Жанр: Драма
Рассказы
...ь нужное количество
съестных припасов и вина и накормить ораву бездельников и тунеядцев, а
потом с прискорбием подсчитывать расходы и убытки. Впрочем, король обычно
жертвовал в пользу монастыря какой-нибудь ценный церковный сосуд или дарил
ради спасения своей души еще одно селение, с нивами и сервами.
В тот год объезд королевских владений начался с города Санлиса. Анна
много наслышалась о его красотах, чудесном лесном воздухе и замечательных
охотах и с удовольствием отправилась в это путешествие.
В дороге было шумно и весело. При дворе всегда находились расторопные
менестрели, умевшие хорошо играть на виеле и распевать веселые песенки.
Жонглеры развлекали королеву и ее приближенных дам всякими забавными
шутками и рассказами о любовных проделках неверных жен и распутных
монахов. Король считал такое времяпрепровождение бесполезным и рано уходил
спать в полевой шатер или монастырскую келию с распятием на стене, а
королева оставалась у костра, где-нибудь у реки или на опушке благоуханной
рощи.
Оглушительно квакали лягушки...
Теплая ночь была подобна черному плащу. Пахло речной сыростью, дымом,
примятой травой. Лягушачий хор с каждым мгновением становился все сильнее,
настойчивее, напряженнее. Крики этих земноводных наполняли окрестность,
как будто бы их глотки захлебывались от радости жизни и от полноты
самоутверждения в мироздании.
Длинноносый оруженосец унылого вида бросил в костер охапку хвороста,
взятого без спроса под монастырским навесом, и огонь вспыхнул с новой
силой. Сухие сучья весело потрескивали. Пламя озарило сидевшую на ковре
королеву, кидало трепетные блики на другие молодые лица, на стреноженных
коней, пасшихся в отдалении на лужайке.
Генрих уже давно храпел в отведенной ему келий, спал у его двери
сторожевой оруженосец, почивал сном праведника епископ Готье, уснули аббат
и монахи. С королевой остались лишь молодые женщины и рыцари. Анна обещала
супругу, что поднимется "вслед за ним в монастырь, расположенный на
высоком берегу, но ее не привлекала монастырская тишина, и она задержалась
у костра. Необыкновенная ночь растревожила людей своим теплом, травяными
запахами, голосами лягушек.
Как всегда в подобных случаях, менестрель пел, но на этот раз неудачно.
Он охрип во время недавней перебранки с каким-то драчливым оруженосцем, и,
кроме того, смущала близость аббатства, в котором почивал король. Тогда
все стали просить королеву:
- Расскажи нам какую-нибудь повесть!
Иногда Анна вспоминала на таких собраниях северные саги или песни
старых гусляров, услышанные на киевских пирах. Их запоминали менестрели, и
кое-что сохранилось в их стихах. Сама того не подозревая, Ярославна сеяла
на французской земле русские семена.
- Что же мне рассказать вам? - улыбнулась королева.
- Про неверную жену!
Слушатели и особенно слушательницы готовы были в десятый раз внимать
занятным историям.
Анна лукаво погрозила пальцем особенно восторженной девице, которой
рано было знать подобные вещи.
- Ну хорошо. Расскажу вам про неверную жену...
Все старались устроиться поудобнее на ковре или просто в траве.
Длинноносый оруженосец лежал на животе, нелепо подняв ноги в желтых
башмаках, и грыз былинку. Никто не заметил, как в соседние кусты тайно
пробрался, задирая полы сутаны, молодой монах, присел там и тоже
приготовился слушать дьявольские соблазны.
Анна начала так:
- Жил в Скандинавии знатный воин Греттир... Но его предательски убил
некий Онгул и, чтобы спастись от мести родственников убитого, убрался
поскорее в Константинополь и поступил в царскую стражу, охранявшую днем и
ночью дворец. Однако об этом узнал Тростейн, брат Греттира, и поспешил
продать все свое имение и отправился вслед за убийцей. Царем в те годы был
Михаил. Оба скандинава сделались его телохранителями, какими были многие
норманны. Сначала они не признали друг друга. Однако вскоре предстоял
далекий поход, и надлежало произвести осмотр оружия. Каждый воин показывал
свой меч и копье. Онгул протянул редкостной работы клинок, некогда
принадлежавший Греттиру. "Почему зазубрина на лезвии?" - спросил его
Тростейн. "Я рассек некоему противнику череп..." Тут брат Греттира понял,
с кем он имеет дело, взял из рук Онгула меч, как бы для того, чтобы
получше рассмотреть оружие и полюбоваться искусством кузнеца, и в то же
мгновение убил злодея...
Но это было только вступление в легкомысленную историю о неверной
греческой жене. Лягушки умолкли на некоторое время, за исключением одной,
самой басистой, и потом дружно возобновили свои старания... Этот шум не
мешал рассказу; наоборот, он как бы наполнял его жизнерадостностью,
несмотря на пролившуюся кровь. Впрочем, то была кровь предателя...
- Тростейн поступил так, как этого требовал священный обычай. Он только
отомстил за смерть брата. Но в Греции существуют строгие законы. Убийство
во время смотра, в присутствии царя, считается оскорблением величества и
карается смертью. Тростейна бросили в темницу, и в ожидании казни он
томился в каменной башне. Там он встретил одного товарища, тоже
приговоренного к смерти и находившегося в совершенном унынии. Чтобы
ободрить приятеля, Тростейн стал петь. У него был такой мощный голос, что
содрогались тюремные стены, и песню его услышала одна благородная
греческая женщина, проходившая случайно мимо темницы со старыми евнухами и
служанками. Ее звали Спес, она была замужем за одним малопочтенным
вельможей. К тому же старик не отличался красотой и большим мужеством, а
жена его находилась в расцвете лет. Поэтому нет ничего удивительного, что
она захотела выкупить осужденного красавца, которого увидела за решеткой в
высоком окошке. Но Тростейн отказался покинуть тюрьму без товарища. Спес
уплатила за обоих положенное количество червонцев, и молодой скандинав
отправился в дом своей благодетельницы...
И это было только началом занимательной истории о неверной жене.
- Втайне от мужа Спес поселила воина у себя, поблизости от опочивальни,
и, когда супруг отлучался по своим делам или уходил во дворец на царские
приемы. Тростейн тотчас являлся через потайную дверь к пылкой
возлюбленной...
Молодые оруженосцы и скромные на вид женщины, - а больше всех
притаившийся в кустах монах, потому что он слышал подобное впервые, - с
нетерпением ждали продолжения этой поучительной повести.
- В то время в Греции жил Гаральд, сын Сигурда, и от него-то я и узнала
все, что случилось с Тростейном...
Приложив палец к губам, Анна порой подыскивала не приходившие ей на ум
французские выражения, но голос у нее был приятный, и все слушали этот
рассказ с наслаждением.
- Тростейн водил дружбу с Гаральдом и был богат, как епископ, потому
что Спес не скупилась на золотые монеты для своего возлюбленного. Однако
муж гречанки сокрушался по поводу изменившегося отношения со стороны жены
и ее непонятной расточительности. В конце концов он догадался о причине и
решил уличить неверную супругу. Но Спес ловко выходила из самых трудных
положений. Один раз она спрятала любовника в ларе и преспокойно уселась
сверху. Муж напрасно искал всюду счастливого соперника и потребовал, чтобы
жена поклялась, что в опочивальне никого нет. Спес поклялась...
- Как же она осмелилась сделать такое, раз любовник был у нее? -
ужасалась одна из присутствующих молодых особ.
- Но ведь любовник был не в опочивальне, а в ларе! - рассмеялась
королева. - В другой раз Тростейн успел проскользнуть в потайную дверь. В
третий раз слуги вынесли его вместе с ковром, который нужно было почистить
от пыли, и супруг ничего не мог поделать, хотя многие видели, что у Спес
бывает какой-то мужчина. Тогда ревнивый старик потребовал от жены страшной
церковной клятвы, что она верна ему и бережет хозяйское добро. Лукавая
красавица отвечала, что она только и хочет этого, так как не желает
оставаться дольше под подозрением и испытывать от людей такой позор. На
следующий же день супруги пошли к епископу. Но хитрая жена условилась со
своим возлюбленным, как надо действовать. Тут следует упомянуть, что в
день присяги была дождливая погода. Направляясь в сопровождении супруга и
многочисленных спутниц и спутников в церковь, Спес подошла к широкой луже
на дороге. Поблизости стояло несколько нищих, просивших подаяния. Один из
них, уже старик, отличавшийся высоким ростом и белой бородой, почему-то
напомнившей мужу паклю, учтиво предложил госпоже перенести ее через это
препятствие. Спес согласилась. Но вот что произошло! Когда нищий дошел до
середины лужи, он зашатался под тяжестью ноши и упал, уронив Спес на
землю, а сам, лежа в грязи, в растерянности хватался руками за колени и
бедра госпожи. Та наконец поднялась и в негодовании грозила побить
неловкого, но окружающие, и даже сам супруг, вступились за несчастного
старца, ни в чем не повинного в данном случае. Она сжалилась над ним и
щедро наградила, высыпав из кошелька горсть золотых. Затем Спес явилась в
храм и в присутствии множества народа торжественно поклялась, что никто
никогда не прикасался к ее телу, кроме мужа и того нищего, который тоже
стоял в толпе, и что она никому не давала денег, кроме этого старика. Все
признали очистительную клятву удовлетворительной, и муж спокойно
возвратился в свой дом...
В пути Генриху захотелось побывать и в том аббатстве, где приором был
его дальний родственник Радульф. Отправив повозки и большинство слуг в
Санлис, король и королева свернули с большой дороги и в сопровождении
немногих приближенных направились в монастырь, славившийся рыбными
яствами. Обычно в подобных случаях посылался гонец - предупредить приора
или сеньора о намерении короля провести несколько дней под их кровлей,
чтобы хозяин мог достойным образом приготовиться к встрече дорогих гостей.
Но на этот раз решение Генриха было непредвиденным, монастырь отстоял
всего в нескольких лье от санлисской дороги, и сюзерен появился в его
ограде совершенно неожиданно.
А между тем в тот день на аббатском дворе с самого раннего утра
началась суматоха: монахи и соседний барон приступили к дележу наследия
некоего рыцаря. Все совершалось на основании его законного завещания, в
силу которого имение покойного, только что покинувшего земную юдоль и не
оставившего после себя наследников, переходило в равных частях к дому
божьему и барону Марселю де Жуанво, в благодарность рыцаря за его защиту и
покровительство. Часть наследства, завещанная святым отцам, была оговорена
условием, что каждую пятницу должна служиться месса с поминовением
усопшего жертвователя.
Дележ наследства начали без особых затруднений. Сравнительно легко
удалось договориться относительно земельных владений умершего рыцаря, и
сам настоятель, невзирая на свою дородность, обошел с посохом в руке
каждый югер, совместно с бароном и измерителем. Затем без больших споров
поделили крупный и мелкий скот и его приплод. Не вызвала разногласий и
дележка коней. Но когда дело дошло до сервов, задача оказалась более
трудной.
Обширный монастырский двор был полон народа и монахов. Сюда согнали еще
на рассвете сервов покойного рыцаря, чтобы осмотреть каждого и определить
его ценность и годность к работе. Радульф, неизменно с посохом в руке,
стоял на крыльце рефектория, откуда весьма удобно озирать весь двор.
Сервов делили по семействам, и таковых оказалось двадцать два, число
весьма удобное для подобного предприятия, однако не во всех семьях
насчитывалось одинаковое количество детей, и в этом и заключалась
трудность. Поминутно раздавались вопли, споры, плач женщин и детей. В
воздухе чувствовалось напряжение, которое создается только в минуты
несчастий, но монахи не видели в происходящем ничего особенного и
пересмеивались между собою по поводу прелестей той или иной поселянки.
Было решено, что для соблюдения справедливости, без которой ничего не
должно совершаться на христианской земле, а также для уравнения в дележе
пятилетний мальчик из одной семьи, отошедшей к барону, будет передан
аббатству. Барон скрепя сердце согласился с таким постановлением, тут же
записанным на пергамене. Второй трудный вопрос возник в связи с младенцем,
еще лежавшим в колыбели. Он принадлежал к семье, отходящей к аббатству; по
числу делимых годовалых детей его следовало отдать барону. Однако младенца
нельзя было отнять от груди матери, и аббат предлагал оставить его на
материнском попечении, пока дитя не подрастет. Но Жуанво всегда ожидал
какого-нибудь подвоха со стороны этой жирной лисы и опасался, что потом не
получит своего законного добра.
Мать ребенка, о котором шел спор, принесла его завернутым в жалкое
тряпье. Когда дитя плакало, она с горестным вздохом вынимала прелестную
розоватую грудь, полную сладостного молока, и, доверчиво держа ее в ладони
у всех на виду, кормила сына под похотливыми взглядами монахов. Казалось,
она еще не совсем ясно понимала, какая участь ожидает младенца, и
простодушно смотрела куда-то вдаль. Зато другая поселянка, пятилетний
мальчик которой был предназначен для передачи монастырю, крепко обнимала
своего сына и не хотела с ним расстаться. Однако дюжие монахи быстро
справились с нею. Рыжеусый барон, здоровый пятидесятилетний человек с
сизым лицом, тоже привел с собой конюхов, готовых выполнить любое его
приказание. Все это были сильные парни, с недельной щетиной на щеках и
ржавшие как жеребцы, когда барон отпускал непристойную шутку по поводу
толстого зада какой-нибудь крестьянки.
- Лучше убейте меня! - кричала несчастная мать, цепляясь за ноги
монахов. - Неужели нет больше правды на французской земле!
Черноглазый эконом, судя по его манерам человек благородного
происхождения, отечески и от доброты сердца уговаривал беспокойную
женщину, доставлявшую столько хлопот при разделе наследства:
- Ну, чего ты вопишь, как свинья, которую собираются резать? Твой сын
не прогадает. Вы всего испытаете у барона, он весьма скаредный человек, а
твой шалун будет работать на монастырь и, следовательно, для самого
господа бога. Барон заморит вас голодом, а монастырские погреба полны
всякого добра, и, кроме сред и пятниц, мы неизменно едим мясо.
Но мать ничего не хотела слышать и голосила на все аббатство.
Приор, толстый старик с бегающими глазами и, по рассказам, великий
стяжатель, крикнул с крыльца:
- Уймите вы, наконец, эту валаамову ослицу!
Дюжий монах подошел к женщине и стал трясти ее за плечи, приговаривая:
- Дура! Заткни свою глотку!
Рядом с несчастной стоял ее муж, унылый и сгорбленный поселянин, до
того убитый всем происходящим, что у него не хватало духу сопротивляться
насилию. Другие сервы тоже мало чем отличались от него по своему виду,
ветхой одежде и косматым головам.
Сеньор был недоволен дележом. Спор разгорался. В ожидании
окончательного решения монастырский писец обмакнул заостренный тростник в
чернильницу и равнодушно ковырял в носу. Барон выговаривал аббату:
- Предположим, что через год ты отдашь мне двухлетнего младенца. Что я
буду с ним делать без матери?
Но Радульф с улыбочкой опытного рабовладельца успокаивал его:
- Ты и не заметишь, как он подрастет и будет прилежно пасти твоих уток.
- Лучше отдай мне того, которому исполнилось пять лет.
- С удовольствием отдал бы тебе его, но надо во всем поступать по
совести. У тебя и так оказалось больше молодых и сильных сервов, чем у
меня. А я забочусь о божьем деле.
- А как же мы поступим со стариками и старухами? - спросил барон,
окончательно потеряв надежду переспорить этого упрямого сребролюбца.
- Сколько их? - поморщился аббат.
- Девять человек.
- Ты спрашиваешь, как мы поступим со стариками и старухами? - задумался
на несколько мгновений Радульф.
- Вот именно.
- С ними мы тоже поступим по-хорошему.
- Бери их себе, - великодушно предложил барон. - У тебя в монастыре
всегда найдется для них какая-нибудь подходящая работа. А я только буду
зря их кормить.
- Что же, я готов. Беру вот этого, например, - показал аббат перстом на
маленького, но еще довольно бодрого старичка с красным носом. - Мы сделаем
его звонарем, он будет созывать монахов на молитву. И этого беру. С
бородавкой на носу. А прочие пусть идут, куда хотят.
Охваченные смутным ужасом, старухи и старики заволновались, не
представляя себе, какая их ожидает участь.
- Люди, - обратился к ним аббат елейным голосом, - мои братья и сестры
во Христе! Отныне вы свободны! Возьмите посох и суму и пойдите на
поклонение в какой-нибудь монастырь, славящийся чудными святынями, прося в
пути подаяния у добрых жителей, и господь не оставит вас. Так поступали
сами апостолы.
Беззубый старик с палкой в руке зашамкал:
- Куда же я пойду, святой отец! У меня не хватает сил вернуться в нашу
хижину. Вот и сюда я еле-еле доплелся, и то потому, что меня понукали
конюхи барона. Разреши мне закончить свои дни у сына.
Аббат почесывал ногтем щеку, что-то соображая.
- Ну ладно, - произнес он, - оставим и тебя. Пусть все знают, что мы
всегда готовы приютить в доме божьем убогих и нищих.
- И меня! И меня! И меня! - завопили жалобно старухи, падая на колени.
- Оставь и нас при детях наших.
- Нет, всех мы не можем взять. Но господь...
Радульф не успел закончить фразу. Во двор прибежал взволнованный монах
и сообщил ему, что к монастырю приближается король.
Лицо аббата сразу же сделалось озабоченным. А когда он обратил взор к
воротам, где в это мгновенье Генрих показался, как некое видение,
озабоченность на лице аббата сменилась притворно радостной улыбкой. Он
оставил барона и все земные дела и поспешил навстречу высокому гостю.
Увидев, что в монастырь явился не кто иной, как сам король, сервы
тотчас бросились к нему, жалуясь на свои горести. Но понять что-нибудь в
этих воплях было невозможно, и король приказал оруженосцам:
- Очистите мне дорогу!
На поселян посыпались удары. Когда более или менее удалось навести
порядок и были слышны только всхлипыванья женщин и плач детей, аббат
пояснил:
- Милостивый король, мы только что производили с бароном дележ одного
незначительного наследства, поступая строго по закону, а эти бездельники
не желают подчиняться воле своего покойного господина.
Женщина, младенца которой постановили передать барону, хотя бы и по
истечении года, вдруг осознала положение, как безумная, кинулась к королю
и уцепилась рукой за его стремя, другой прижимая к себе плакавшего
ребенка. Ее платье распахнулось, и полная млека и меда грудь лучше всяких
юридических доказательств свидетельствовала о материнских правах.
- Добрый король! - взывала она. - Защити нас! Они хотят отнять у меня
единственного сына.
На дворе вдруг наступила тишина, какая бывает перед грозой.
- Кто отнимает у тебя сына? - нахмурив брови, спросил король.
- Он хочет взять его у меня, - закричала бедняжка, указывая пальцем на
аббата.
Генрих посмотрел на Радульфа:
- В чем дело?
- Милостивый король, - стал оправдываться аббат, прижимая ладони к
жирной груди, - эта глупая поселянка все перепутала. Я не имею никакого
отношения к младенцу, поскольку он принадлежит барону. Напротив, только
благодаря моим заботам его оставили у матери хотя бы на один год...
Король перевел взгляд на барона. Тот, - по жадности или по той причине,
что не был наделен большими мыслительными способностями, - не соображая,
что все это может обратиться к его же невыгоде, поспешил подтвердить:
- Да, ребенок принадлежит мне. Но так как он молочный, то мы решили из
христианских побуждений оставить дитя на один год у матери. Затем я возьму
его. Очень прошу тебя сказать аббату, чтобы он не обманул меня.
Генрих без большой симпатии смотрел на барона, но, вероятно, все этим и
кончилось бы, если бы Анна, грациозно сидевшая на своей серой в яблоках
кобылице, не почувствовала жалости к молодой женщине. Дотронувшись до руки
мужа, она сказала тихо:
- Не позволяй отнять ребенка у матери. Ты - король и должен защищать
обиженных и гонимых.
Королева только вчера сообщила Генриху о своей беременности, и он
теперь готов был сделать для супруги все, чего бы она ни попросила. Вчера
старая повивальная бабка долго осматривала королеву и увидела, что она в
положенное время родит сына.
Король вспомнил о словах старухи и сказал, сурово глядя на аббата и
сеньора:
- Пусть ребенка навсегда оставят у матери. Так я повелеваю.
Служитель господа не терпел никакого ущерба от этого распоряжения;
выходило даже, что он на одного серва получал больше. Возведя руки к
небесам, Радульф возгласил:
- Поистине так всегда поступали христианские короли!
Но барон, смотревший с перекошенным лицом на жирного аббата и
считавший, что это он является виновником неприятного решения короля,
запротестовал:
- Король, младенец принадлежит мне по закону. Это право уже закреплено
записью в хартии. Через год младенца должны передать мне.
Генрих обратил к нему помрачневшее лицо, помолчал немного, что-то
вспомнив, потом произнес сквозь зубы:
- Не ты ли, барон, одним из первых покинул меня в этой несчастной битве
под замком Пюизе? Припоминаю теперь.
Лицо сеньора налилось кровью, и он отступил на шаг. Казалось, еще
мгновение, и с ним будет удар. Но Жуанво молча проглотил обиду, ведь у
него было слишком мало воинов, чтобы противиться королю. Генрих тоже знал
это и с нескрываемым презрением смотрел на своего вассала.
Снова раздались крики и вопли. Другие женщины тоже просили о
королевской милости. Опять посыпались палочные удары и зуботычины, чтобы
расчистить путь к дверям аббатского дома, где королевская чета хотела
отдохнуть после утомительного путешествия верхом на коне, под лучами
полуденного солнца.
Епископ Готье, находившийся около королевы и не без любопытства
наблюдавший за тем, что происходило на монастырском дворе, с грустью качал
головой. Анна вопросительно посмотрела на него. Он пролепетал:
- Прав был благочестивый король Роберт, когда утверждал, что страдания
бедняков можно сравнить только с муками Израиля в египетском пленении...
Слова епископа достигли и слуха короля, но он сделал вид, что ничего не
слышит. Восстановление справедливости на земле Генрих считал бесплодным
занятием. Для этого не хватило бы и тысячи лет. Единственное, что
волновало его в этот час, было сообщение Анны. Теперь надлежало принять
все меры, чтобы оградить здоровье королевы. Ничто не должно повредить
плоду в ее чреве. Она носила в себе наследника французской короны.
5
Санлис со своими пятью высокими башнями представлял собою довольно
живописное зрелище. Расположенный на возвышенности и окруженный дубравами,
он напомнил Анне Вышгород. У нее сжалось сердце, когда она подумала об
этом русском городе на берегу Днепра и о проведенной там юности.
Узкая щебнистая дорога, поднимаясь на холм, извивалась среди древних
развалин, заросших плющом. На пути протекала струившаяся по белым камушкам
быстрая речка с прозрачной водой. Через нее был переброшен старый каменный
мост. Таких горбатых мостов Анна не видела на Руси, но белые камушки и
вода как хрусталь тоже напомнили о вышгородских ручьях.
Она спросила короля:
- Как называется река?
Генрих ответил:
- Нонетт...
Людовикуса уже не было около Анны. Впрочем, теперь королева могла
обходиться без переводчика.
Она заглянула с моста в воду. В реке блеснули серебристые рыбешки.
Лесной воздух был сладостен, как везде на земле, где произрастают дубы,
привлекающие бури и молнии.
Санлис, сильно укрепленный городок, стоял в стороне от больших дорог,
среди дубрав и сельской тишины. Некогда на этом месте процветала богатая
римская колония, и в дни Генриха еще существовали руины древних храмов и
небольшой арены. Камни и мраморные плиты этих зданий использовали для
строительства королевского дворца и церквей, которых в Санлисе возвели
значительно больше, чем требовалось по числу жителей. В этом городе
состоялся тот знаменитый съезд графов, на котором Гуго Капету, предку
Генриха, предложили французскую корону, поэтому король весьма благоволил к
санлисцам и дарил местным церквам золотые и серебряные богослужебные
сосуды. Дворец в Санлисе стоял на северной стороне, у самой крепостной
стены. Это было довольно неуклюжее сооружение с башнями, так как оно уже
составляло часть городских укреплений.
Санлисские леса славились обилием всякого зверя, но теперь король не
разрешал Анне охотиться, а сам часто уезжал в Париж, и она скучала в
одиночестве. Иногда королева медленно поднималась на замковую башню. К ней
прилетал свежий ветер, приносил издалека протяжные звуки рогов. Анне
сказали, что это охотится на оленей граф Рауль де Валуа, сосед,
позволявший себе иногда преследовать добычу в королевских владениях.
Однажды граф явился в Санлис. В тот день король собирался в очередную
поездку. Он сказал пажу, длинноносому мальчику с мочальными волосами:
- Пусть оруженосцы снарядят меня.
Король ехал в город Сане, чтобы показать свою сильную руку маленькому
вассалу, осмелившемуся не доставить в Санлис дары, установленные обычаем
еще во времена блаженной памяти отца и ныне уже освященные правом
давности. Король решил, что в случае упорства со с
...Закладка в соц.сетях
