Жанр: Драма
Встретимся у ральфа
...омплиментами, а
Рик помогал почувствовать себя особенной, уверенной, целомудренно-новой, будто только что
вынутый из упаковки подарок.
Шиобан искренне казалось, что Рик - ангел. Они оба ангелы.
Когда-нибудь... позже... в один прекрасный день она расскажет об этом Карлу.
Глава двадцать седьмая
"Ивнинг стандард", 27 февраля 1997 года.
ВТОРОЕ РОЖДЕНИЕ ЗВЕЗДЫ
В нынешнем несерьезном, вздорном мире, где мода, слава, фавор так мимолетны
и зависимы от капризов прессы и суждений самозваных экспертов (причислю и себя к
этому сомнительному братству), особенно приятно появление таланта столь
очевидного, столь блестящего, столь бесспорно мощного, что он способен устоять
против оравы злобствующих писак. Я смиренно склоняю голову.
Имя на приглашении было смутно знакомо. Ральф Маклири. Обладатели
феноменальной памяти, возможно, вспомнили бы художника, но я, каюсь, не смог.
Пресс-релиз освежил мою память. Ну разумеется! Ральф Маклири, звезда
Королевского колледжа восемьдесят шестого года, которого я лично, в этой самой
колонке, восторженно и до неприличия сентиментально описывал как "юношу,
связанного с холстами инцестом; юношу, в нежном двадцатилетнем возрасте
создавшего работы такой эпохальной значимости и несомненной зрелости, что
определение "гений" само просится с пера". В то время я не был одинок. Всю прессу
захлестнула волна восторженной истерии.
Самих полотен Маклири я так и не вспомнил - ни одного штриха или оттенка
цвета; расшатанная, стареющая память стерла все детали, освобождая место для
многоводного потока новорожденных художников, от которых давно устал мой
пресыщенный взгляд, что, однако, не избавляет меня от обязанности ежедневно
подбирать слова для их оценки.
Я стар и, признаюсь, непостоянен, новая прекрасная картина завораживает меня,
заслоняя все прежде виденные. Но словно брошенная ради молоденькой прелестницы
жена, через десяток лет представшая перед изменником мужем в новом облике -
стройная, счастливая, уверенная, сияющая внутренним светом, Ральф Маклири возник
из небытия, чтобы пристыдить нас всех. Его работы, выставленные в галерее в
Ноттинг-Хилл, принадлежащей его давнишнему другу и спонсору Филипу
Довиньону, служат напоминанием о том, что искусство не может и никогда не станет
жертвой причуд и слабостей иных, куда более поверхностных сфер - моды,
кинематографа или поп-музыки; о том, что истинному гению по силам выжить, а в
случае Маклири - и расцвести без назойливого внимания со стороны Флит-стрит.
Выставка в галерее "Довиньон" - первая за довольно долгий период, и моих
старческих сил едва хватает, чтобы удержаться от строк в выспреннем штиле
десятилетней давности.
Маклири-художник необыкновенно возмужал; юношеский анархизм стиля
сменился мягким, едва ли не романтичным реализмом целой серии портретов
головокружительной красоты и убийственной выразительности. Если в предыдущей
жизни Маклири и страдал от затянувшегося отрочества, то Маклири наших дней -
личность зрелая, отдавшая предпочтение глаженым рубашкам и пристойной стрижке.
Что не может не радовать. В грустные времена, когда унитазы, шоколадные
батончики и увечные твари на холстах выдаются за искусство, подлинная услада для
старика - выставка картин, так традиционно и прекрасно повествующих о вечных
истинах: любви, счастье, свете и мраке. Я умолкаю...
У Ральфа болела спина, ныли плечи, а пальцы распухли, словно внезапно пораженные
артритом. Из носа текло, горло саднило, в гланды будто с десяток рыболовных крючков
воткнулось. Одежда болталась на исхудавшем теле, глаза в черных кругах запали, месяца два не
стриженные волосы свалялись в жирные, с примесью пыли и краски, космы.
Жуткий вид, и состояние не лучше. Плевать. Человек в творческом угаре. С самого
Рождества он не спал как следует, не ел горячего, не встречался с друзьями, не смотрел
телевизор, не заходил в магазины, не занимался сексом, не принимал душ, не читал газет, не
валялся на диване. Ни-че-го. Девять недель подряд он только и делал, что писал и курил. Писал
и курил. Писал и курил.
Существовал на китайской лапше, резиновых сандвичах и разогретых в микроволновке
гамбургерах из забегаловки, что за углом Кэйбл-стрит. Общественная жизнь сводилась к
случайным перекурам с охранником Мюрреем.
Постелью служил большой вонючий кусок поролона под мятой простыней, а подушкой -
несколько сложенных футболок. Из всех развлечений - заляпанный краской радиоприемник.
Кисти, краски, холсты и сигареты заменяли все остальное.
Неполноценная жизнь, неуютная. Холодная, темная, одинокая и нездоровая. Ночами
Ральф подолгу лежал без сна, вслушиваясь в завывание ветра за окном, крысиную суету за
дверью и незатиха-ющий гул Кэйбл-стрит. Поднимался в пять, совершал прогулку по коридору
до туалета и брался за кисть, бежал к закусочной чего-нибудь перехватить, снова писал, писал,
писал, ложился в полночь, или в час ночи, или в два, вставал в пять - и вновь все по кругу.
Идеи буквально перли из него. После стольких лет безделья он создавал холсты один за
другим и не мог остановиться. Связался с Филипом, тот заглянул на третьей неделе его
затворничества, увидел уже готовые работы, тут же выписал чек на пятьсот фунтов, который
Ральф немедленно обналичил и потратил на холсты и краски.
С каждым днем росло количество выставленных вдоль стен полотен. Двадцать одна
картина - портреты и натюрморты, большие и не очень, - двадцать одна картина за
шестьдесят четыре дня. Рекорд. Филип сказал, что в жизни о такой скорострельности не
слышал.
Единственное, в чем Ральф не признался Филипу, чтобы не нарваться на насмешку, так
это в источнике своего вдохновения - диджее по имени Карл Каспаров.
"Радио Лондона" Ральф включил случайно: коммерческие каналы с их навязчивой
рекламой и скудоумными диджеями он предпочитал не слушать. Но в тот день что-то
привлекло его внимание в тоскливом голосе с мягким ирландским выговором, а когда он понял,
что парень говорит об утраченной любви, то стал слушать. Несколько дней спустя, увидев
портрет в какой-то желтой газетенке на заправке, Ральф сложил два и два и понял, кто такой
этот диджей. Они ведь соседи. Это тот самый парень, что живет этажом выше в доме на
Альманак-роуд, чудак с чубом, бачками, спаниелем и толстой подружкой. Тысячу раз с ним
здоровался, а до знакомства дело не дошло...
Теперь Ральф, как и весь Лондон, слушал "Час пик" каждый день, хотя бы для того, чтобы
убедиться, что с Карлом все в порядке, узнать, как поживает злосчастный сукин сын.
Постепенно он понял, что страдания Карла подливают масла в огонь его собственных,
подстегивают и вдохновляют. Ральфу, отрезанному от мира, реальности и причины своей
тоски, понадобился такой же бедолага, чтобы напомнить, почему он, собственно, заперся в
четырех стенах студии. "Час пик" Карла Каспарова стал пиком дневной деятельности Ральфа,
"Час пик" давал шанс чувствам вынырнуть из нынешнего постоянного отупения, а самому
Ральфу - вновь ощутить себя человеком. Есть за что сказать Карлу спасибо. По сути
совершенно незнакомый парень превратился в доброго друга. Старого доброго друга. Вот
выберусь отсюда, пообещал себе Ральф, - поставлю Карлу Каспарову выпивку. И не одну.
Привалившись ноющей спиной к стене и поджав колени к груди, Ральф курил
"Мальборо" и следил за белесыми облачками дыма. Свершилось. При всем желании он не
сделает больше ни одного мазка. Работа закончена, ему есть чем гордиться. Он обвел взглядом
студию и медленно, облегченно выдохнул. А потом сердце сжалось от тоски.
Господи, как плохо без Джемм. До чего же он соскучился.
После катастрофического ужина в Бэйсуотере Ральф протянул на Альманак-роуд еще двое
суток - двое суток затворничества в своей спальне, попыток избежать Джемм, попыток
избежать Смита, борьбы с адским желанием наброситься на Джемм, как следует тряхнуть за
шиворот и выдать всю правду о Смите. На третьи сутки он понял, что должен уйти. Джемм его
игнорировала, атмосфера в доме угнетала все больше. Когда до него дошло, что так
продолжаться не может, Ральф сложил сумку, переселился в студию, начал писать и с тех пор
не останавливался. Праздники он провел у холста, правда предварительно позвонив Смиту,
чтобы предупредить, что вернется неизвестно когда, и родителям, чтобы пожелать счастливого
Рождества и Нового года. С тех пор он ни с кем не общался, кроме Филипа.
И вот все закончилось. Пора возвращаться к нормальной жизни. Да и о вечеринке надо
подумать. В четверг придется общаться с прессой, зато уж пятница - только его день.
- Пригласи всех, кого хочешь, - посоветовал Филип, - родителей, друзей, подружек,
хоть троюродного дядюшку. Закажи выпивку, закуску и музыку, развлекись по полной, ты
заслужил. И ради всего святого - сходи в парикмахерскую. Смотреть жутко!
У Ральфа созрел план. Сейчас он вернется на Альманак-роуд. Примет ванну, заранее
купит в "Калленс" жареного цыпленка, приготовит пюре, подливку и пообедает за столом, с
ножом и салфеткой! От одной мысли слюни текут. Потом откопает записную книжку,
состряпает на своем "Макинтоше" приглашение, распечатает несколько дюжин, купит на почте
марки и разошлет приглашения всем-всем друзьям. Одно отложит для Джемм, еще одно - для
Смита.
Затем он поднимется на верхний этаж. По дороге сунет приглашение в почтовый ящик
Карла Каспарова - это самое меньшее, чем он может отблагодарить парня за его бесценную,
хотя и неосознанную помощь.
На последней площадке постучится в дверь к красотке Шери, согласится выпить чашку
чая - если предложат - и попросит об одолжении. Девица будет озадачена, но уж он
постарается объяснить ей все в деталях, и, надо надеяться, она согласится. Он допьет чай, от
души поблагодарит, пожмет руку или, пожалуй, даже поцелует в щечку и раскланяется.
После чего, наконец, вернется к себе в спальню, стащит ботинки, разденется до трусов,
откинет свое мягкое, теплое одеяло и нырнет в постель. О-о-о... блаженство. Он будет спать
всю ночь и почти весь следующий день, и никакие силы не заставят его проснуться до тех пор,
пока солнце не начнет садиться, а небо не окрасится в лилово-чернильные тона. А потом... что
потом?
Потом он расплывется в широченной улыбке, потому что будет уже на полпути к счастью,
на полпути к желанной цели, на полпути к Джемм.
В коридоре висит его пальто; у коврика - большие башмаки с неразвязанными, как
всегда, шнурками косолапо сомкнулись носами. Сердце Джемм на миг замерло, а потом
учащенно забилось. Она повесила свое пальто на тот же крючок и прошла в гостиную,
внимательно посматривая по сторонам.
Пепельница на журнальном столике задыхается от окурков, а пульт брошен там, где
только он и бросает, - на ручке кресла. Тарелка с остатками застывшего соуса и ошметком
куриной кожицы в сухарях стоит на краю кухонной раковины. На столе рядом с чайником,
среди рассыпанных белесых хлопьев, - ополовиненный пакет быстрорастворимого пюре.
Дверца посудомоечной машины открыта - опять же по его неискоренимой привычке, - а на
крышке помойного ведра в собственной луже плавает чайный пакетик.
Так. Возращение блудного чтеца чужих дневников состоялось.
В ванной еще парило, влажный коврик хранил отпечатки босых ступней, знакомая зеленая
зубная щетка балансировала на ребре раковины, брызги зубной пасты заляпали керамическую
поверхность.
Не сдержав улыбки, Джемм быстро прошла к спальне Ральфа. Тихо постучала и
осторожно открыла дверь, не дождавшись ответа. Восторженное предвкушение схлынуло при
виде пустой комнаты. Ушел. Он ушел, но он вернулся!
Ей очень, очень не хватало Ральфа. Она тосковала по глупым, только с ним связанным
мелочам - его сонному присутствию за стенкой, когда она собиралась на работу, недопитым
чашкам холодного мутного чая, оставленным в самых неожиданных местах (одна такая
нашлась в аптечке, в ванной комнате), его босоногому шлепанью по квартире и припрятанным
по углам, наподобие беличьих запасов, заначкам "Мальборо". Но больше всего, сильнее всего
она скучала по Ральфу.
Джемм приложила максимум усилий, чтобы затолкать любовный вздор куда подальше, на
задворки сознания. Чушь это все. Она не любит Ральфа - да откуда и взяться любви? Она ведь
даже не знает его, ни разу с ним не целовалась, ни разу не переспала. Да, он ей нравится, но при
чем здесь любовь? К тому же Ральф недалеко ушел от ее прежних поклонников с их
идиотскими признаниями. Наверное, уже проникся собственным идиотизмом и подыскал себе
очередную худосочную модель. Хорошо, что он на два месяца исчез с Альманак-роуд, дав ей
время справиться со злостью и как следует обдумать события того злополучного вечера.
Останься он - ей пришлось бы несладко: без конца сравнивала бы Смита с Ральфом, гадала,
что же делать, грызла себя за потерю интереса к Смиту и, напротив, растущее влечение к
Ральфу. Не дай бог, еще признала бы правоту Ральфа и уверилась, что не Смит, а Ральф
предназначен ей судьбой.
Кстати сказать, предположение не столь уж неправдоподобное, если учесть, как
складываются отношения со Смитом в последние два месяца.
Неважно, надо сказать, складываются. А если уж совсем начистоту - просто из рук вон.
После "творческих выходных" в Сент-Олбанс Смит сильно изменился. Поначалу Джемм
думала, что он ревнует ее к Ральфу и дуется из-за того, что они так весело провели вместе ночь
пятницы, а потом еще и в Бэйсуотер на пару отправились, карри пробовать, - словом, она
приписывала Смиту недостатки прежних своих любовников. Однако скоро убедилась, что Смит
и не думает дуться, а тем более ревновать... он просто-напросто потерял к ней интерес. Что с
этим делать, Джемм понятия не имела. Куда только все подевалось - его забота, шутки,
совместные вылазки в бары с ее друзьями, ужины в ресторанах, звонки с работы? Как отрезало.
Особых иллюзий по поводу мужчин Джемм никогда не питала, чрезмерных требований не
предъявляла, но... есть же предел. Она не раз и не два пыталась поговорить со Смитом -
осторожно, чтобы не показаться малолеткой или шизофреничкой, - но постоянно натыкалась
на уклончивые заверения, что все в порядке, просто он немного переутомился, немного
недоспал, немного переволновался. Потом Смит обычно небрежно гладил ее по голове - и
исчезал. А Джемм не хотела настаивать, поскольку на собственном опыте знала, как
раздражают бесконечные вопросы: "Ты в порядке?.. Точно в порядке?.. Что это ты все
молчишь?.. Ничего не случилось, нет?.." Сама намучившись от подобных приставаний, она не
хотела терзать Смита, даже зная наверняка, что уж с ним-то точно не все в порядке.
Обеспокоенная переменой в их отношениях, Джемм провела не один час в раздумьях о
причинах проблемы. Скука? Хандра? Соперница? Но буквально два дня назад, совершенно
неожиданно для себя, вдруг перестала беспокоиться, переживать и гадать. Ей вообще стало
наплевать на Смита. И это было самое странное. Если бы она любила его, по-настоящему
любила - наверняка страдала бы от его холодности и равнодушия. А ей было все равно.
Попытавшись взглянуть на себя и Смита со стороны, Джемм пришла в ужас: они словно
супруги-пенсионеры, давно осточертевшие друг другу. Из тех, что без конца критикуют один
другого, исходят желчью и презрением, но продолжают жить вместе - только потому, что
никому недостает духу хлопнуть дверью, хотя обоим друг на друга наплевать.
Джемм призывала на помощь здравый смысл, напоминала самой себе о том, что первый,
брызжущий гормонами этап романа вообще недолговечен, а совместное хозяйство ускорило
неизбежное охлаждение, но все же, все же... Пять месяцев - не маловато ли? Смиту оказалось
в самый раз.
И вот теперь вернулся Ральф, которому на нее не наплевать. Милый Ральф. Славный
Ральф. Впервые за много недель Джемм готова была смеяться от счастья.
Из спальни Ральфа она прошла к себе, сбросила туфли.
На кровати лежал красный конверт, надписанный корявым почерком Ральфа и
адресованный "мисс Джемайме Кейтрик". Внутри обнаружилось затейливо оформленное
приглашение:
Ральф очень скоро безобразно разбогатеет, в связи с чем и устраивается
Вечеринка у Ральфа
Лейте, танцуйте, флиртуйте,
делайте что угодно - плачу за все.
Пpu желании можете даже взглянуть
на мои новые картины.
Лондон, Ледбери-роуд, 132, галерея "Довиньон". 6 марта, пятница, в любое время
начиная с 20.30.
Вот это да! Вечеринка! Класс! Наконец она обновит то розовое платье на тоненьких
бретельках, с пуговичками вдоль всей спины, которое ей до сих пор некуда было надеть. И
картины Ральфа наконец увидит, о которых все газеты трубят. И танцы обещаны... она уже сто
лет не танцевала! Смит танцевать не любит, брюзга несчастный. Ну и на здоровье - она будет
танцевать с Ральфом. Да-да, с Ральфом! А Смита - в задницу. В задницу его!
Джемм быстро написала ответ и пристроила на двери в комнату Ральфа.
- Десять сорок, приятель.
Таксист протянул руку в открытое окно и прищурился. Карл, заметно покачиваясь и ежась
на морозном ветру, шарил по карманам. Обнаружив наконец бумажник, тщательно послюнил
палец, отделил двадцатифунтовую банкноту и сунул в окно.
- С-сдачу ос-ставь. - Карл нетвердо двинулся к дому номер тридцать один.
Таксист посмотрел на двадцатку, глянул вслед Карлу, покачал головой и нажал на газ.
Ступеньки крыльца Карл преодолевал с крайней осторожностью: левая нога, правая нога,
левая, правая. Добравшись до входной двери, навалился на нее и принялся вертеть ключ где-то
в области замочной скважины, то по часовой стрелке, то против, пока наконец по чистой
случайности не попал в цель. Дверь захватила его врасплох, неожиданно поддавшись под
тяжестью его веса. Карл ввалился внутрь и аккуратно придержал дверь, но та оказалась с
норовом - с силой грохнула у него за спиной.
- Ш-ш-ш! - Карл прижал палец к губам и захихикал, привалившись к стене.
В холле белела стопка конвертов. Карл зажал их в непослушных пальцах и нахмурился,
пытаясь прочитать пляшущие строчки.
- Мисс Дикс-сон. Ха! С-сука. - Он отшвырнул письмо к лестнице, ведущей на верхний
этаж. - Мисс Макнамара. Хе! Нет ее. Умотала к мамаше, в гребаный Поттерс-Бар! - проорал
он, адресуясь к конверту. Подумал немного, достал из внутреннего кармана пиджака ручку,
зубами стащил колпачок. Нацарапал по диагонали: "Умотала к мамаше в гребаный
Поттерс-Бар на гребаную Таунбридж-роуд, 78".
- Ш-Шиобан Макнамара... Мисс Макнамара... Мисс Диксон, еще мисс, на хер, Диксон.
Письма, адресованные Шери, разлетелись по ковру холла.
Карл с гримасой отвращения добрался до своей двери, преодолел сопротивление замка и
распластался в прихожей. Пытаясь встать, он заметил на коврике красный конверт,
надписанный от руки и без марки.
Раскачиваясь из стороны в сторону и время от времени нежно икая, он разодрал конверт,
поднес к лицу, отвел руку с конвертом подальше от глаз и прищурился, как древний старик,
вчитывающийся в мелкие строчки "Таймс". На обороте пестрой открытки было что-то
нацарапано от руки.
...слушал твои программы... даже плакал... живу внизу... мечтаю познакомиться...
развлечься не помешает... пригласи кого хочешь... шампанское... буду рад...
Карл криво ухмыльнулся.
Дармовое шамп-панское? Придет, придет. Классный парень. Просто клас-сный, клас-сный
п-парень.
Он опять пьяно улыбнулся, перешагнул через пальто, добрел до спальни и рухнул на
кровать.
Шери проследила из окна, как Карл уселся в свой смешной черный "жучок" и укатил с
Альманак-роуд. Подождала еще минут пять, после чего выскользнула из двери, бесшумно
спустилась по лестнице и на цыпочках подкралась к двери Карла. Под ногами в пушистых
носках из ангоры не скрипнула ни одна половица.
Прежде чем приступить к делу, она на всякий случай выглянула в окно лестничной
площадки, убедилась, что Карл ничего не забыл и не решил вернуться, и только затем достала
из заднего кармана брюк отвертку, пилочку для ногтей и кредитку "Американ Экспресс". Шери
начала приводить в действие свой план - и явно не без помощи небес. Позавчера к ней
заявился совершенно неожиданный гость, один из парней, что живут в цокольной квартире; не
красавчик, который незадолго до Рождества угощал ее выпивкой в "Ориэле", а второй,
оборванец, - Ральф. Свалился как снег на голову и попросил об одолжении, до того странном,
что Шери чуть не отказалась сразу же. Но потом Ральф перечислил имена приглашенных, и ей
вспомнился журналист из "Дейли мейл", с которым она беседовала по телефону пару дней
назад и который очень даже заинтересовался ее историей. Пожалуй, ей это на руку, решила
Шери - и согласилась помочь. К тому же Ральф был так мил... Шикарная улыбка у парня.
После того как она дала согласие, осталась самая малость - проникнуть в квартиру Карла
и кое-что отыскать. В том, что задача выполнима, Шери не сомневалась. Года два назад, когда
она забыла ключи дома, один из ее тогдашних поклонников без проблем открыл дверь с
помощью пластиковой карточки. Все двери в доме однотипные, меняли их все сразу во время
ремонта, так что и замки, должно быть, не слишком отличаются друг от друга.
Четверть часа манипуляций, зубовного скрежета, вздохов отчаяния - и дверь с покорным
щелчком открылась. Шери улыбнулась и шагнула внутрь.
- Ф-фу! - Она сморщилась. - Ну и бедлам.
Шторы задернуты, ковер не виден под слоем старых воскресных газет, куда ни глянь -
всюду грязные чашки, тарелки, жестяные контейнеры из-под готовых обедов... И стойкий
кислый запах грязного белья.
Шери колебалась, прочесывая комнату взглядом. С чего начать, если не имеешь
представления, что, собственно, ищешь? С телефонной книжки, пожалуй, решила она и
шагнула к столу, который когда-то вполне мог играть роль письменного. Сердце ухало в
грудной клетке, пульс частил, пальцы мелко дрожали, она дышала коротко и резко. Здорово!
Адреналин так и бушует в крови. Шери покопалась в грудах бумаг, заглянула в ящики. Ничего.
Прошла было на кухню, но тут же отпрянула, спасаясь от вони. Господи, какого хрена эта
суперзвезда не наймет прислугу? Денег ведь наверняка хватает.
Но в спальню заглянуть придется. Она с опаской толкнула дверь и с отвращением
скривилась от ударившего в нос запаха несвежей постели, разбросанных повсюду грязных
носков, старых ботинок. Включив свет, невольно попятилась при виде крайне
непривлекательных трусов у самых своих ног. Фыркнула, с брезгливой гримаской переступила
через тряпку, подобралась к трюмо. Есть! Письмо, адресованное Шиобан, с ее новым адресом,
нацарапанным с трудом читаемыми каракулями. Поттерс-Бар, Таунбридж-роуд, 78. Шери
несколько раз про себя повторила адрес и только затем положила письмо на место, выключила
свет, тихонько защелкнула дверь и так же неслышно, как и пришла, вернулась к себе.
Все готово!
Ральф? Ральф? Ральф?
Кто такой, черт побери, этот Ральф? Шиобан терялась в догадках.
В школе, помнится, был один Ральф-Ральф Миллард, симпатичный такой, томный
красавчик с репутацией светского льва, но они ведь даже не в одном классе учились... Ее
терапевта тоже как будто зовут Ральф... Или Руперт? А может быть, Родни? Определенно
никаких Ральфов среди ее знакомых нет.
Так кто же прислал ей приглашение?
Шиобан в сотый раз покрутила карточку в руках - не обнаружится ли подсказка. Ничего,
ни малейшей зацепки.
Приглашение пришло неделю назад, вместе с прочей переадресованной от матери почтой,
в красном, от руки надписанном конверте. Адресат указан верно - Шиобан Макнамара, но ни
обратного адреса, ни телефона нет, несмотря на стандартную приписку о желательности ответа.
Кому отвечать? И почерк незнакомый... Таинственная история.
Тайны Шиобан любила.
Несколько дней назад она нарочно прошлась по Ледбери-роуд и убедилась, что по
крайней мере галерея "Довиньон" - реально существующее заведение, и художественные
выставки там действительно проводятся. Внутрь не вошла - струсила, к тому же хотелось
растянуть удовольствие и не портить себе сюрприз. Вдруг и вправду Ральф Миллард? Что-то в
нем проглядывало эдакое... артистическое; запросто мог стать художником. Мало ли - вдруг
он все эти годы тайно сох по ней, хранил адрес ее матери, а открыться решился только теперь,
когда обрел имя и славу? Или двадцать лет за что-то точил на нее зуб, чтобы теперь
поквитаться? Вряд ли. Она ему и двух слов не сказала.
Как бы там ни было, а тайна - это всегда здорово. Возбуждение Шиобан росло день ото
дня, она готовилась к загадочной вечеринке, как к выпускному балу - обдумывала наряд,
записалась к парикмахеру. Что бы ее там ни ожидало... кто бы ни ожидал - она явится во
всеоружии. В самом худшем случае приглашение окажется ошибкой. И что с того? Стоит ли
упускать шанс продемонстрировать новообретенную стройность в вечернем платье и стильную
стрижку? Не понравится вечеринка - развернется, поймает такси и отправится к Рику. Домой.
Еще и трех недель не прошло, как Шиобан переехала к Рику; все никак не привыкнет, что
теперь это ее дом.
Рик был заинтригован не меньше Шиобан. Она прекрасно понимала, что Рик изо всех сил
изображает хладнокровие, играет роль беззаботного бойфренда, с легкостью отпускающего
подружку на вечерок от себя отдохнуть. Совсем как Карл в самом начале их романа.
- О нет, я пас, - отказался Рик с небрежной улыбкой. - Не хочу тебя стеснять. Иди
одна, дорогая.
Какой же он милый. Шиобан в душе надеялась, что Рик не пойдет. Она еще не
насладилась полузабытым чувством независимости, юношеским духом свободы, давным-давно,
казалось, погребенным под пластами семейной рутины, скуки и лишних килограммов.
Авантюру сегодняшнего вечера ей хотелось пережить без Рика.
Шиобан зашла в ванную комнату, шикарную ванную комнату в квартире Рика, с сияющей
хромом душевой кабинкой и изогнутыми овалами зеркал; в шикарную ванную комнату,
которую каждые два дня до блеска выдраивала вешерка, нанятая Риком для ежедневной уборки
его шикарной квартиры.
Со времени переезда к Рику Шиобан еще сильнее похудела. В такой квартире толстухам
не место; это гнездышко определенно создавалось для воздушной особы. Высокие потолки,
удлиненные, в стиле времен
...Закладка в соц.сетях
