вот нелепая девчонка! - заметила миссис Джеллиби с отсутствующим
видом, просматривая только что распечатанное письмо. - Какая ты дурочка!
- Я выхожу замуж, мама, - всхлипывала Кедди, - За мистера
Тарвидропа-младшего из танцевальной академии, а мистер Тарвидроп-старший
(он, право же, настоящий джентльмен) дал свое согласие, и я прошу и умоляю
вас, мама, тоже дать согласие, потому что без него я никогда не буду
счастлива. Никогда, никогда! - всхлипывала Кедди, начисто позабыв о своих
обидах и обо всем на свете, кроме любви к матери.
- Вот вы опять видите, мисс Саммерсон, - все также безмятежно заметила
миссис Джеллиби, - какое это счастье, что я так занята и обязана
сосредоточиться на чем-то одном. Кедди обручилась с сыном какого-то учителя
танцев... водит знакомство с людьми, которые интересуются судьбами
человечества не больше, чем она сама! И это в то время, как мистер Куэйл,
один из виднейших филантропов нашего века, сказал мне, что готов сделать ей
предложение!
- Мама, я всегда ненавидела и терпеть не могла мистера Куэйла! -
проговорила Кедди, всхлипывая.
- Ах, Кедди, Кедди! - отозвалась миссис Джеллиби, с величайшим
благодушием распечатывая следующее письмо. - Я в этом не сомневаюсь. Как ты
могла относиться к нему иначе, если у тебя нет и крупицы тех интересов,
которыми он так переполнен? Если бы общественные обязанности не были моим
любимым детищем, если бы я не была занята обширными предприятиями мирового
масштаба, все эти мелочи, признаюсь, могли бы меня глубоко огорчать, мисс
Саммерсон. Но могу ли я допустить, чтобы сумасбродства Кедди (от которой я
ничего другого и не ожидаю) встали преградой между мной и великим
африканским материком? Нет. Нет, - повторила миссис Джеллиби спокойным,
ясным голосом и с приятной улыбкой, продолжая распечатывать и сортировать
письма. - Нет, конечно.
Я была так мало подготовлена к столь холодному приему, хоть и ожидала
его, что просто не находила слов. Кедди, по-видимому, тоже совершенно
растерялась. А миссис Джеллиби по-прежнему вскрывала и сортировала письма,
время от времени повторяя ласковым голосом и с невозмутимой улыбкой:
- Нет, конечно.
- Надеюсь, мама, - всхлипнула в заключение бедная Кедди, - вы на меня
не сердитесь?
- Ну, Кедди, значит, ты и вправду глупая девчонка, если продолжаешь
задавать мне такие вопросы после того, как я тебе рассказала о своих
заботах, поглощающих все мое внимание, - ответила миссис Джеллиби.
- Надеюсь, мама, вы даете согласие и желаете нам счастья? - проговорила
Кедди.
- Если ты так поступила, значит ты просто неразумное дитя, - сказала
миссис Джеллиби, - и даже испорченное дитя; а ведь ты могла бы посвятить
себя грандиозной общественной деятельности. Но шаг сделан, я наняла
мальчика, и говорить больше не о чем. Нет, Кедди, пожалуйста, не надо, -
проговорила миссис Джеллиби, когда Кедди попыталась ее поцеловать, - не
мешай работать; дай же мне разобраться в этой куче бумаг до прихода
послеобеденной почты!
Я решила, что делать мне тут больше нечего и пора уходить. Однако мне
пришлось ненадолго задержаться, так как Кедди сказала:
- Вы позволите, мама, привести его сюда и познакомить с вами?
- О господи, Кедди! - воскликнула миссис Джеллиби, уже успевшая
погрузиться в созерцание какой-то неведомой дали. - Ты опять? Кого привести?
- Его, мама.
- Кедди, Кедди! - промолвила миссис Джеллиби, которой все эти пустяки,
должно быть, осточертели. - Если уж тебе так хочется, приведи его как-нибудь
вечером, когда не будет ни собрания Главного Общества, ни совещания Отдела,
ни заседания Подотдела. Тебе придется согласовать этот визит с расписанием
моих занятий. Дорогая мисс Саммерсон, вы были очень любезны, что пришли сюда
помочь этой глупышке. До свидания! Сегодня утром я получила еще пятьдесят
восемь писем от рабочих семейств, желающих ознакомиться с различными
деталями вопроса о культивировании кофе и туземцев, значит мне незачем
просить извинения за то, что у меня так мало досуга.
Меня нисколько не удивило, что Кедди расстроилась и, когда мы
спускались по лестнице, снова зарыдала, бросившись мне на шею и говоря, что
лучше бы ее выбранили, чем отнеслись к ней так безучастно, а потом
призналась, что ей почти не во что одеться, и она прямо не знает, как ей
удастся выйти замуж прилично. Однако я постепенно утешила ее, заведя
разговор о том, как много она будет делать для своего несчастного отца и
Пищика, когда заживет своим домом; и вот, наконец, мы спустились вниз, в
сырую темную кухню, где Пищик валялся на каменном полу со своими братцами и
сестрицами и где мы затеяли с ними такую возню, что я побоялась, как бы меня
не разорвали на куски, и поскорее принялась рассказывать им сказки. Время от
времени я слышала у себя над головой громкие голоса, доносившиеся из
столовой, и грохот падающей мебели. Грохот, боюсь, объяснялся тем, что
бедный мистер Джеллиби все еще силился разобраться в своих делах, но после
каждой бесплодной попытки отрывался от обеденного стола и устремлялся к
окну, намереваясь выброситься из него во дворик.
Вечером, мирно возвращаясь домой после этого беспокойного дня, я много
думала о помолвке Кедди, твердо надеясь, что (несмотря на мистера
Тарвидропа-старшего) девушка будет счастливее, чем теперь. Да, думала я, и
она и муж ее едва ли когда-нибудь поймут, что представляет собою в
действительности "Образец хорошего тона"; что ж, тем лучше для них, и стоит
ли желать им узнать истину? Я лично вовсе не хотела, чтобы они эту истину
узнали, и мне даже было почти стыдно, что сама я не вполне верю в мистера
Тарвидропа-старшего. И еще я смотрела на звезды и думала о тех, кто
путешествует по дальним странам, и о звездах, которые видят они, и
надеялась, что, быть может, и на мою долю выпадет благодать и счастье
приносить пользу кому-нибудь по мере моих слабых сил.
Когда я вернулась домой, наши, по обыкновению, так обрадовались мне,
что я, наверное, села бы и расплакалась от умиления, если бы не знала, что
это будет им неприятно. Все в доме от первого до последнего человека
приветствовали меня с такими сияющими лицами, разговаривали со мной так
весело и были так рады хоть чем-нибудь мне услужить, что во всем мире,
думалось мне, не нашлось бы никого счастливее меня.
В тот вечер мы долго засиделись за разговором, потому что Ада и опекун
заставили меня подробно рассказать про Кедди, и я болтала, болтала, болтала
без умолку. Наконец я ушла к себе наверх, краснея при мысли о том, как я
разглагольствовала, и вдруг услышала негромкий стук в дверь. Я сказала:
"Войдите!", и в комнату вошла хорошенькая маленькая девочка, чистенько
одетая в траурное платье, и сделала мне реверанс.
- Позвольте вам доложить, мисс, - сказала девочка нежным голосом, - я
Чарли.
- Ну да, конечно Чарли, - в изумлении воскликнула я, наклоняясь и целуя
ее. - Как я рада видеть тебя, Чарли!
- Позвольте вам доложить, мисс, - продолжала Чарли все тем же нежным
голосом, - я теперь ваша горничная.
- Ты, Чарли?
- Позвольте вам доложить, мисс, это вам подарок от мистера Джарндиса, а
еще он шлет привет.
Я села и, обняв Чарли, смотрела на нее не отрывая глаз.
- Ах, мисс! - проговорила Чарли, всплеснув руками, и слезы потекли по
ямочкам на ее щеках. - Том в школе, позвольте вам доложить, и учится так
хорошо! А маленькая Эмма, мисс, она у миссис Блайндер, мисс, и о ней так
заботятся! А Том давно уже поступил бы в школу, а Эмма перешла бы к миссис
Блайндер, а я приехала бы сюда, но мистер Джарндис считал, что Тому, и Эмме
и мне надо было сначала привыкнуть к тому, что придется нам жить врозь, -
ведь мы такие маленькие! Не плачьте, пожалуйста, мисс!
- Не могу удержаться, Чарли.
- Да, мисс, я тоже не могу удержаться, - сказала Чарли. - И позвольте
вам доложить, мисс, мистер Джарндис шлет привет и думает, что вы захотите
давать мне уроки. И, позвольте вам доложить, Том, и Эмма! и я - мы будем
видеться раз в месяц. И я так счастлива и так благодарна, мисс, -
воскликнула Чарли от полноты сердца, - и я постараюсь быть такой хорошей
горничной!
- Чарли, милая, никогда не забывай того, кто все это сделал!
- Нет, мисс, никогда не забуду. И Том не забудет. И Эмма. Все это
благодаря вам, мисс.
- Да я ничего об этом не знала. Все сделал мистер Джарндис, Чарли.
- Да, мисс, но он это сделал из любви к вам и чтобы вы стали моей
хозяйкой. Позвольте вам доложить, мисс, это вам маленький подарок от него -
с приветом; и все это он сделал из любви к вам. Мне и Тому приказано это
запомнить.
Чарли вытерла глаза и принялась выполнять свои новые обязанности -
расхаживать по комнате с хозяйственным видом и прибирать все, что попадалось
под руку. Но вдруг Чарли подкралась ко мне сбоку и проговорила:
- Ах, мисс, не плачьте, пожалуйста.
И я повторила:
- Не могу удержаться, Чарли.
А Чарли тоже повторила:
- Да, мисс, и я не могу удержаться.
Так что я все-таки немного поплакала от радости, и она тоже.
ГЛАВА XXIV
Апелляция
Вскоре после моей беседы с Ричардом, о которой я уже писала, он
рассказал о своих планах мистеру Джарндису. Опекуна это признание, вероятно,
не застало врасплох, но все-таки очень огорчило и разочаровало. Теперь они с
Ричардом нередко разговаривали наедине, то поздно вечером, то рано утром,
проводили целые дни в Лондоне, постоянно встречались с мистером Кенджем и
были обременены кучей неприятных хлопот. Все время, пока они были заняты
этими делами, опекун очень страдал от восточного ветра и так часто ерошил
свою шевелюру, что, кажется, ни один волос у него не лежал на месте; тем не
менее со мной и Адой он был так же ласков, как и прежде, только никогда не
говорил о делах Ричарда. Как мы ни старались, мы ничего не могли добиться и
от самого Ричарда, кроме неопределенных заверений, что "все идет как нельзя
лучше и наконец-то все в порядке", а это не могло рассеять нашу тревогу.
Однако мы со временем узнали, что лорд-канцлеру была подана новая
просьба от имени Ричарда, как "несовершеннолетнего" и "состоящего под опекой
суда" и не знаю еще кого, и что по этому поводу велись бесконечные
переговоры, а лорд-канцлер во время заседания открыто назвал Ричарда
"надоедливым и капризным несовершеннолетним"; узнали также, что решение все
откладывали и откладывали, что собирали справки, делали доклады и подавали
прошения, пока, наконец, Ричард (как он сам нам говорил) не начал
подумывать, что если он вообще когда-нибудь поступит на военную службу, то
не раньше чем стариком лет семидесяти - восьмидесяти. В конце концов его
вызвали в кабинет лорд-канцлера, и лорд-канцлер сделал ему очень строгое
внушение за то, что он без толку проводит время и сам не знает, чего хочет
("Не им бы говорить, не мне слушать!" - сказал Ричард по этому поводу), но в
конце концов все-таки было решено удовлетворить его просьбу. Его зачислили в
конногвардейский полк кандидатом на патент прапорщика, деньги на покупку
патента внесли агенту, а сам Ричард, как и следовало ожидать, с головой ушел
в изучение военных наук и каждое утро вставал в пять часов, чтобы
упражняться в фехтовании.
Каникулы суда приходили на смену сессиям, а сессии каникулам. Время от
времени мы узнавали, что тяжба "Джарндисы против Джарндисов" назначена к
слушанию или отложена, должна рассматриваться или пересматриваться, так что
она то появлялась на сцене, то исчезала. Ричард жил теперь у одного
профессора в Лондоне и уже не мог бывать у нас так часто, как раньше; опекун
был по-прежнему сдержан; и так вот и проходило время, пока патент не был
выдан и Ричард не получил приказа явиться в свой полк, стоявший в Ирландии.
Он сломя голову примчался к нам как-то вечером с этой новостью и долго
беседовал с опекуном. Примерно через час опекун заглянул в комнату, где
сидели мы с Адой, и позвал нас: "Подите-ка сюда, девочки!" Мы вошли и
увидели, что Ричард, который только что был в прекрасном расположении духа,
сейчас стоит, прислонившись к камину, чем-то недовольный и сердитый.
- Я хочу сказать вам, Ада, - начал мистер Джарндис, - что мы с Риком
несколько разошлись во взглядах. Ну, ну, Рик, не хмурьтесь!
- Вы ко мне слишком жестоки, сэр, - проговорил Ричард. - И мне это
больно, особенно потому, что во всех прочих отношениях вы всегда были так
снисходительны и сделали мне столько добра, что я ввек за него не отплачу.
Без вас я никогда бы не мог найти правильный путь, сэр.
- Ладно, ладно! - сказал мистер Джарндис. - Но я хочу, чтобы вы стали
на еще более правильный путь. Я хочу, чтобы вы нашли правильный путь в самом
себе.
- Надеюсь, вы извините меня, сэр, - возразил Ричард с жаром, но
все-таки почтительно, - если я скажу, что считаю себя наилучшим судьей во
всем, что касается меня самого.
- Надеюсь, вы извините меня, дорогой Рик, - ласково проговорил опекун
веселым и добродушным тоном, - если я скажу, что для вас это вполне
естественно; но я иного мнения. Я обязан исполнить свой долг, Рик, а не то
вы перестанете меня уважать, когда остынете; я же хотел бы, чтобы вы всегда
меня уважали - и когда вы в пылу и когда остываете.
Ада так побледнела, что опекун заставил ее сесть в свое кресло - то, в
котором он обычно читал, - и сам сел рядом с нею.
- Пустяки, дорогая моя, все это пустяки, - сказал он. - Просто у нас с
Ричардом произошла размолвка, какие бывают и у близких друзей, и мы должны
сказать об этом вам, потому что именно вы послужили ее причиной. Ну вот, вас
уже пугает то, что вам придется услышать.
- Вовсе нет, кузен Джон, - возразила Ада с улыбкой, - если, конечно,
это исходит от вас.
- Благодарю вас, дорогая. Уделите мне минутку внимания, выслушайте меня
спокойно и в это время не смотрите на Ричарда. И вы тоже, Хозяюшка. Дорогая
моя девочка, - продолжал он, прикрыв ладонью руку Ады, лежавшую на
подлокотнике кресла, - вы помните, о чем говорили мы четверо, когда наша
Хлопотунья рассказала мне об одной маленькой любовной истории?
- Ричард и я, мы никогда не забудем, как добры вы были к нам в тот
день, кузен Джон.
- Я никогда не забуду этого, - подтвердил Ричард.
- И я не забуду, - повторила Ада.
- Тем легче мне сейчас высказать то, что я должен сказать, и тем легче
нам столковаться, - отозвался опекун, лицо которого как бы излучало всю
нежность и благородство его сердца. - Ада, пташка моя, вам следует знать,
что теперь Ричард избрал себе специальность в последний раз. Все деньги,
какие у него еще остались, уйдут на экипировку. Он растратил свое состояние
и отныне привязан к дереву, которое посадил сам.
- Я действительно растратил свое теперешнее состояние, что, впрочем,
меня ничуть не огорчает. Но то, что у меня осталось, сэр, - сказал Ричард, -
это далеко не все, что я имею.
- Рик, Рик! - в ужасе воскликнул опекун изменившимся голосом и взмахнул
руками, словно собираясь зажать себе уши. - Ради бога, не возлагайте никаких
надежд и ожиданий на это родовое проклятие! Что бы вы ни делали в жизни, не
бросайте и мимолетного взгляда на тот страшный призрак, который преследует
нас уже столько лет. Лучше брать в долг, лучше просить подаяние, лучше
умереть!
Все мы были потрясены страстностью, с какой он произнес эти слова.
Ричард закусил губу и, затаив дыхание, смотрел на меня так, словно понимал,
как важно для него предостережение опекуна, и знал, что я тоже это понимаю.
- Милая моя Ада, - сказал мистер Джарндис, успокоившись, - свой совет я
высказал слишком резко; но ведь я живу в Холодном доме, и чего только я в
нем не перевидал! Впрочем, об этом ни слова больше. Все средства, какими
Ричард располагал, чтобы начать свой жизненный путь, теперь поставлены на
карту. Я советую ему и вам, ради его же блага и ради вашего, решить перед
разлукой, что вы ничем друг с другом не связаны. Пойду дальше. Буду говорить
напрямик с вами обоими. Вы ничего не хотели скрывать от меня; и я тоже хочу
говорить с вами откровенно. Я прошу вас считать, что пока вас больше не
связывают никакие узы, кроме родственных.
- Лучше сразу сказать, сэр, - возразил Ричард, - что вы совершенно
лишили меня своего доверия и советуете Аде поступить так же.
- Лучше не говорить этого, Рик, потому что это неправда.
- Вы считаете, что я плохо начал, сэр, - упирался Ричард. - Да, начал я
плохо.
- О том, как вам, по-моему, надо было начать и как продолжать, я
говорил, когда мы в последний раз беседовали с вами, - сказал мистер
Джарндис сердечным и ободряющим тоном. - Пока что вы ничего не начали, но
всему свое время, и ваше еще не упущено... вернее, оно наступило теперь. Так
начните же как следует! Вы оба еще очень молоды, милые мои, и вы в родстве
друг с другом, но пока вы только родственники. Если же вас свяжут и более
крепкие узы, то лишь тогда, Рик, когда вы для этого поработаете, не раньше.
- Вы ко мне слишком жестоки, сэр, - сказал Ричард, - не ждал я от вас
такой жестокости.
- Милый мой мальчик, я еще более жесток к самому себе, когда огорчаю
вас, - возразил мистер Джарндис. - Ваше лекарство в ваших руках. Ада, Рику
будет лучше, если он вновь сделается свободным, если его перестанет
связывать ваша ранняя помолвка. Рик, для Ады это будет лучше, гораздо лучше,
- в этом ваш долг перед нею. Ну, решайтесь! Пусть каждый из вас поступит
так, чтобы не ему самому, а другому было лучше.
- Но почему же это лучше, сэр? - мгновенно откликнулся Ричард. - Когда
мы открылись вам, вы не считали, что "так лучше". Тогда вы говорили другое.
- С тех пор я узнал кое-что новое. Я не обвиняю вас, Рик, но с тех пор
я узнал кое-что новое.
- Очевидно, насчет меня, сэр?
- Что ж, пожалуй; вернее, насчет вас обоих, - ласково ответил мистер
Джарндис. - Для вас еще не настала пора взаимных обещаний. Все это пока
преждевременно, и я не имею права дать согласие на вашу помолвку. Решайтесь
же, мои юные друзья, решайтесь и начинайте сызнова! Что было, то прошло, и
для вас открылась новая страница - вот и пишите на ней историю своей жизни.
Ричард бросил на Аду встревоженный взгляд, но ничего не сказал.
- Я до сих пор избегал говорить об этом с вами обоими и с Эстер, -
продолжал мистер Джарндис, - потому что хотел, чтобы все мы потолковали
вместе, вполне откровенно и на равных началах. Теперь же я от всего сердца
советую вам, теперь я настоятельно прошу вас вернуться к тем отношениям, в
каких вы были, когда приехали сюда. Предоставьте времени, верности и
постоянству соединить вас вновь. Если вы поступите иначе, вы поступите плохо
и тем убедите меня, что и я плохо поступил, познакомив вас друг с другом.
Наступило долгое молчание.
- Кузен Ричард, - проговорила, наконец, Ада, с нежностью подняв на него
свои голубые глаза, - после того, что сказал кузен Джон, выбора нам не
осталось. Не беспокойтесь обо мне, ведь вы оставляете меня на его попечении
и знаете, что лучшей жизни я не желаю; да и не пожелаю никогда, если буду
руководствоваться его советами, - это вы тоже хорошо знаете. Я... я не
сомневаюсь, кузен Ричард, - продолжала Ада с легким смущением, - что я вам
очень дорога и... и вряд ли вы полюбите другую. Но прошу вас хорошенько
подумать об этом тоже - ведь я хочу, чтобы вам во всем улыбалось счастье.
Можете мне верить, кузен Ричард. Сама я не изменчива; но и не безрассудна и
никогда не стала бы вас осуждать. Ведь и просто родственникам бывает грустно
расставаться, и мне, право же, очень, очень грустно, Ричард, хоть я и знаю,
что все это нужно для вашего блага. Я всегда буду думать о вас с любовью и
часто говорить о вас с Эстер, и... и, может быть, вы иногда будете немножко
думать обо мне, кузен Ричард. А теперь, - сказала Ада, подойдя к Ричарду и
протянув ему дрожащую руку, - мы опять только родственники, Ричард... быть
может, навеки... и я всей душой желаю, чтобы моему милому кузену было
хорошо, куда бы ни занесла его судьба!
Я удивлялась, почему Ричард не может простить опекуну, что тот имеет о
нем точь-в-точь такое же мнение, какое сам Ричард - в недавнем разговоре со
мной - высказал о себе, и даже - в гораздо более сильных выражениях; но, как
ни странно, он действительно не мог этого простить. С большим огорчением
заметила я, что с этого часа он перестал быть таким непринужденным и
откровенным с мистером Джарндисом, каким был раньше. У него были все
основания относиться к опекуну по-прежнему, но этого не случилось, и -
всецело по вине Ричарда - между ними начало возникать отчуждение.
Но вскоре он так увлекся подготовкой к отъезду и закупкой
обмундирования, что позабыл обо всем на свете, даже о горе разлуки с Адой, -
она осталась в Хэртфордшире, а Ричард, мистер Джарндис и я отправились на
неделю в Лондон. Порой он внезапно вспоминал об Аде, заливаясь слезами, и
тогда признавался мне, что осыпает себя самыми тяжкими упреками. Но спустя
несколько минут снова начинал легкомысленно болтать о каких-то
неопределенных надеждах на богатство и вечное счастье с Адой и приходил в
самое веселое расположение духа.
Это было очень хлопотливое время, и я целыми днями бегала с Ричардом по
магазинам, покупая разные необходимые ему вещи. Я уж не говорю о тех вещах,
которые он накупил бы сам, будь ему предоставлена эта возможность. Со мной
он был вполне откровенен и зачастую так разумно и с таким чувством говорил о
своих ошибках и своих твердых намерениях и так широко распространялся на
тему о том, какой поддержкой служат для него наши беседы, что мне никогда не
надоедало разговаривать с ним.
Всю эту неделю к нам часто приходил один отставной солдат
кавалерийского полка, обучавший Ричарда фехтованию. Это был красивый,
грубовато-добродушный мужчина, с открытым лицом и непринужденным обращением,
вот уже несколько месяцев занимавшийся с Ричардом. Я так много слышала о нем
не только от Ричарда, но и от опекуна, что как-то раз утром, после завтрака,
когда солдат пришел, я нарочно уселась со своим рукодельем в гостиной.
- Добро
...Закладка в соц.сетях
