Жанр: Драма
Рассказы
...м же удобном случае вновь начать гражданскую войну и
устранить Филиппа от престола. К счастью для малолетнего короля и его
матери, в первые годы ее регентства никаких волнений не произошло: титул
короля Франции действовал на людей как некое магическое заклинание, и ни
один граф не посмел поднять руку на помазанного священным миром отрока...
Тем более что Балдуин был могущественным сеньором, а Филипп очень рано
стал проявлять недюжинные способности и стремление к самостоятельности. Он
даже мальчиком неохотно выслушивал нарекания матери, хотя относился к ней
с нежностью. Но едва успела Анна оплакать мужа и обдумать создавшееся
положение, как увидела, что Филипп уже не ребенок, а твердо заявляющий о
своих правах король, такой же красивый юноша, каким был ее брат Изяслав,
хотя и расположенный к полноте. Иногда королева смотрела на Филиппа и
спрашивала себя, неужели это тот самый младенец, что плакал, когда она
отнимала его от груди.
С юных лет Филипп отличался острым умом, подозрительностью, недоверием
к людям, презрением к их слабостям и неразборчивостью в средствах для
достижения какой-нибудь дальновидно поставленной перед собою цели. Как и у
Генриха I, у него было мало воинских сил, но с самого начала своего
правления юный король заставил слушаться себя, и в этом отношении ему
помогала мать, так как трудно было избежать сетей ее очарования и не
сделать того, чего она хотела. Еще ребенком, играя у ног матери в той
горнице, где она имела обыкновение беседовать с епископом Готье о
возвышенных предметах, Филипп привык к словам, каких никогда не произносят
ни в походе, ни на судилищах обыкновенные люди и даже графы. Но, изучая
науки и хорошо зная латынь, юноша без большого уважения относился к
болтовне ученых мужей, которые, по его мнению, переливали из пустого в
порожнее. Филипп предпочитал песни менестрелей и проделки жонглеров, и
никогда еще во Франции не сочиняли столько стихов, как в годы его
царствования. Он любил окружать себя молодыми людьми, которые видели в нем
не только короля, но и предводителя в веселых проказах и любовных
похождениях. Филипп пробовал таким образом прочнее привязать к себе своих
сподвижников. Юный король трезво смотрел на окружающий мир, и его язык был
резким, а выражения часто площадными. Но суждения короля давали повод
думать, что французское проникновение в суть вещей соединялось у него со
спокойным русским умом. Филипп никого не щадил в своих высказываниях, ибо
считал, что каждый должен отвечать за свои поступки, и в этом отношении не
делал исключения даже для самого папы, чем весьма огорчал королеву.
Во время одной трапезы произошел такой случай. За столом сидел Готье,
еще более располневший за последние годы. Кроме королевы, епископа и
Филиппа, никого на этом ужине не было. Как обычно, разговор шел о
предметах, какие с юности интересовали Анну: о сказочном мире,
таинственным образом существовавшем в книгах.
Продолжая беседу, Готье поучал:
- Диалектику надо считать искусством искусств и наукой наук. Тот, кто
обращается к ней, взывает к разуму. Какое ее самое ценное свойство? А
вот... Она дает нам возможность соединять понятия и разделять и снова
указать каждой вещи принадлежащее ей место...
Епископ на минуту прервал свою речь, чтобы опять заняться едой. Он
держал в обеих руках до золотистости поджаренную утку, которую уже
обглодал наполовину; капли жира запачкали его сутану. Потом продолжал:
- Отправляясь от общего, диалектика нисходит до самых единичных
явлений, с тем чтобы снова возвыситься до всеобщего, следуя по тем же
самым ступеням, по которым происходит нисхождение.
Филипп, с презрительным вниманием слушавший эти рассуждения о
возвышенных понятиях, вдруг сказал в гневе:
- Лучше бы ты не обжирался!
Все так же держа птицу, Готье от удивления широко раскрыл рот,
поворачивая мясистое, розоватое лицо то к королеве, как бы ища у нее
защиты, то к Филиппу.
- Как можешь ты говорить так служителю церкви? - возмутилась Анна. -
Подобными словами ты рискуешь погубить свою душу.
Но юный король, уже покончивший со своим цыпленком, вытирая рукой губы,
ответил матери:
- Боишься, что он не будет молиться за меня и я не попаду в рай? С меня
довольно провести время приятно на земле.
- О небесном ты не помышляешь... - вздохнула королева.
- Кто-нибудь видел, что есть на небесах? Вернулся к нам хоть один
человек, побывавший в раю? Мало ли что будут рассказывать епископы, -
рассердился Филипп.
- Папа, возглавляющий церковь... - начал было Готье.
- Оставь меня в покое с твоим папой.
Епископ в крайней скорби (у него даже пропал аппетит), впрочем
оскорбленный не столько неверием юноши, сколько грубостью его слов,
положил недоеденную утку на оловянную тарелку и не знал, что теперь делать
со своими руками. Он так и держал в воздухе растопыренные масленые пальцы.
- Кто видел, как пылает адский огонь? - опять ехидно спросил Филипп.
- Сын мой, опомнись! За такие слова тебя могут отлучить от церкви.
Анна вспомнила безбожные речи графа Рауля и его гордыню. Неужели ее сын
будет таким же безбожником? Не от него ли он воспринял эту дерзость в
отношении к богу и презрение к людям?
Филиппу не сиделось за столом. Ему едва исполнилось четырнадцать лет,
но его уже влекли к себе многие тайны жизни, от приближения к которым
сердце начинает биться в груди, как кузнечный молот.
Вскоре Анна покинула Париж и переселилась в милый ее сердцу Санлис, где
все признавали ее своей госпожой. Филипп уже не нуждался в ее советах. У
него были теперь другие советники и среди них - граф Рауль де Валуа.
Каждый раз, когда Анна подъезжала по лесной дороге к Санлису и вместе с
рощей кончался лесной сумрак, а на возвышении возникал серый каменный
замок и такие же угрюмые городские стены, за которыми поблескивали на
солнце петушки колоколен, у нее радостно и грустно сжималось сердце. Как
будто очень давно она уже видела все это, или, может быть, такое
приснилось ей и вдруг встретилось еще раз наяву на жизненном пути.
Анна знала, что если подняться на самую высокую из этих башен и
смотреть в ту сторону, где стоял замок Мондидье, то при ветре оттуда можно
было услышать, как трубят охотничьи рога. Они напоминали Анне, что там
живет граф Рауль, неутомимый охотник, не упускавший ни одного случая,
чтобы преследовать оленей в далеких голубых дубравах.
Почти у подножия холма, на котором возвышался Санлис, стояла в те годы
на берегу прозрачной реки, весело струившейся мимо прибрежных деревьев и
цветущих кустов, сельская часовня Викентия Сарагосского, пришедшая в
крайнее запустение. Как-то, еще при жизни короля, Анна отдыхала здесь,
возвращаясь с охоты, и подумала, что настало время восстановить часовню
или построить на этом живописном месте аббатство, чтобы потом найти в его
ограде место для погребения, когда пробьет и ее час покинуть земную жизнь.
Но в дворцовой сутолоке королева позабыла о благочестивом намерении.
Теперь она сделалась полновластной хозяйкой здешних рощ и полей, и вдруг
перед нею снова возник тот тихий вечер, когда она сидела на покрытой
ромашками лужайке и столько хотела совершить добрых дел. Анна решила
привести свое желание в исполнение.
Собственными руками, как некогда старый отец в Вышгороде, когда
закладывали церковь во имя Бориса и Глеба, королева вырыла лопатой
небольшую ямку и положила в нее камень. Ему надлежало быть основанием
будущего здания. На этом месте зодчий, горбун, в одежде, напоминавшей
монашескую сутану, с печальными, но прекрасными и ласковыми глазами, как
это часто бывает у горбатых, должен был возвести храм. Он показывал
королеве планы, начертанные на пергамене, и объяснял с улыбкой:
- Всякое строение имеет четыре стены, в знак того, что люди живут в
четырех концах земли. Каждый камень определяется четырьмя углами, потому
что существуют четыре главных добродетели: мудрость, сила, умеренность и
справедливость.
Анна старалась припомнить, существует ли что-либо более важное, чем эти
душевные качества, перечисленные строителем, человеком с глазами, полными
тайны.
- А любовь? - спросила она.
Зодчий с улыбкой покачал головой:
- Любовь не добродетель, а цемент, связующий два человеческих сердца. И
если он замешен правильно, никакая сила, даже смерть, не разъединит их.
Королева нашла, что зодчий очень хорошо сказал о любовном чувстве, и у
нее почему-то сделалось легко на душе. По-детски хмуря брови, она стала
рассматривать план будущего аббатства, пытаясь постичь начертанные на
пергамене тонкие линии, красные и черные.
- Что это означает? - показала Анна пальцем с длинным ногтем.
- Различные части строения. Церковь делится на хор и корабль. Хор -
только для духовенства, корабль - для мирян, ибо они еще находятся в море
суетной жизни.
Не имея привычки к подобным вещам, Анна блуждала в линиях, как в
умозрительном лесу.
- А это? - спрашивала она в недоумении.
- Стены здания.
- Почему же они лежат?
- Все нарисованное на плоскости скорее кажется положенным на землю, чем
поднимающимся вверх. Так и стены. Они на чертеже простерты ниц, и телесное
око не в состоянии увидеть их. Поэтому все это следует испытывать
разумением сердца. Ведь план не есть точный слепок строения, а лишь
совокупность знаков, читаемых мыслию. Как лучше объяснить это? Представь
себе, будто бы ты смотришь на какое-нибудь строящееся здание с высокой
башни. Тогда ты увидишь не только площадь пола, но и стены с внутренней
стороны. Как бы некий раскрытый перед тобою ларец. Именно так надо взирать
на план.
- Где ты научился такой строительной премудрости? - удивлялась
королева.
- В Клюнийском аббатстве. Камнестроению учил меня один итальянский
зодчий. Он принес чертежи из монастыря, расположенного на реке Фарфе,
недалеко от Рима, и показал, как надо возводить свод. Распределение всех
частей храма этот строитель производил на примере Ноева ковчега и скинии
завета.
- Как же надо приступать к возведению церкви?
- О, это великая тайна. Не осуди меня за подобный ответ, но даже тебе я
не имею позволения открыть ее.
- Жаль. Тогда бы мне было легче понять твои замыслы, - грустно
улыбнулась королева.
- Я предварительно сделаю подобие храма из послушного пальцам воска. Со
всеми церковными частями и в полном соответствии с подлинным зданием.
Постараюсь вылепить эту модель с красотой, достойной ангелов и сонма
святых.
- Но воск недолговечен.
- Когда он растает от солнца, храм уже будет создан из прочного камня.
А такое подобие поможет тебе обсудить соотношение отдельных частей, их
число и порядок, поверхность каменных стен и прочность сводов и крыши.
Все-таки Анне было досадно, что она не в состоянии проникнуть в тот
творческий мир, где горбун создавал в своем воображении прекрасные
громады.
Строитель продолжал объяснять:
- Смотри! Здесь мы поставим статую девы Марии, а в этом месте - купель
для крещения младенцев, наполненную водою.
Королева спросила:
- И все это ты узнал, изучая скинию?
- Читая мысленно ее чертеж на плоскости. Скиния была как прямоугольник,
длиной в тридцать локтей, шириной - в десять. В одном конце находилась за
четырьмя колоннами святая святых. Подножие их из серебра, главы - из
золота. Между ними - пурпуровая завеса. Вокруг ограда, чтобы козы и ослы
не могли проникнуть в святилище. Так я начал строительную науку...
- Странное создание человеческих рук эта скиния...
- Еще более скрыто чудес в храме Соломона. Когда великий зодчий Хирам
строил его, он сообщил каменщикам тайные слова. Мастерам - одно,
подмастерьям - Другое, ученикам - третье. При получении платы за труд они
шептали на ухо выдающему деньги свое слово, и каждый получал положенное
ему.
Королева вздохнула, еще раз очутившись перед загадками мира, и, легко
ступая мягкими башмачками по тропинке, отошла к строителям. Горбун долго
смотрел ей вслед. Анна научилась у греческих цариц делать походку
привлекательной, и женская красота наполнила сердце горбуна неизъяснимой
печалью.
Время текло как вода. Среди санлисских лужаек прелестным видением
вырастала изящная церковь. Но она была прочным созданием человеческих рук.
Сияя черными, как ночь, глазами, горбун говорил Анне:
- Колонны необходимо сделать достаточно мощными, чтобы они могли до
скончания века выдержать тяжесть сводов.
Теперь уже приходилось высоко поднимать голову, чтобы посмотреть туда,
где работали каменщики.
- Внизу будет усыпальница, - объяснял строитель.
Анне опять пришла в голову мысль, что, может быть, именно здесь
назначено ей лечь под тяжким камнем гробницы, на которой молодой каменотес
выбьет ее имя и годы рождения и смерти. Но среди такой красоты, на берегу
этой струящейся по белым камушкам прозрачной и веселой реки, не хотелось
думать о печальном. Вокруг все было усыпано белой кашкой. Над цветами
боярышника гудели пчелы. В роще трижды прокуковала кукушка и умолкла...
По совету епископа Готье, в новое аббатство Анна пригласила на
жительство монахов регулярного ордена Августина, у которых куколь цвета
крови.
По-прежнему королева приходила каждое утро на место строительства. В
такой час травы еще были покрыты обильной росой, тропинка извивалась среди
белых цветов, склонивших головки под тяжестью ночной влаги. Над синей
рощей, завешенной дымкой тумана, уже поднималось солнце. На лужайке
дымились костры. Около одного из них растрепанная старуха мешала в
закопченном котле деревянной поварешкой варево для каменотесов. Прикрыв
глаза ладонью, она долго всматривалась в сторону города и, увидев
королеву, радостно воздела руки к небесам.
Работы по возведению церкви не прекращались до наступления сумерек, и
каменщики спали у костров, чтобы с первыми лучами солнца взять в руки
молоток и резец. Из окрестных селений и даже из отдаленных областей люди
пришли сюда, чтобы безвозмездно принять участие в работах по возведению
здания. Одни тесали камень, другие лепили кирпичи, третьи замешивали
известь, а каменотесы выбивали железом капители колонн. Никто из них не
мог вложить в этот труд больше того, что ему было отпущено при рождении;
каждый руководствовался в своем искусстве собственным пониманием красоты,
поэтому никогда одна капитель не походила на другую: то ее украшал
гигантский трилистник, то листья дуба и желуди, которые мастер мог
подсмотреть на соседнем дереве, то цветы, какие художник, может быть,
видел во сне. Подобное же происходило и с химерами, отгонявшими на
колокольне злых духов, и с резьбой на портале. У всех людей явно
чувствовалось стремление выразить в этих каменных вещах самые сокровенные
мечтания и запечатлеть в них хотя бы малую частицу своего бытия... Те же,
кто не умел держать в руках резец или не мог тесать камень, выполняли
другие работы: обжигали кирпичи, собирали хворост в соседнем лесу или
варили пищу для строителей, но все трудились по мере сил, а когда
наступала ночь, под сенью дубрав и на лужайках, покрытых ромашками,
слышались любовные вздохи. Это была жизнь.
Анна ежедневно наблюдала за работами. Особенно королеву занимал труд
одного юноши, выбивавшего равномерными ударами молотка по железному зубилу
женскую фигуру на каменной плите. Это было ее собственное изображение,
предназначенное для украшения портала. По мысли художника, она держала в
руках подобие храма и как бы препоручала его покровительству богоматери,
восседавшей на троне.
Работа казалась на первый взгляд неискусной, почти детской. Но чем
прилежнее смотрела Анна на это создание резца, тем более узнавала свои
черты. Молодой каменотес трудился с пламенным увлечением и, чтобы длинные
белокурые волосы не мешали ему, укрепил их узким ремешком. Иногда он
поднимал глаза на королеву, пытаясь передать ее красоту в камне, однако
рука его еще не могла с легкостью изобразить окружающий мир и прекрасное,
что заключалось в нем.
К церкви примыкала колоколенка. Кузнец из соседней деревни выковал для
нее веселого медного петушка, чтобы он раньше всех приветствовал восход
солнца.
В 1065 году церковь была закончена, и вокруг аббатства постепенно
выросло целое поселение. Анна часто приходила сюда для беседы с монахами,
и те всячески намекали на свою бедность. Королева решила передать
монастырю водяную мельницу в Гувье, земельный участок в Блан-Мезаль, что
неподалеку от Бурже, и еще одно угодье, расположенное в Крепи, а также
предоставила аббатству право требовать от жителей Санлиса возы для
перевозки монастырских грузов, что имело немаловажное значение для его
хозяйства.
Когда Анна спросила у Филиппа, который уже был для нее не только сыном,
но и королем, не имеет ли он что-нибудь возразить против ее благочестивых
намерений, тот ответил, пожимая плечами:
- Ты можешь поступить как тебе угодно. Эти имения - твое достояние.
Сам Филипп относился к монахам и монахиням без должного уважения,
считал первых бездельниками, а вторых - распутницами, и церковные люди
платили ему тою же монетой, распространяя о короле всякие небылицы, хотя
жизнь его действительно не отличалась большой святостью и воздержанием.
Получив разрешение от сына, Анна привела свое желание в исполнение и
сама составила дарственную хартию, ученические ошибки в которой исправил,
добродушно покачивая головою, Готье, доживающий последние дни на земле,
правда, еще не лишившийся аппетита и растерянно шептавший в часы
одиночества латинские вирши, хотя и не думал о том, что на пороге смерти
христианину надлежит покаяться и смириться...
Передача дара происходила в трапезной аббатства, в присутствии монахов,
стоявших с лицемерно опущенными долу глазами, а в душе ликовавших. Филипп
сидел рядом с матерью и откровенно зевал. Королева для вступления в
деловую часть хартии взяла несколько строк из "Песни песней", так как
любила трогательную историю пастушки Суламифи, возлюбленной царя Соломона,
и намекала этим текстом о своей привязанности к вертограду божьему. Она с
блаженной улыбкой слушала, как писец, лысый наделенный от природы
скрипучим голосом и не постигавший, какую прелесть таят слова, которые
читал, громогласно возглашал:
- "Veni de Libano et coronaveris..." [Приди из Ливана и увенчай себя...
(лат.)]
Со дней юности Анна мечтала о такой любви и завидовала смуглянке, чьи
перси возлюбленный сравнивал в аравийской пылкости с гроздьями винограда.
Это происходило в какой-то райской стране, среди лоз, где бегали проворные
лисицы. Об одной из таких любительниц винограда Эзоп написал забавную
басню...
- "Ego autem Anna corde intelligens quod scriptum est..." [Я, Анна,
помыслила в сердце своем, как написано... (лат.)].
Анна подумала, что пастушка стерегла зеленый сад братьев от лисенят, а
своего виноградника не уберегла...
* ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ *
1
Как в некоторых поэтических сагах, которые скальды рассказывали в Киеве
дочерям Ярослава, все началось с ночного пения петухов. Затем страж на
башне протяжно затрубил в рог, возвещая приход утра. Анна проснулась и
поспешно подошла босыми ногами к окошку, чтобы удостовериться, будет ли
сегодня погода благоприятствовать охотничьим забавам. Глубокий провал
замкового двора еще наполняла тьма, но из окна на другой стороне
опочивальни королева могла видеть, что на востоке уже занимается розовой
полоской заря. Рощи скрывала предутренняя мгла, но в полях еще стлались
ночные туманы, а каждому поселянину известно, что это предвещает солнечный
день.
Вскоре внизу с веселым остервенением залаяли собаки. Их выпустили из
псарни во двор, чтобы хорошенько осмотреть перед отправлением на охоту.
Анна прошептала славянскую молитву, которой ее научил в детстве пресвитер
Илларион. Милонега принесла кувшин с водой из замкового колодца, и
госпожа, подставив сложенные корабликом руки под живительную струйку,
умыла лицо. Королева торопилась. Но перед тем, как надолго покинуть дом,
необходимо было подкрепиться пищей. Она велела принести кусок холодного
мяса на ломте пшеничного хлеба и запила еду молоком.
Все существо Анны охватывала приятная дрожь, когда она представляла
себе, что ее ждут знакомые волнения лова, ветер в полях и дерзкие глаза
Рауля. Когда Анна думала об этом вассале, ей хотелось потянуться в истоме
и смеяться, - чему, она сама не знала. А граф был семейным человеком, его
жена, деятельная Алиенор, учила королеву солить впрок грибы. Но разве
слушается женское сердце благоразумных советов? Впрочем, с некоторых пор
Рауль жил в размолвке с супругой. Что-то произошло в замке Мондидье, и
графиня уехала погостить в Париж. Алиенор считалась второй женой графа. От
первой у него росли два сына.
Анна спустилась во двор, и все сняли перед нею шляпы. Подошел старый
ловчий, служивший еще королю Роберту, и доложил, что все готово к
отправлению на охоту. Действительно, лошади были уже оседланы; они грызли
удила, фыркали, били копытом о землю. Паж Гийом, счастливый, что сегодня
ему выпала эта честь, подвел серую в яблоках кобылицу, которой королева
дала русскую кличку Ветрица, в память первой своей лошади. Когда Анна
проехала мимо собак, они дружно замахали упругими хвостами, - все как на
подбор белые с рыжими подпалинами, с радостными янтарными глазами.
Подковы зацокали о камни улицы, спускавшейся с холма. Над головой на
мгновение повис каменный свод, отлично выспавшиеся за долгую осеннюю ночь
стражи с удовольствием смотрели на свою добрую королеву. Кавалькада
всадников выехала из городских ворот, и за стенами туманное утро как бы
приняло охотницу в свои объятия.
Дорога проходила мимо огородов, на которых монастырские сервы уже сняли
овощи и разворошили землю мотыгами. Кое-где оставались кочерыжки
капусты...
Анна сидела на коне, как в те дни стали ездить все благородные дамы:
свесив ноги на одну сторону, удерживая тело в седле легким отклонением
плеч. Но некоторые из сопровождавших ее женщин ехали, сидя по-мужски;
среди них были благоразумные девы, ушедшие вчера в опочивальни вместе с
курами, и неблагоразумные, засидевшиеся за столом. Впрочем, и те и другие
имели такой вид, точно провели ночь легкомысленно и не выспались.
За поворотом дороги показалось аббатство. Анна по привычке посмотрела
на свое изображение над порталом. Веселые собаки бодро бежали к дубраве,
высунув розовые языки, махая хвостами и принюхиваясь к земляным запахам.
Позади переговаривались грубыми голосами охотники и псари. Все это, и даже
старые рога, окованные избитой от долгого употребления медью, напоминали о
Вышгороде и русских ловах. Но когда Анна с высоты кобылицы увидела, как
монахи в красных куколях шли попарно в церковь, засунув руки в широкие
рукава сутан и опустив благоприлично головы, все снова стало Францией...
Впрочем, сегодня королеве было не до монахов и благочестивых бесед. Она
все дальше и дальше гналась за этим туманным утром, догоняла его, а оно
как бы удалялось к далеким рощам и уходило в сырые поля. Охотники
перебрались по горбатому каменному мосту, построенному еще в римские
времена, и очутились в тихой дубраве, где вдруг пахнуло осенней сыростью.
Уже над лесом всходило солнце. Порой утренний луч играл на радужной
паутинке, зацепившейся в своем легком полете за дубовую ветку. Кое-где на
кустах уже поспели красные и черные ягоды, какие собирают только колдуньи,
потому что в этих плодах прозябает страшный яд, причиняющий мучительную
смерть. С полей прилетал свежий ветерок, и еще один лист медленно падал на
землю. Всюду пахло опавшей листвой, грибной сыростью и лесной гнилью.
На голове у Анны была, как обычно, парчовая шапочка, опушенная бобровым
мехом. Привезенная из Киева уже давно пришла в ветхость, но для королевы
шили другие, по ее указаниям. Две рыжих косы лежали на высокой груди.
Рассеянно отвечая на вопросы, охотница чего-то ждала. Вдруг далеко впереди
послышались протяжные звуки рога. Это подавал о себе весть граф Рауль, и
Анна поскакала на зов, уже для удобства по-мужски сидя в седле и ловко
наклоняясь под ветками деревьев.
Весь день охотники бесплодно преследовали прекрасного зверя. После
таких неудачных охот в волшебных сказках появлялись олени с крестом между
рогами и вели короля или рыцаря к тому месту, где вдруг открывалось
чудесное видение, вроде мраморного дворца, в котором ждала избавителя
спящая красавица.
Увы, несмотря на желание Анны, чтобы в ее жизни произошло что-нибудь
необыкновенное, ничего не случилось, что могло бы вдохновить певца.
Елизавету воспел Гаральд. Может быть, и Филипп сложил о ней стихи после
того, как они расстались и она уехала во Францию. Но где эти песни и кто
слушал их? И вот неожиданно вспыхнуло чувство, которое Анна заглушала,
пока носила корону. Конечно, Рауль не походил на тех воинов, о которых она
читала в юности. О нет, это был жестокий и жадный человек, за всю свою
жизнь не державший ни одной книги в руках, кроме молитвенника, и
наделенный невероятной гордыней. Современники ужасались, записывая в
хрониках, сколько крови пролил и сколько мирных селений сжег на своем веку
этот сеньор, владелец неприступных замков
...Закладка в соц.сетях
