Жанр: Драма
Жизнь и приключения Мартина Чезлвита
...лу необходимости, да и то лишь на самое короткое время. Теперь
они были одни. Спускались сумерки, и назначенное время подходило все ближе.
Джонас расхаживал взад и вперед по комнате. Старик сидел в своем привычном
уголке.
Всякий пустяк становился для убийцы источником тревоги, и на этот раз
его беспокоило отсутствие жены, которая ушла из дому еще днем и до сих пор
не вернулась. Не привязанность к ней была тому причиной: он опасался, как бы
ее не задержали по дороге и не принудили сказать что-нибудь такое, что
изобличит его, когда вести об этом дойдут до Лондона. Почем знать, она, быть
может, стучалась к нему в дверь, когда его не было, и догадалась о его
замысле. Черт бы взял эту дуру с ее постной рожей, с нее станет шляться взад
и вперед по всему дому! Где она сейчас?
- Она пошла к своему доброму другу, миссис Тоджерс, - ответил старик,
когда он задал ему этот вопрос, злобно выбранившись.
Ну да, так и есть! Вечно таскается потихоньку к этой старухе. Ему-то
она не друг. Почем знать, какую дьявольскую штуку они там высидят вместе?
Пускай немедленно приведут ее домой.
Старик, тихонько бормоча что-то, поднялся с места, словно собираясь
идти сам; но Джонас с нетерпеливой бранью толкнул его обратно в кресло и
кликнул служанку. Отослав ее с этим поручением, он опять стал расхаживать
взад и вперед и не останавливался до тех пор, пока она не вернулась, что
произошло довольно скоро - дорога была недальняя, да и девушка очень
торопилась.
- Ну, так где же она? Вернулась?
- Нет; она вот уже три часа как ушла оттуда.
- Ушла оттуда! Одна?
Посланница не спросила, думая, что это само собой разумеется.
- Этакая дура, черт бы вас побрал! Принесите свечи!
Не успела она выйти из комнаты, как старый конторщик, который
необычайно внимательно следил за Джонасом с тех пор, как тот спросил про
жену, неожиданно напал на него.
- Оставьте ее! - кричал старик. - Слышите! Отдайте ее мне! Скажите мне,
что вы с ней сделали? Сейчас же! На этот счет я ничего не обещал. Скажите
мне, что вы с ней сделали?
Он схватил Джонаса за шиворот, вцепился в него - и очень крепко.
- Вы не уйдете от меня! - кричал старик. - У меня хватит сил позвать
соседей, и я их позову, если вы ее не отдадите. Оставьте ее!
Застигнутый врасплох Джонас так растерялся, что у него недостало духу
разжать руки старика, и он стоял, глядя на него, в потемках, не смея
шевельнуть и пальцем. Единственное, на что он отважился, - это спросить
Чаффи, что с ним такое.
- Я хочу знать, что вы с ней сделали! - настаивал Чаффи. - Вы ответите
за каждый волосок на ее голове. Бедняжка! Где она?
- Что с вами, полоумный вы старик! - дрожащими губами выговорил Джонас.
- Или вы рехнулись?
- Можно было рехнуться от всего, что я видел в этом доме! - воскликнул
Чаффи. - Где мой старый хозяин? Где его единственный сын, которого я качал
на коленях ребенком? Где она, та, что была последней? Та, что таяла на моих
глазах день за днем и плакала во мраке ночи? Она была последней, последним
моим другом! Помоги мне, господи, она была последним моим утешением!
Видя, что слезы катятся по его лицу, Джонас набрался храбрости: он
оторвал от себя его руки и отшвырнул его, прежде чем ответить.
- Вы слышали, что я спрашивал про нее! Вы видели, что я посылал за ней!
Как же я могу отдать вам то, чего у меня нет, вы, идиот? Ей-богу, я бы с
радостью отдал ее вам, если б мог, отличная бы вышла парочка!
- Если с ней что-нибудь случилось, - вскричал Чаффи, - берегитесь! Я
стар и выжил из ума, но иногда память возвращается ко мне, и если с ней
что-нибудь случилось...
- Подите вы к черту, - прервал его Джонас, не повышая голоса, - что с
ней могло случиться, по-вашему? Я, так же как и вы, не знаю, куда она
девалась, а хотел бы знать. Подождите, пока она вернется домой, тогда
увидите: теперь она скоро должна прийти. Довольно с вас этого?
- Берегитесь! - воскликнул старик. - За каждый волосок на ее голове, за
каждый волосок вы ответите мне! Я этого не потерплю. Я... я слишком долго
терпел, Джонас. Я молчу, но... но... но могу и заговорить. Я... я... я могу
и заговорить, - заикаясь, бормотал старик, с трудом волоча ноги к креслу и
обратив на Джонаса угрожающий, хотя и потухший взгляд.
"Ты можешь заговорить, вот как? - подумал Джонас. - Ну-ну, так мы
заткнем тебе глотку. Хорошо еще, что я узнал об этом вовремя. Лучше
предупредить болезнь, чем лечить ее".
Он то пробовал запугать Чаффи, то старался его задобрить и в то же
время так боялся старика, что крупные капли пота выступили у него на лбу и
стояли не просыхая. Необычный для него тон и беспокойные движения достаточно
ясно показывали, что он боится, но особенно это видно было по его лицу
теперь, когда внесли свечи, и он зашагал по комнате, то и дело поглядывая на
Чаффи.
Он остановился у окна в раздумье. Лавка напротив была освещена, и
торговец с покупателем склонились над стойкой, читая какое-то печатное
объявление. Это зрелище мгновенно вернуло его к мысли, о которой он на время
позабыл: "Слушайте! Вы знаете про это? Уже нашли? И подозревают меня?"
Чей-то стук в дверь.
- Что такое?
- Приятный вечер, - произнес голос миссис Гэмп, - хотя и жарко, но чего
же другого ожидать, мистер Чезлвит, господь с вами, когда огурцы по два
пенса за тройку. Как чувствует себя нынче мистер Чаффи, сэр?
Говоря это, миссис Гэмп держалась что-то уж очень близко к дверям и
приседала чаше обыкновенного. Казалось, она чувствовала себя далеко не так
свободно, как всегда.
- Отведите старика в его комнату, - сказал Джонас ей на ухо, подойдя к
ней поближе. - Он заговаривается нынче вечером, совсем рехнулся. Не говорите
при нем ничего, а потом опять приходите сюда.
- Ах он, мой голубчик! - воскликнула миссис Гэмп необыкновенно ласково.
- Весь дрожит!
- Как же ему не дрожать, - заметил Джонас, - после такого буйного
припадка. Ведите его наверх. Миссис Гэмп помогла старику подняться на ноги.
- Вот так, дорогой мой старичок! - приговаривала миссис Гэмп голосом,
который был в одно и то же время и успокоительным и ободряющим. - Вот так,
миленький мой мистер Чаффи! Ну пойдем, пойдем в вашу комнатку, сударь, вы
там полежите немножко на постельке, а то ведь вы весь трясетесь, будто ваши
драгоценные косточки ходят на пружинах. Вот так, мой хороший! Пойдем вместе
с Сарой.
- Она вернулась домой? - спросил старик.
- Она сию минуту вернется, - отвечала миссис Гэмп. - Идемте с Сарой,
мистер Чаффи. Идемте со своей родной Сарой!
Добрая женщина не имела в виду никого в особенности; обещая скорое
возвращение той особы, о которой беспокоился мистер Чаффи, она сболтнула это
для того, чтобы успокоить старика. Однако ее слова оказали свое действие, он
позволил себя увести, и оба они ушли из комнаты вместе.
Джонас опять подошел к окну. В лавке напротив все еще читали печатное
объявление, и теперь вместе с теми двумя читал кто-то третий. Что это могло
быть, отчего они так заинтересовались?
Они о чем-то заспорили или начали обсуждать что-то, так как все разом
подняли голову от бумаги, и один из троих, который заглядывал через плечо
другому, отступил назад, объясняя или показывая что-то жестом.
О, ужас! Как это похоже на тот удар, что он нанес в лесу!
Он отпрянул от окна, словно удар нанесли ему самому. Шатаясь, опустился
он в кресло, думая о перемене в миссис Гэмп, которая выражалась в
новоявленной нежности к ее пациенту. Неужели это оттого, что нашли? Оттого,
что она уже знает? Оттого, что она подозревает его?
- Мистера Чаффи я уложила, - сказала миссис Гэмп, возвратившись, -
может, и польза ему от этого будет, мистер Чезлвит; вреда не будет, а польза
может быть, не беспокойтесь!
- Сядьте, - хрипло сказал Джонас, - и давайте покончим с этим делом.
Где другая женщина?
- Другая особа теперь с ним, - отвечала она.
- Ну и правильно, - сказал Джонас. - Его нельзя оставлять одного. Ведь
он на меня набросился нынче - вцепился вот сюда, в воротник - прямо как
бешеная собака. Хоть он и старый и сил у него нет в обыкновение время, а тут
я его еле оторвал. Вы... Тс-с! Нет, нет, ничего... Вы говорили мне, как
зовут другую женщину? Я позабыл.
- Я упоминала Бетси Приг, - сказала миссис Гэмп.
- На нее ведь можно положиться?
- Никак нельзя! - сказала миссис Гэмп. - Да я ее и не привела, мистер
Чезлвит. Я привела другую, вот эта уж действительно подходящая во всех
отношениях.
- Как ее зовут? - спросил Джонас.
Миссис Гэмп посмотрела на него довольно странным взглядом, ничего не
отвечая, хотя, по-видимому, поняла вопрос.
- Как ее фамилия? - повторил Джонас.
- Ее фамилия, - сказала миссис Гэмп, - Гаррис.
Удивительное дело, каких усилий стоило миссис Гэмп выговорить фамилию,
которая в другое время не сходила у нее с языка. Она раза три или четыре
раскрывала рот, прежде чем ей удалось произнести ее; а после того как
выговорила, прижала руку к груди и закатила глаза, словно собиралась упасть
в обморок. Но, зная, что она подвержена целому легиону всяких болезней, при
которых время от времени требуется глоточек спиртного дли поддержания ее
жизни и которые проявляются с особенной силой, когда этого лекарства нет под
руками, Джонас подумал только, что у страдалицы, должно быть, как раз такой
приступ.
- Ну, - сказал он торопливо, чувствуя, что совершенно неспособен
сосредоточить свое рассеянное внимание на этом предмете, - так вы с ней
вдвоем беретесь ходить за ним?
Миссис Гэмп ответила утвердительно и еле-еле выговорила обычную свою
фразу: "По очереди: одна дежурит, другая свободна". Но она говорила таким
дрожащим голосом, что сочла необходимым прибавить: "Нервы у меня нынче
что-то так разошлись, никакими словами не описать!"
Джонас вдруг насторожился, прислушиваясь; затем поспешно сказал:
- Из-за условий мы с вами не поссоримся. Пускай будут такие же, как
раньше. Держите его взаперти и не давайте ему болтать. Его надо приструнить.
Нынче вечером он забрал себе в голову, что моя жена умерла, и набросился на
меня, как будто я ее убил. Это бывает с полоумными, вообразят себе эдакое
про самых своих близких, верно?
Миссис Гэмп выразила согласие коротким стоном.
- Так держите его под замком, а не то он мне наделает бед во время
такого припадка. И не верьте ни единому его слову, потому что он всего
больше завирается в такое время, когда кажется всего разумнее. Но это вы уже
знаете. Позовите ко мне другую.
- Другую особу, сэр? - спросила миссис Гэмп.
- Да! Ступайте к нему и пришлите другую. Скорей! Мне некогда.
Миссис Гэмп попятилась шага на два, на три к порогу и остановилась там.
- Значит, вы желаете, мистер Чезлвит, - произнесла она дрожащим
голосом, похожим на хриплое карканье, - видеть другую особу, да?
Но страшная перемена в Джонасе без слов сказала ей, что он уже увидел
другую особу. Прежде чем она успела оглянуться на дверь, ее отстранила рука
старого Мартина, а вместе с ним вошли Чаффи и Джон Уэстлок.
- Не выпускайте никого из дома, - сказал Мартин. - Этот человек - сын
моего брата, воспитанный во зле и обреченный злу. Если он только тронется с
места или повысит голос, откройте окно и зовите на помощь!
- Кто вам дал право распоряжаться в этом доме? - едва слышно спросил
Джонас.
- Это право дало мне ваше преступление. Войдите сюда!
Неудержимое восклицание сорвалось с губ Джонаса, когда Льюсом вошел в
комнату. Это был не стон, не вопль, не какое-нибудь слово, но звук, какого
еще не доводилось слышать присутствующим; он выражал все происходившее в
преступной душе Джонаса с почти нечеловеческой силой.
И ради этого он совершил убийство! Ради этого обрек себя на опасности,
душевные муки, бесчисленные страхи! Он спрятал свою тайну в лесу, вдавил,
втоптал ее в окровавленную землю; а она появилась тут, нежданно-негаданно,
за много миль от того места, известная многим, разглашенная устами старика,
к которому, словно чудом, вернулись крепость и сила, чтобы эта тайна могла
поднять голос против Джонаса!
Он положил руку на спинку стула и обвел всех взглядом. Напрасно
старался он глядеть презрительно или с обычной своей дерзостью. Он упал бы,
если б не держался за стул, но все же он не сдавался.
- Я знаю этого молодца, - сказал он, переводя дыхание на каждом слове и
указывая дрожащим пальцем на Льюсома. - Таких вралей свет не создавал. Что
он там еще придумал? Ха-ха! Да и вы тоже хороши! Ведь этот мой дядюшка впал
в детство, хуже чем мой отец в старости, хуже чем вот этот самый Чаффи. За
каким чертом вы вломились ко мне, - прибавил он, злобно глядя на Джона
Уэстлока и Марка Тэпли (который вошел в комнату вместе с Льюсомом), - для
чего вы сюда притащились и привели с собой этих двух идиотов и мошенников?
Эй, вы! Откройте дверь! Гоните чужих вон!
- Вот что я вам скажу, - объявил мистер Тэпли, выступая вперед, - если
бы только не ваша фамилия, я бы сам вас поволок по улицам, один, без
помощников, да! Так бы и сделал! И не старайтесь глядеть на меня так, словно
съесть хотите. Ничего у вас не выйдет! А теперь продолжайте, сэр, -
обратился он к старому Мартину. - Поставьте этого изверга на колени! Если
ему хочется шума, пожалуйста: я подниму такой крик, что сбежится полгорода;
и это так же верно, как то, что он весь дрожит с головы до пяток.
Продолжайте, сэр! Пусть только сунется ко мне, увидит тогда, умею я держать
слово или нет.
После этой тирады Марк скрестил руки и уселся на подоконнике, выражая
своей позой полную готовность ко всему решительно; по-видимому, он нисколько
не задумался бы сам выпрыгнуть в окошко или вышвырнуть в него Джонаса,
стоило только намекнуть, что это желательно собравшимся.
Старый Мартин повернулся к Льюсому.
- Тот ли это человек, - спросил он, простирая руку к Джонасу, - или
нет?
- Вам достаточно взглянуть на него, чтобы убедиться в этом и в
правдивости моих слов, - ответил тот. - Он мой свидетель.
- Ах, брат! - воскликнул старый Мартин, сжимая руки и возводя глаза к
небу. - Ах, брат, брат! Разве для того мы полжизни чуждались друг друга,
чтобы ты породил такого негодяя, а я обратил жизнь в пустыню, иссушив все
цветы вокруг себя? И неужели к этому свелся весь смысл твоей и моей жизни,
что ты растил, воспитывал, обучал и берег негодяя и заботился о нем; а я
стал орудием его казни, когда уже ничто не может вернуть упущенного?
С этими словами он опустился в кресло и, отвернувшись в сторону, умолк
на минуту. Потом продолжал с новой силой:
- Но наши заблуждения дали всходы, и пагубная жатва должна быть
вытоптана. Пока еще не поздно. Вы на очной ставке с этим человеком, с этим
извергом, не для того, чтобы щадить его, но чтобы поступить с ним по
справедливости. Выслушайте, не поддавайтесь, стойте на своем, делайте, что
хотите - мое решение останется неизменным. Что ж, приступим! А вы, -
обратился он к Чаффи, - расскажите, что знаете, из любви к вашему старому
другу, добрый человек!
- Я молчал из любви к нему! - воскликнул старик. - Он так просил меня.
На смертном одре он заставил меня обещать ему это. Я бы никогда не
рассказал, если б вы без меня не узнали так много. Ведь я все думал об этом
с тех самых пор - не мог не думать; иной раз мне все это представлялось как
во сне, только днем, а не ночью. Разве бывают такие сны? - спросил Чаффи,
тревожно глядя в лицо старому Мартину.
Тот сказал ему что-то ободряющее, и Чаффи, внимательно прислушивавшийся
к его голосу, улыбнулся.
- Да, да! - воскликнул он. - Вот и он так же говорил со мной. Мы с ним
вместе учились в школе. Я не мог пойти против его сына, - против его
единственного сына, мистер Чезлвит!
- Жаль, что не вы были его сыном! - воскликнул Мартин.
- Вы говорите так похоже на моего доброго старого хозяина, - отозвался
старик с детской радостью, - что мне кажется, будто я его слышу. Я слышу вас
почти так же хорошо, как, бывало, слышал его. Я будто опять молодею. Он ни
разу не сказал мне недоброго слова, и я всегда его понимал. И всегда его
видел, хоть глаза у меня стали слабы. Так, так! Он умер, да, умер. Он был
очень добр ко мне, мой дорогой старый хозяин!
Старик печально покачал головой, склонившись к руке его брата. В эту
минуту Марк, смотревший в окно, вышел из комнаты.
- Я не мог пойти против его единственного сына, - повторил Чаффи. - Он
не раз почти доводил меня до этого; вот и сегодня чуть не довел. А! -
вскрикнул старик, вдруг вспомнив, из-за чего это вышло. - Где же она? Она не
вернулась домой!
- Вы говорите про его жену? - спросил мистер Чезлвит.
- Да.
- Я увез ее отсюда. Она на моем попечении и пока не знает о том, что
происходит здесь. Она и без этого видела слишком много горя.
Джонас, услышав это, пал духом. Он понимал, что его преследуют по
пятам, и видел, что они решили погубить его. Пядь за пядью почва уходила у
него из-под ног; все теснее и теснее сжимался погибельный круг, угрожая
сомкнуться и раздавить его.
И тут он услышал голос своего сообщника, который, ничего не тая и ни о
чем не умалчивая, называл место и время и, воскрешая подробности события,
говорил ему в лицо всю правду, без гнева и возмущения. Ту правду, которой
ничто не могло скрыть, которая не захлебнулась в крови и не ушла под землю;
ту правду, чье страшное дыхание превращало дряхлых стариков в людей полных
силы и на чьих грозных крыльях примчался к нему и низринулся на него тот,
кого он считал чуть ли не на краю света.
Он пытался отрицать свою вину, но язык не слушался его. У него
мелькнула отчаянная мысль бежать, вырваться на улицу, однако ноги так же
плохо повиновались его воле, как и застывшее, неподвижное, окаменелое лицо.
И все это время голос продолжал обличать его. Словно у каждой капли крови в
том лесу был голос, чтобы глумиться над ним.
Когда он умолк, другой продолжал рассказ, но тут все услышали нечто
неожиданное: ибо старый конторщик, который следил за всем происходящим,
ломая руки, как если бы он знал всю правду и мог открыть ее миру, прервал
Льюсома такими словами:
- Нет, нет, нет! Вы ошибаетесь, ошибаетесь - все вы ошибаетесь! Имейте
терпение, правда известна только мне!
- Как это возможно, - возразил брат его старого хозяина, - после того
что мы слышали? Вы же только что сами сказали наверху, когда я сообщил вам,
в чем его обвиняют, что вы это знаете и что он убийца своего отца.
- Да, да! Он и есть убийца! - исступленно крикнул старик. - Но не так,
как вы полагаете, не так, как вы полагаете. Постойте! Дайте мне минутку
подумать. У меня все это тут, все тут! Это было гнусно, гнусно, жестоко,
бесчеловечно; но не так, как вы думаете. Стойте! Стойте!
Он схватился руками за голову, словно от боли или биения в висках, и
долго озирался по сторонам с растерянным и отсутствующим видом, пока глаза
его не остановились на Джонасе, и тогда в них засветилось разумное
выражение, словно он вдруг вспомнил о чем-то.
- Да! - крикнул старик Чаффи. - Да! Вот как это было. Теперь я все
помню. Перед смертью мой хозяин поднялся с постели, он, видно, хотел сказать
сыну, что прощает ему, и сошел вместе со мной в эту комнату. Но когда он
увидел его, своего единственного, любимого сына, язык у него отнялся. Он так
и не мог сказать ему, что знает, - и никто не понял его тогда, кроме меня.
Но я понял, я понял!
Старый Мартин глядел на него в изумлении, его спутники тоже. Миссис
Гэмп, которая ни слова еще не сказала, но держалась на две трети за дверью,
готовясь бежать, и на одну треть в комнате, готовясь поддержать победившую
сторону, выдвинулась немножко вперед и заметила, всхлипнув, что мистер Чаффи
"милый старичок".
- Он купил это зелье, - продолжал Чаффи, простирая руку к Джонасу, и
непривычный огонь заблистал в его глазах и осветил все лицо, - он купил это
зелье, как вы и слышали, и принес его домой. Он смешал яд - посмотрите,
какие у него глаза! - с вареньем в банке, точно так же, как смешивалось для
его отца лекарство от кашля, и убрал в ящик, вон в тот ящик в конторке, он
знает, про какой ящик я говорю! Там он и держал эту банку, под замком. Но у
него не хватило смелости или сердце у него смягчилось - боже мой! Надеюсь,
что смягчилось сердце! Ведь это был его единственный сын! - и он не поставил
яд на обычное место, откуда мой старый хозяин брал бы его по двадцать раз на
дню!
Старик весь дрожал от овладевшего им сильного волнения. Но с этим
светом, горевшим в его глазах, с простертой вперед рукой и с волосами,
вставшими дыбом, он словно вырос, на него словно снизошло вдохновение.
Джонас избегал смотреть на него и сидел, весь съежившись, на том самом
стуле, за спинку которого держался прежде. Казалось, эта грозная правда
заставила бы заговорить и немого...
- Теперь я помню все, все могу вам сказать! - воскликнул Чаффи. - Все
до последнего слова! Он убрал банку в тот ящик, как я уже говорил вам. Он
так часто туда заглядывал, и все тайком, что отец это заметил, и однажды,
когда Джонас ушел из дому, отпер ящик. Мы вместе отперли и нашли этУ смесь -
я и мистер Чезлвит. Он взял ее к себе и даже вида не подал, что огорчен, а
ночью подошел к моей кровати со слезами и сказал мне, что родной сын задумал
отравить его. "О! Чафф, милый мой Чафф! Я нынче ночью слышал голос, и этот
голос открыл мне, что от меня пошло это преступление. Оно началось, когда я
учил его больше всего в жизни ценить деньги, которые я ему оставлю; я
превратил ожидание наследства в дело всей его жизни!" Это были его слова -
да, его подлинные слова! Если он и бывал прижимист иногда, то ради своего
единственного сына. Он любил своего сына и всегда был добр ко мне!
Джонас слушал все внимательнее. Надежда закрадывалась в его сердце.
- "Ему не придется ждать моей смерти, Чафф", - вот что он сказал еще, -
продолжал старый конторщик, утирая глаза, - вот что он сказал еще, плача,
как малый ребенок.. "Ему не придется ждать моей смерти, Чафф. Он все получит
теперь же. Он женится, на ком захочет, Чафф, хотя бы мне это и было не по
сердцу; а мы с вами уедем и будем жить на самую малость. Я всегда его любил;
может, и он тогда меня полюбит. Ужасно, когда родное дитя жаждет твоей
смерти. Но я мог бы это предвидеть. Что посеешь, то и пожнешь. Он поверит,
что я принимаю лекарство; а когда я увижу, что он горюет, получив все, чего
хотел, я скажу ему, что догадался, и прошу его. Он воспитает своего сына
лучше, и сам, быть может, станет лучше, Чафф".
Бедный Чаффи умолк, опять вытирая глаза. Старый Мартин закрыл лицо
руками. Джонас прислушивался еще напряженней, и его грудь вздымалась, как
море во время прилива, - но от надежды, от растущей надежды.
- На следующий день мой дорогой хозяин сделал вид, - продолжал Чаффи, -
будто он случайно открыл ящик одним из ключей в связке (мы заказали такой
ключ и надели на кольцо) и будто бы очень удивился, найдя в нем новый запас
лекарства от кашля, но решил, что его поставили туда второпях, когда ящик
стоял открытым. Мы сожгли лекарство, но сын думал, что отец его принимает, -
он знает, что думал так. Однажды мистер Чезлвит, чтобы испытать сына,
собрался с духом и сказал, что у лекарства странный вкус; он сейчас же встал
и вышел из комнаты.
Джонас кашлянул сухим, коротким кашлем и, переменив позу на более
удобную, скрестил руки на груди; он ни на кого не глядел, хотя все они
теперь могли видеть его лицо.
- Мистер Чезлвит написал ее отцу, я хочу сказать, отцу той бедняжки,
которая стала его женой, - продолжал Чаффи, - и заставил его приехать, чтобы
ускорить свадьбу. Но от горя он немножко повредился в уме, как и я, а потом
у него надорвалось сердце. Он стал слабеть и очень изменился после той ночи,
когда приходил ко мне, и больше не мог смотреть людям в глаза. Прошло всего
несколько дней, но прежде десятки лет не могли так изменить его. "Пощади
его, Чафф! - сказал он перед смертью. - Пощади его, Чафф!" Я обещал ему. Я
пытался щадить его. Ведь это его единственный сын.
При воспоминании о последних минутах жизни его старого друга голос
бедного Чаффи, звучавший все слабее и слабее, совсем изменил ему. Сделав
движение рукой, словно желая сказать, что Энтони взял его за руку и так и
умер, он удалился в уголок, где обычно прятал свое горе, и замолчал.
Джонас был теперь в силах смотреть на собравшихся и смотрел злорадно.
- Ну, - сказал он после некоторого молчания, - вы довольны? Или у вас
имеются еще какие-нибудь интриги в запасе? Этот ваш Льюсом может выдумать
вам еще хоть десяток. Это все? Больше у вас ничего нет?
Старый Мартин пристально смотрел на него.
- То ли вы, чем казались у Пекснифа, или совсем другое, и к тому же еще
и шут гороховый, я не знаю и знать не хочу, - сказал Джонас, глядя в землю и
улыбаясь, - но вы мне не нужны. Вы здесь так часто бывали при жизни вашего
брата, так любили его (ведь вы с вашим любезным братцем только что не
колотили друг, друга,, ей-богу), оно и не удивительно, что вы так
привязались к дому; только дом-то в вас не нуждается, и чем скорей вы его
оставите, тем лучше, а то как бы вам не опоздать. А что касается моей жены,
старик, так отошлите ее домой немедленно, не то ей же будет хуже. Ха-ха! Вы
круто повернули дело! Но за это еще не повесят человека, что он держал у
себя для собственной надобности на пенни яда, который украли два старых
дурака, а потом разыграли целую комедию. Ха-ха! Видите: вон дверь!
Его п
...Закладка в соц.сетях
