Жанр: Драма
Рассказы
...тороны барона примерно
накажет его, и поэтому собирался в поход с большим отрядом конных воинов,
в глубине души надеясь, что при одном его появлении непокорный будет
просить о пощаде.
Два опытных оруженосца хлопотали вокруг короля и с трудом натянули на
плотное королевское тело длинную кольчугу. Железные поножи были уже на
ногах у Генриха. Для защиты головы в рыцарском вооружении на нее
надевалась отдельная кольчужка, сверху клалась круглая железная шапочка, и
только поверх всего водружался кованый конический шлем с короткой
пластиной для защиты лица. При таком вооружении можно рассчитывать, что
голова не пострадает от удара боевым топором или мечом. Две перчатки, тоже
сплетенные из железных колечек, прикреплялись к рукавам кольчуги крепкими
ремнями.
Король поставил ногу на скамью, чтобы коленопреклоненный оруженосец мог
привязать позолоченную шпору, и в этом положении, повернув голову, увидел,
что без доклада, как брат к брату или равный к равному, в горницу входит
Рауль де Валуа.
На лице графа играла приятная улыбка, но с нею плохо вязалась
надменность, проглядывавшая неизменно в этих синих жестоких глазах. Анна,
стоявшая рядом с Генрихом и с женской тревогой наблюдавшая, как мужа
снаряжают в поход, опять вспомнила, что такие же васильковые глаза были у
ярла Филиппа. Но у варяга их туманила нежность, а у графа они сверкали
насмешливым огоньком, и поэтому плохо верилось, что улыбка Рауля выражает
искреннее почтение к своему сюзерену.
На пороге гость сказал:
- Проезжал недалеко от королевских владений. Захотелось узнать, как
здоровье короля и королевы.
Рауль все так же почтительно улыбался, но Генрих с раздражением
подумал, что его владениями являются не только Санлис, а вся Франция, от
Прованса до Фландрии. Взгляды короля и графа скрестились. Несколько
мгновений, пока оруженосец, припадая к шпоре, старался завязать
заскорузлый ремешок, не слушавшийся пальцев, король молча рассматривал
высокомерного вассала, прикидывая мысленно, что его привело в санлисский
замок и почему он явился сюда в неурочный час.
Рауль с запозданием снял шляпу и приветствовал хозяев:
- Добрый день моему королю, добрый день моей королеве!
- Добрый день! - ответил король.
- Приехал спросить, не пожелают ли мой король и моя королева
поохотиться завтра в лесах Мондидье. Или я помешал, приехав без
предупреждения?
Граф посмотрел на королеву.
Анна опустила глаза, но Генрих с деланной любезностью ответил:
- Граф Рауль всегда желанный гость в моем доме. Но почему ты не
известил своевременно о своем прибытии? Тогда я мог бы достойно встретить
тебя. А теперь ты видишь, что я должен ехать. Ты, вероятно, заметил на
дворе оседланных коней.
Оруженосец, покраснев от усилия, привязал наконец непокорную шпору.
Король встал и, двигая руками, попробовал, хорошо ли прилажено вооружение.
Видимо, слова сюзерена не смутили графа Рауля. Он еще раз повторил:
- А я так надеялся, что король и королева примут участие в завтрашней
охоте.
Граф вопросительно посмотрел на Анну, надеясь, что она не откажется от
забавы. Но за нее ответил король:
- К моему большому сожалению, я не могу приехать к тебе, а по древнему
обычаю королева Франции не выезжает на охоту без короля. Впрочем, моей
супруге сейчас не до того...
- Почему? - удивился граф.
- Королева должна беречь себя, ибо теперь она носит в своем чреве
наследника французской короны.
Генрих произнес эти слова с нескрываемой гордостью.
Рауль не ждал подобных откровений, и даже этот надменный человек
растерялся, когда король с победоносным видом посмотрел на него. Граф
хотел, по своему обыкновению, пошутить, но не посмел при взгляде на
королеву и принес поздравления.
- А ты, граф, опять обижаешь моих епископов, - прибавил Генрих,
поднимая руки, чтобы оруженосцам было удобнее опоясать его мечом. - Зачем
ты отнял у епископа Роже две пары волов на его собственном поле?
Рауль рассмеялся, показывая желтоватые и неровные зубы хищника и
плотоядного человека.
- Епископы и монахи слишком заботятся о земных благах. Пусть они
трудятся с мотыгами в руках. Тогда скорее спасут свою душу. А их волы
работают теперь на такого грешника, как я.
- Не боишься, что Роже пожалуется папе? - спросил король, показывая
этими словами и тоном, каким они были произнесены, что по своему положению
граф Рауль де Валуа и де Крепи, а также носитель многих других титулов,
ближе ему, чем епископ Шалонский.
- Пусть жалуется.
- Смотри, как бы тебя не отлучили от церкви!
- Пусть отлучают, но не советую папе появляться близко от Мондидье. Я
его повешу на первом попавшемся суку.
Рауль рассмеялся, и от этого сатанинского смеха Анну на мгновение
охватил какой-то неизведанный озноб. Но она еще раз осмелилась взглянуть
на человека, который никого и ничего не боялся на земле.
Генрих отправился в поход, и вместе с ним покинул дворец граф Рауль.
Анна, наблюдавшая из окна, видела, как глубоко внизу, на замковом дворе,
муж сел на коня и выехал из ворот. Она заметила также, что граф поднял
голову и смотрел туда, где находилось ее окно. Муж не обернулся. Он
считал, что такое поведение неуместно для короля.
Вскоре граф Рауль снова посетил Санлис и даже привез с собою жонглера.
Это был долговязый смуглый юноша, по провансальской моде гладко выбритый,
но с длинными волосами, подавшими ему на плечи. Его звали Бертран.
Скитаясь с виелой за плечами по Франции, Бертран забрел однажды в
Мондидье. Вечер еще не наступил, но надлежало заранее подумать об ужине и
ночлеге. Несмотря на свою молодость, жонглер, человек, видавший виды,
исколесил весь Прованс, немало побродил по дорогам Франции и Бургундии, то
находя случайное пристанище в каком-нибудь замке, то забавляя простых
людей в тавернах и на ярмарках, и добывал себе пропитание песнями и
всякими веселыми штуками.
В Мондидье Бертран приплелся пешком, проиграв неделю тому назад в
Париже, в харчевне "Под золотой чашей", мула бродячему монаху по имени
Люпус, и поэтому чувствовал себя несколько смущенным. Кроме того, он
устал... Но решил, что проведет ночь в первом попавшемся доме, а наутро
отправится на базарную площадь и там поправит свои делишки.
Между тем солнце уже склонялось к западу. На улицах городка было
безлюдно: очевидно, жители сидели за вечерней трапезой. Бертрану тоже
захотелось есть. Он окинул взглядом малоприветливые домишки, кое-как
построенные из дерева и камней, белую церковь и замок сеньора,
красовавшийся на возвышенном месте. Первым существом, которое он встретил
на улице, была сгорбленная старуха с вязанкой хвороста на спине. Жонглер
спросил у нее с веселой прибауткой, где здесь проживают добрые люди, у
которых можно переночевать на соломе, а заодно и съесть миску бобовой
похлебки. Но старая женщина посмотрела на него дикими глазами и вдруг
замычала. Она оказалась немой. Бертран почесал затылок, сдвинув шляпу на
нос, и свистнул, а старушка с хворостом на спине побрела своей дорогой.
Тогда Бертран решил постучать в дверь дома, который показался ему более
богатым, чем другие. Наверху отворилось оконце, и чей-то голос окликнул
путника:
- Кто там стучится в мою дверь?
Бертран, привыкший расплачиваться за все - за еду, за ночлег и за
прочее - песнями и шутками, с воодушевлением ответил, задирая голову к
окошку:
- Я жонглер Бертран, умею играть на виеле, петь песни, ходить по
канату...
Но не успел он закончить эти слова, как наверху показалось покрасневшее
от гнева лицо. Сомнений не было: оно принадлежало местному кюре!
Священник, грозя жонглеру здоровенным кулаком, бранил его:
- Прочь от моего дома! Какой добропорядочный христианин пожелает иметь
дело с подобным нечестивцем!
Бертран со смехом ответил:
- Извини, преподобный отец, что помешал тебе забавляться с твоей
толстушкой!
Бродяга! Несчастный скоморох! Служитель дьявола! Вот я тебе сейчас
покажу... - надрывался кюре, тем более пришедший в негодование, что в
глубине горницы Бертран действительно успел рассмотреть белозубую мордочку
и круглое голое плечо какой-то красотки.
Одним словом, ничего не оставалось, как удалиться, и жонглер поплелся
дальше. Свернув в глухой переулок, густо поросший травой, он постучался в
другую дверь, однако и в этом доме его ждала неудача: в хижине лежал на
деревянном одре покойник. Тут людям было не до музыки и веселья.
Огорченный Бертран побродил некоторое время, очутился у реки и здесь
увидел приятный уединенный дом, к которому вела через лужок заманчивая
тропинка. Недолго думая жонглер заглянул через плетень во двор. На пороге
стоял хозяин, человек с рыжей бородой. Он спросил:
- Что тебе нужно, вертопрах?
Глядя на это страшное лицо, Бертран не знал, как приступить к делу.
- Друг, полагая, что у тебя доброе сердце...
- Ну?
- Хотел просить... Не пустишь ли меня переночевать на твоем чердаке?
Рыжебородый отрицательно покрутил головой.
- Тогда, может быть, укажешь какую-нибудь харчевню в здешних местах?
В ответ незнакомец грубым голосом произнес:
- Возвратись на свои следы. Вскоре ты увидишь дом кюре под высокой
крышей. Сверни около него в переулок и так дойдешь до таверны дядюшки
Оноре.
Бертран поблагодарил и побрел указанной дорогой. Великан с красной
рожей, как у мясника, крикнул ему вслед:
- Скажешь там, что тебя прислал палач, и тогда они хорошо накормят...
Он хрипло рассмеялся, а юноша невольно ускорил шаги.
Прошло некоторое время, прежде чем жонглер разыскал таверну. Это было
довольно убогое строение с подслеповатым окошком, крытое соломой, как и
полагается быть подобного рода притонам. Над дверью висел на шесте старый
кувшин с отбитым краем, служивший вывеской для путников. Уже начинало
темнеть, но в трактире засиделись какие-то забулдыги, и огонь в очаге еще
не погас. Предусмотрительно нагибая голову в двери, Бертран вошел в низкое
помещение и увидел висевший на цепи, точно закоптевший на адском пламени
котел с похлебкой, заманчиво пахнувшей чесноком. Зная, чего обычно ждут от
него люди, он бодрым голосом начал:
- Я жонглер Бертран, умею играть на виеле, петь песни, ходить по
канату, подбрасывать и ловить три яблока...
Как бы то ни было, в тот вечер зубоскал наелся до отвала, попил
неплохого винца и пощипал пухленькую служанку Сюзетт. Она только что
вернулась откуда-то в довольно растрепанном виде, и ее лицо показалось
Бертрану знакомым. Девица же не могла отвести глаз от черных кудрей
провансальца и, когда ужин пришел к концу, даже обещала волнующим шепотом,
что поднимется к нему на сеновал, как только погасят в харчевне огонь и
все улягутся спать. Тогда и выяснилось, что Бертран видел красотку в
окошке у того самого кюре, с которым поругался несколько часов тому назад.
Сюзетт, по ее словам, относила служителю алтаря кувшин вина - дар
набожного трактирщика в благодарность за поминовение недавно умершей
супруги - и на некоторое время задержалась в священническом доме за
рассматриванием поучительных картинок, а затем немедля вернулась
проворными ногами к исполнению своих обязанностей. Бертран не очень-то
поверил рассказам милой девицы, но он не был ревнивцем и провел ночь
неплохо, хотя кто-то весьма настойчиво и даже слезливо взывал несколько
раз под окном:
- Сюзетт! Почему ты не пришла?
Голос ночного прохожего жонглер где-то слышал, но так как оказался
очень занятым в тот час, то не стал выяснять, кто стоит на улице.
Когда же в мире расцвело утро, Бертран проснулся в одиночестве и
немедленно отправился на расположенную поблизости базарную площадь. Там
уже повизгивали доставленные на продажу поросята, мычала корова, по
приказу прево приведенная на веревке каким-то незадачливым сервом за
неуплату долга сеньору, пахло свежеиспеченным хлебом, яблоками, петрушкой
и вообще всем, чем полагается благоухать базарам.
По привычке Бертран тут же начал свои зазывания:
- Почтенные жители! Я жонглер, умею играть на виеле, ходить по
канату...
Его призывы нашли самый теплый отклик. Ведь не так-то часто заглядывали
жонглеры в скучный посад. Люди были готовы оставить даже свои базарные
делишки и послушать нечто не похожее на их монотонную, как деревенская
пряжа, ежедневную жизнь в навозе и помоях.
- Умею подбрасывать и ловить три яблока, рассказывать пастурели и
фабльо, так что вы останетесь довольны и не поскупитесь на медяки для
бедного, но веселого...
И вдруг язык Бертрана прилип к гортани... Он заметил, что из толпы на
него смотрит выпученными глазами тот самый кюре, которого вчера видел в
обществе Сюзетт. Не успел жонглер сообразить, как ему при данных
обстоятельствах поступить, а этот весьма внушительного вида представитель
церкви, к тому же вооруженный палкой и, вероятно, выяснивший неверность
слишком доброй девушки, уже орал на весь базар:
- Ага! Вот где ты теперь развращаешь христиан! Не позволю похищать
лучших овечек из доверенного мне господом стада!
И, размахивая увесистым жезлом, ринулся в бой.
Бертран, который далеко не был трусом, но никогда в жизни не дрался со
священниками, решил, что ему ничего не остается, как спасаться бегством.
Он так и поступил, перепрыгнув через тележку, полную репы, напугав до
смерти поросят и весьма удивив своим поведением благопристойную грустную
корову. Но служитель алтаря во что бы то ни стало хотел покарать
легкомыслие и порок и погнался за жонглером с площадными ругательствами,
точно был не духовным лицом, а королевским сержантом.
Соперники сделали так три или четыре широких круга по базару, каждый
раз вызывая искреннее недоумение у вышеупомянутой коровы, которая никогда
не испытывала пламенных страстей. А между тем известно, что ревность -
ужасное чувство и от него не спасает даже сутана. Дело кончилось бы,
вероятно, весьма плачевно для Бертрана, принимая во внимание его слабую
грудь и железные кулаки кюре, но, по счастью, наш жонглер обладал очень
длинными ногами. Кроме того, местные жители хорошо знали проделки своего
духовного пастыря и быстро сообразили, в чем дело, тем более что сама
Сюзетт не замедлила явиться на базар и, подбоченясь, с любопытством
смотрела на состязание в беге. Недолго думая крестьяне забросали
преследователя репой и всем, что подвернулось под руку. В довершение греха
во время этого чудовищного переполоха какой-то парень ловко сделал кюре
подножку, и дородный блюститель морали во всю длину распластался на
пыльной площади. Негодующие крики сменились дружным хохотом, и,
воспользовавшись этим заступничеством, жонглер удрал в харчевню, где он
надеялся обрести защиту у трактирщика, во всяком случае мог рассчитывать
на его покровительство, в полном убеждении, что песенки и прочие трюки
далеко не бесполезны для привлечения народа в подобные заведения. Так оно
и оказалось. Священник не осмелился явиться в таверну, и Бертран мог
спокойно передохнуть.
А день был воскресный, и после обеда в харчевню набилось немало народу.
Кто пришел залить горе на последний грош, кто тайком от жены пропивал
базарную выручку, а те, что побогаче, собрались здесь, чтобы за свои
собственные деньги получить удовольствие и послушать, о чем говорят люди.
На этот раз все с одинаковым увлечением рассказывали друг другу об
утреннем происшествии на базаре.
Успокоившись немного после приключения и получив заверение от Сюзетт,
что она ни за что на свете не променяет такого красивого юношу, к тому же
умеющего играть на виеле, на борова в сутане, Бертран поднялся из-за стола
и обратился к собравшимся с привычным своим представлением:
- Я жонглер Бертран, умею играть на виеле...
Разговоры немедленно прекратились, наступила тишина.
Видя, что присутствующие готовы его слушать, Бертран начал так:
- Почтенные жители! С вашего позволения, я расскажу для начала историю
жонглера, попавшего в рай...
Некоторые из поселян, сидевших за грубо сколоченными столами или у
перевернутых вверх дном бочек, одобрительно переглядывались и подталкивали
друг друга локтями, предвкушая предстоящее удовольствие, даже те, кто уже
имел случай послушать эту трогательную историю.
- Жил-был некогда в городе, который называется Сане, - начал звонким
голосом Бертран, - жонглер, вроде как я, самый хороший человек на земле,
не любивший спорить из-за денег. Бедняга ходил из селения в селение, с
ярмарки на ярмарку, из одного замка в другой, пел, плясал, играл на виеле
согнутым в виде лука смычком, хорошо умел подбрасывать и ловить яблоки,
бойко сочинял стихи, искусно бил в бубен, с большой ловкостью показывал
карточные фокусы, мог рассказывать всякие веселые небылицы и не думал о
завтрашнем дне, а жил как птицы небесные и все заработанные тяжелым
жонглерским трудом денарии тут же пропивал с друзьями или проигрывал в
кости. Поэтому у него ни гроша не было за душой. Случалось даже, что он не
имел чем заплатить за выпитое вино, и тогда ему приходилось закладывать
свою скрипку. А бывало и так, что наш приятель ходил под дождем в одной
рваной рубахе и босой. Но несмотря на все невзгоды, жонглер - не знаю, как
звали этого человека, - всегда чувствовал себя жизнерадостным и свободным,
как ветер. Он пел, плясал и молил бога лишь о том, чтобы каждый день
превратился в воскресенье, так как известно, что в праздник люди идут в
харчевню и готовы заплатить жонглеру за полученное удовольствие. Однако
все кончается на этом свете, и однажды жонглер умер где-то под забором, и
когда он подох, то за все свои прегрешения и беспутную жизнь очутился в
аду. Как вам уже говорил, вероятно, кюре, в геенне пылает вечный огонь, и
если кто мне не верит, то может спросить об этом у него...
- Нет, приятель! Ты лучше сам спроси! - послышался веселый голос.
- Он тебе объяснит, - поддержал насмешника другой, очевидно вспомнив об
утреннем состязании.
Понимая, что надо как-то отбиться от шуток, Бертран с деланно постным
лицом сказал:
- Сам-то кюре предпочитает рай. Мы с ним встречались там!
Раздался хохот, явно выражавший одобрение находчивости жонглера, и все
взоры обратились к Сюзетт, которая очень мило покраснела и закрыла лицо
передником. А жонглер продолжал:
- Как это ни странно, хотя и подтверждается многими достоверными
свидетельствами, но на адском огне поджариваются главным образом не
жонглеры и даже не разбойники, а папы и епископы, короли и графы. В одной
компании со всякими ворами и клятвопреступниками. Кстати, в тот день
дьяволу требовалось отлучиться из преисподней: он только что получил
известие, что в Риме окочурился еще один папа, а в Германии дышит на ладан
сам император, и оставалось лишь приволочь эти ценные души в пекло. Также
и какой-то король собирался отдать душу...
Все ожидали, что жонглер скажет "богу", но он после некоторой паузы
закончил фразу:
- ...сатане.
Опять в трактире загремел здоровый деревенский смех.
- Итак, Вельзевул очень спешил. А тут ему случайно попался на глаза
жонглер, только что явившийся на место своего нового назначения. Сатана
крикнул: "Эй ты, болван! Будешь вместо меня поддерживать огонь под
котлами. До тех пор, пока я не вернусь. Да не жалей смолы и прочих горючих
средств". При этих словах враг рода человеческого подскочил, ловко стал
перебирать в воздухе копытцами, издал неприличный звук и с шипением
исчез...
Вновь взрыв хохота. Эти простодушные люди, с трепетом проходившие мимо
кладбища, где в полночь мертвецы вылезают из могил, и пугавшиеся крика
филина в ночной роще, теперь забыли все страхи, сидя в харчевне за
кувшином пива.
- Но как только дьявол отлучился по своим делам, апостол Петр был тут
как тут. Он отлично знал повадки жонглера и прибыл в преисподнюю, чтобы
сыграть с ним в зернь. "На что же мне играть, святой отец!" - с грустью
ответил грешник, выворачивая пустые карманы. Ясно, что бедняга перед
смертью пропил все деньги и явился в ад без единого гроша. Но хитрый
апостол сказал: "Ничего! Ты будешь играть на души грешников, которые тебе
доверил сатана". - "А ты?" - "Я буду ставить червонцы". - "Вот здорово!" -
обрадовался жонглер. "Если тебе повезет, - заметил апостол, - ты будешь
богачом, а если я выиграю, то заберу в рай души моих пап и епископов". -
"Ладно!" - согласился жонглер. У бродяги уже руки чесались поскорее
попробовать свое счастье. "Но вот беда, - завопил он едва не плача от
горя, - у меня ведь костей нет!" У него их черти отобрали, так как сами с
большим удовольствием резались в эту игру. "Не беспокойся, - ответил
наместник Христа, - кости у меня найдутся. В раю зеленая скука, мухи
дохнут, и мы иногда поигрываем по маленькой с апостолами Павлом и Фомой".
Одним словом, у Петра за пазухой оказалось все необходимое для забавы -
кожаный стаканчик и три костяшки.
- Хороши апостолы, - покрутил головой какой-то доверчивый поселянин.
Перед ним стоял кувшин с пивом, и, по-видимому, эти минуты в харчевне были
для бедняги самыми счастливыми за продолжительное время.
- Они все такие, - поддержал его другой крестьянин, почесывая поясницу
и несколько ниже.
Бертран продолжал:
- Сели играть. Первым выбросил костяшки жонглер. Двойка, тройка,
шестерка. У апостола двойка и две тройки. Выиграл наш беспутный приятель.
Бросили еще раз. У грешника - тройка, четверка и пятерка, а у Петра - три
тройки...
Слушатели с затаенным дыханием следили за воображаемой игрой, всей
душой желая выигрыша грешнику. Некоторые даже шепотом повторяли числа
костяшек.
- Апостолу нужно было втянуть жонглера в игру, а кости он принес
фальшивые. Вскоре у него посыпались шестерки!
- И там обманывают бедных людей! - вздохнул сидевший за пивным
кувшином.
- Да! При умении кубики всегда ложились шестерками и пятерками. Бросит
жонглер - в лучшем случае у него тройки и четверки, кинет апостол -
шестерки! Таким образом Петр и действовал без зазрения совести. "Да ведь
ты мошенничаешь, святой отец!" - не выдержал жонглер. "Как ты смеешь
говорить такое наместнику Христа!" - вознегодовал ключарь рая. "А почему у
тебя все время шестерки?" - "Потому, что я бросаю с молитвой, а ты
сквернословишь и поминаешь дьявола". Ну, долго ли, коротко ли они играли,
но в конце концов апостол выиграл все нужные ему души.
- Даже трудно поверить, что так может вести себя апостол Христов! -
огорчался поселянин, сидевший за кувшином с пивом.
Жонглер повысил голос:
- Но возвращается сатана. И что же он видит? Петр сидит у него в аду,
как дома, и выигрывает последнего епископа...
- Какого? - спросил один из слушателей.
- Этого... как его... - замялся рассказчик.
- Наверное, епископа Реймского Ги, что недавно помер.
- Или Турского... Тоже скончался на днях...
- Кажется, того самого, - подхватил Бертран. - Одним словом, в котле
почти уже никого не осталось. Конечно, сатана рассердился и выгнал
апостола вместе с жонглером. Так наш прощелыга и очутился в раю вместе с
праведниками и ангелочками...
Все остались очень довольны рассказом. Кто нес жонглеру кружку пива,
кто совал в руку медную монету. Ведь люди понимали, что это тоже труд -
ходить без устали по дорогам в дождь и холод и забавлять бедных сервов
веселыми историями.
- А есть еще рассказ про аббата, - захлебываясь от смеха, стал
припоминать один из поселян, у которого нижняя челюсть вытянулась в виде
башмака, - как он своего любимого осла на христианском кладбище
похоронил...
- Знаю, знаю, - замахал на него обеими руками сосед, такой же лохматый,
как и человек с длинным подбородком. - Аббату здорово попало за такую
вольность...
- А он тогда уверил епископа, что осел ему десять червонцев в завещании
отписал...
Крестьяне наперебой рассказывали друг другу:
- Тогда другое дело. Какой достойный осел! Какой умница! Его надо в
святцы записать!
- Хорони его сколько хочешь!
Оба смеялись до слез, забыв все свои невзгоды, а Бертран ругал их в
душе, что болтуны из-под носа утащили у него такой выигрышный рассказ.
- Ну, если вам известна история с похоронами осла на кладбище, то в
таком случае спою песенку про бедного мужика, которого не хотели пускать в
рай...
Бертран старательно настроил виелу, склоняя к струнам красивое и
вдохновенное лицо, взял смычок и наиграл ритурнель. Потом высоким голосом
пропел два первых стиха:
Был один крестьянин хвор,
Утром в пятницу помер...
Еще несколько скрипучих звуков виелы - и снова стихи:
Но архангел в этот час
Не продрал опухших глаз.
Дрыхал он без задних ног,
Душу в рай нести не мог...
В это самое мгновение кривая дверь, певшая на крюках не хуже виелы,
отворилась, и на пороге показался богато одетый человек, и не кто иной,
как сам местный сеньор, граф Рауль де Валуа. На нем было приличествующее
его званию длинное одеяние темно-зеленого цвета и меховая шапка; на желтых
сапогах виднелись шпоры, а в руках он держал плеть. На груди у графа
поблескивала золотая цепочка, на которой висела греческая монета. Из-за
его спины выглядывала широкая рожа оруженосца.
Бертран не видел вошедшего и повторил:
Дрыхал он без задних ног,
Душу в рай нести не мог...
Но появление в харчевне сеньора вызвало явное замешательство.
Крестьяне, сидевшие
...Закладка в соц.сетях
