Жанр: Драма
Любовь инженера Изотова
... зависть.
Какие еще чувства могло вызвать это молодое горе? Можно было только
завидовать, что юноша и девушка могут стоять так у забора, на виду у всех,
что девушка может так смотреть на юношу, так держать его руки, так не
замечать и не слышать ничего.
Андрей Николаевич остановился, пошел, обернулся еще раз. Те двое стояли
все так же. Андрей Николаевич сделал еще несколько шагов и в последний раз
посмотрел. Юные, стройные, смугло-румяные, они были по-прежнему
неподвижны. Им ни до кого не было дела. Они были на этой площади самые
счастливые, хотя думали, что они самые несчастные.
21
Он ошибся. Его вина, его ошибка. И он справится с нею. Слава богу, что
все разломалось сейчас, а не потом.
Сейчас только нужно время, чтобы шли, уходили дни дальше от того дня.
Он справится, - не с изменой Таси, что об этом думать, - надо справиться
со своей ошибкой. Тасю он презирал. Он любил не ее, другую женщину. Та,
которую он любил, _не могла_ увлечься Тереховым. Та, которую он любил,
была ясной, открытой, надежной. Та, которую он любил...
Он перечитывал короткое письмо: "Прости, если можешь. Я себя не прощаю.
Так получилось. Я виновата перед тобою глубоко. Хочу, чтобы ты узнал
правду от меня, а не от других. Мне очень тяжело, меньше всего на свете я
хотела тебе причинить зло..."
"Меньше всего на свете я хотела тебе причинить зло..." - читал Алексей
и видел ее лицо. Пожалуй, надо было сказать себе правду - он любил, она не
любила. Но все-таки она приехала к нему почему-то...
Алексей все вспоминал: Тася у него на заводе, две-три короткие встречи,
которые, наверно, ничего не значили для нее и очень много для него. Потом
в Москве она пришла на вокзал, неожиданно и решительно, как все, что
делала. Там, на заводе, пообещала: "Я приду вас встречать в Москве". Он ей
не поверил. Потом неделя в Москве, только неделя, сосновый лесок, зеленый
вереск. Она пришла к нему домой и сразу показалась своей, даже
"скандалисты" полюбили ее. Тогда в Москве ему не понравились ее друзья, но
он не придал этому значения. Она не познакомила его с отцом, и этому он
нашел объяснение. Она была все время немного напряженной, она тогда еще не
решилась ни на что, хоть и сказала, что любит. И этому Алексей находил
объяснение. А объяснение было одно - она его не любила. Да, так, а если
так, чем же она виновата.
Алексею хотелось застрелить Терехова. Убить, уничтожить. Было
невыносимо думать, что где-то ходит, смеется, радуется жизни этот
страшноватый грузный человек с опухшим темным лицом. И Тася с ним, в какой
роли, на каком положении! Алексей верил в нее, гордился ею. Чем скорее он
ее забудет, тем лучше. Но не забудет. Не забывал ни на мгновенье, все
перебирал в памяти события, которые еще недавно казались значительными.
Теперь они были не нужны, мешали жить. Но уберечься, спрятаться от
воспоминаний было невозможно. Алексей видел, как Тася входит к нему в дом.
Тетя Надя приглашает ее. Потом она поет "скандалистам". Она улыбается ему.
Какое милое лицо было у нее тогда! Все рухнуло от ничтожного ветра.
А он верил, что нашел Тасю на всю жизнь.
В городе были все те же пахнущие штукатуркой дома, сквер с полотняными
портретами передовиков производства.
В гостинице Клавдия Ивановна вылупила на Алексея свои печальные глаза,
заговорила громко и приветливо:
- А мы уже заждались. Что, думаю, не едет и не едет?..
Напрасно он был насторожен заранее, нервничал, ожидая понимающих
взглядов, сочувствия, любопытства. Ничего не было, все было просто,
спокойно, обыкновенно. Может быть, только Казаков был шумнее и оживленнее
обычного, а может быть, и это казалось Алексею. О Тасе не было сказано ни
слова.
Опять Алексей стал ездить "замовским" автобусом на завод. Так же по
утрам автобус вел кто-нибудь из инженеров, шофер дремал и, просыпаясь,
острил: "Ой, падаем!"
Лидия Сергеевна, как и прежде, давала Алексею пояснения.
- Вон баженовская "Победа", - говорила она, глядя в окно, - всегда
битком набита. А иногда и совсем свою машину отдаст, а сам с нами едет. -
Поколебавшись, негромко добавила: - Не то что некоторые.
И как бы в подтверждение ее слов, красуясь, проехала серая директорская
машина с голубыми занавесками, слегка покачиваясь на ходу.
Этого было достаточно, чтобы в автобусе засмеялись.
Сейчас мимо проехал "тот"... Алексей наклонил голову, занялся своими
часами. Он успел увидеть сочувственный и понимающий взгляд Казакова и
растерянное лицо Лидии Сергеевны.
- Как бы нашего директора не забрали от нас. Такой сильный товарищ, -
почтительно, как будто "сильный товарищ" мог его слышать, произнес главный
механик.
- А что, есть такие слухи? - спросил "академик".
"Тася, Тася, Тася..."
- Ну-с, что с тем бензином? - спросил Казакова главный технолог, седой
человек в пенсне.
"Тот бензин" - это была партия высококачественного бензина, которую
железная дорога неожиданно отказалась перевозить. Как это случается,
что-то где-то не учли, не договорились, не согласовали, и ошибка грозила
грандиозным невыполнением плана. Отношения с капризной и своенравной
железной дорогой были тяжелыми.
- Железная дорога посмотрела в свой талмуд и не пропустила бензин. А
над железной дорогой только один бог, - сказал Казаков.
- Н-да, маршрут был согласован. Такая неожиданность! - ответил главный
технолог. Он был всегда серьезен, озабочен и немного всеми недоволен.
- Куда идти, кому жаловаться? - сказал Казаков.
Главный технолог не имел обыкновения поддерживать шутливый тон, говоря
о серьезных вещах.
- Вопрос вывоза готовой продукции слишком существен для нас, Петр
Петрович, - сказал он своим тихим, бесстрастным голосом, - нам этот бензин
слишком дорого стоил...
- Да, уж влетел в копеечку, - согласился Казаков.
- Не хочется, чтобы завод страдал из-за чужого головотяпства, -
продолжал главный технолог.
Казакову также не хотелось, чтобы завод страдал из-за чужого
головотяпства.
- Сегодня будем пробивать это дело.
Он уважал главного технолога и мирился с тем, что старик был занудой и
сухарем. Чтобы увидеть старика улыбающимся, надо было посмотреть на него в
окружении семьи: Казаков жил с главным технологом в одном подъезде и
наблюдал по воскресеньям идиллические сцены "Дедушка и внуки".
Казаков спросил у главного технолога, как поживают его очаровательные
внучата, два мальчика семи и восьми лет, форменные хулиганы. Старик
улыбнулся.
Автобус остановился у заводоуправления.
До остановки на ремонт, то есть до начала реконструкции, оставалось
двадцать дней. Оборудование из Куйбышева должно было уже прибыть. Его не
было.
Алексей телеграфировал в Куйбышев. Оттуда отвечали: "Отгружено
тогда-то". И сообщали номера накладных.
Он звонил на железную дорогу. Там отвечали; "Не прибыло". Обещали
выяснить.
Он оставался на заводе допоздна. В сумерках, в сиреневом освещении, в
особенной тишине, лучше чувствуешь, как работают аппараты.
Молодой краснощекий механик Митя хотя принадлежал к службе главного
механика, к реконструкции каталитического крекинга относился горячо и
сочувственно. Он постоянно был на установке. Этот человек вообще чуть ли
не жил на заводе.
Был еще на установке старший оператор, рабочий Малинин. Он тоже охотно
оставался вечерами с Алексеем. У Малинина, правда, была ревнивая жена, она
не сочувствовала реконструкции. Когда она звонила, Малинин передавал
Алексею трубку и просил:
- Алексей Кондратьевич, скажите ей что-нибудь.
Алексей выполнял эту странную просьбу, как мог, шутил с ревнивой
Калисфенией, сокращенно Калей, рассказывал, что сейчас ее муж делает на
установке; и Каля, присмирев, говорила:
- Ну ладно, всегда вы меня заговорите, я и забуду, зачем звонила.
А розовощекий Митя говорил Малинину:
- В принципе, дорогой товарищ, ты глубоко неправ. Ты из нее психопатку
воспитываешь. Разве можно строить семью на взаимном недоверии?
- А у нас не взаимное, у нас только одна сторона на недоверии, а другая
на полном доверии, - улыбался рослый Малинин, голубоглазый, с пшеничными
кудрями, с леноватой такой усмешечкой. Неторопливый, выдержанный человек,
физически очень сильный. Про него говорили "смекалистый".
На заводе скупо хвалят, такими словами, как "одаренный", "талантливый",
не кидаются, и ходил Малинин "смекалистым". Он непрерывно искал и пробовал
новое. Пока это были незначительные изменения, которые Малинин предлагал
на своей установке. На большее он не замахивался, не хватало знаний.
Установку свою Малинин чувствовал, знал насквозь. В ночные вахты, когда
начальство спит, он слегка менял режим, смотрел, что получается.
Удержаться от этого не мог. Когда Малинину предстояла ночная вахта, Рыжов
заранее бесновался: завод не лаборатория, каталитический крекинг не
экспериментальная установочка.
- Ты рабочий или кто? - спрашивал Рыжов. - Может быть, ты
член-корреспондент Академии наук?
Малинин усмехался и обещал вести себя аккуратно.
- Рабочий, рабочий я, ничего не трону, пускай себе спокойненько гудит.
- Что это ты называешь "гудит"?
- Да так, все, - неопределенно отвечал Малинин, не в силах дождаться,
когда он останется один и сможет подрегулировать по-своему и _посмотреть_,
что из этого получается.
Рыжов чертыхался и уходил, а Малинин оставался.
Конечно, Рыжов понимал, что Малинин знает свою установку. Но понимал и
то, что этого, кудрявого, рыжеватого, широкоплечего человека сейчас
лихорадит, так ему хочется проверить одно свое предположение, даже не
одно, а несколько. Всегда не одно, а несколько.
"Тьфу, наваждение", - говорила со вздохом жена Каля, видя, что Малинин
задумался и молчит.
Для Малинина все изменилось с приездом Алексея. Раньше его предложения
вели к отдельным улучшениям, теперь реконструкция покрывала частные
усовершенствования. Вбирала их в себя.
Вначале Малинин удивлялся тому, что Алексей внимательно слушает его.
Потом понял: им было одинаково интересно и одинаково необходимо изменять и
_пробовать_. Малинину было не лень по десятку раз бегать на этажерки.
Потому что изменять и пробовать - это значит бегать. Далеко бегать, высоко
подниматься, там открыть, там закрыть, там прикрутить, там просто
посмотреть. Другие операторы делали это с неохотой - зачем создавать себе
лишнюю работу, лишнее беспокойство. А Малинин с радостью: для него это
было самое интересное в жизни. Ради этого он жил, ради этого пошел
учиться, решил стать инженером.
Он был только на первом курсе института, на заочном отделении. Учиться
было нетрудно, но-медленно, страшно медленно отчего-то все подвигалось. И
было жаль Калю, которая не видела жизни.
А двадцатипятилетний Митя, механик, поучал:
- Ты свою Калисфению страшно распустил. Почему ты такую ревность и
подозрительность разрешаешь? Даже не знаю, как ты ее теперь призовешь к
порядку. А не призовешь, она тебя погубит. С таким характером она тебе
расти не даст. Денег она с тебя сильно требует, ты скажи? На наряды.
- Брось ты, Митя, Каля человек как человек. Что ты на нее взъелся? -
отвечал Малинин.
- Я не зря взъелся, у меня могучая интуиция. Ревность - страшная штука,
большой тормоз в личной и общественной жизни, - заявил Митя.
- А ты-то откуда знаешь? - усмехнулся Малинин.
- Интуиция, - рассмеялся Митя.
- Ну, друзья, полезем к регенератору, посмотрим, что там сегодня
делается, - предложил Алексей.
- Полезем, - ответил Митя, и все трое, надев ватники, шли в пыль, к
раскаленному железу, к самому нутру каталитического крекинга.
С Митей и Малининым Алексею было легко.
- А с "пауком" решено твердо? - спросил Алексея Малинин, стыдясь своей
настойчивости. Он задавал этот вопрос не первый раз.
Им давно владела заманчивая идея - регулировать объем катализатора в
реакторе на ходу, не останавливая установку. Существующее устройство в
реакторе - распределитель - неподвижное. Малинин предлагал сделать вместо
него подвижной "паук". Дело это было тяжелое. Главный механик возражал. Но
Алексей в предстоящую реконструкцию собирался установить подвижной "паук"
Малинина.
- Решено твердо, - ответил Алексей.
- А когда вы к нам придете? - спросил Малинин. - Вы не забыли, что вы
обещали? Моя мама ждет вас.
- Как позовешь.
- Значит, насчет "паука" это твердо? - опять переспросил Малинин,
краснея и ненавидя самого себя. - Вы меня, конечно, извините.
- Слушай, перестань меня пытать, ты все равно поверишь только тогда,
когда твой "паук" будет поставлен и начнет работать. Отстань.
- Верно, - засмеялся Малинин, - извиняюсь.
Вскоре одна из трех установок каталитического крекинга встала на
ремонт. Началась реконструкция.
Пока шла обычная жизнь, Алексей существовал на заводе, в цехе гостем,
теперь он стал центральной фигурой. Он вел реконструкцию, он решал, он
принимал всю ответственность на себя. И невольно сразу этому подчинились
все, даже Рыжов.
Было много трудностей, настоящих и мнимых, неувязок, неполадок, из-за
которых приходилось трепать нервы и тратить время.
Из Куйбышева прибыли короба, но без закладных устройств, - может быть,
они потерялись, лежали где-нибудь между сотнями ящиков на деловом дворе.
Слесарь, который монтировал короба, предложил приваривать. Это было
надежно, но конструкция становилась неразъемной. Митя-механик предложил
закручивать металлический пруток. Митя бегал с этим прутком, лазил в
регенератор, объяснял и показывал Алексею, хотя объяснять особенно было
нечего - Алексей согласился. Сделали по-Митиному.
- Мы не работаем, а выходим из положения, - ворчал Рыжов.
Уже в разгар работ Алексею понравилась в журнале одна картинка - новая
конструкция ввода сырья, новый принцип, отлично придуманный. Алексей
только кое-что изменил в чертеже и показал новый ввод своим товарищам.
Митя сразу разобрался, понял и одобрил. Малинин смотрел, долго думал,
потом сказал: "Плохо не будет", Баженов посмотрел, ему понравилось.
Казакову тоже, Только Рыжов противился бешено. Заладил: "Я против, против,
возражаю, запрещаю, у меня чувство". Но руководил реконструкцией Алексей,
и ввод сырья сделали По-новому.
"Паук" Малинина тоже с божьей помощью сделали и установили. Выполнили
основные предложения Алексея. Дело тяжело и медленно подвигалось к концу,
вернее первой - и главный - его этап.
Установку начали выводить на режим. Все имевшие отношение к
реконструкции были в цехе, ждали, подходили к щиту с
контрольно-измерительными приборами. Выводить установку на режим всегда
трудно, тревожно, а в данном случае было особенно тревожно.
Пришел Баженов справиться, как дела. Пока все шло нормально.
"Слишком хорошо, чтобы быть правдой", - подумал Алексей. Он не доверял
этому благополучию. Опять проверил давление в колонне, в реакторе. Все
было нормально.
Внезапно порвалась сварка на трансферной линии. Загорелось. "Так, - с
тревогой подумал Алексей, бегом направляясь к месту аварии. - Первая
аварийная остановка. Сколько их будет?"
Их было еще много, гораздо больше, чем можно было предположить.
Пять-шесть остановок, одна вслед за другой, на протяжении десяти дней.
Катализатор, эти драгоценные беленькие шарики, то шел, то не шел в
реактор. "Шуршит", - говорили в цехе. "Шуршит", - докладывал Казаков на
утренних совещаниях у директора. "Шуршит", - сообщал ежедневно Алексей
Баженову.
Вдруг начался бешеный вынос катализатора. Все вокруг было засыпано
белой крупой, катализатор сыпался на головы, на землю вокруг этажерки
крекинга. И всему виной был неправильный ввод сырья, та самая картинка,
пленившая воображение Алексея. Надо было срочно переделывать по-старому.
Рыжов, который говорил: "У меня чувство", оказался прав. У старого
нефтяника-сгонщика действительно было шестое чувство, нефтяное. Рыжов
бесился, ругал Кресса и Алексея, проклинал реконструкцию. Ввод переделали.
А драгоценный катализатор, тонна которого дороже тонны сахару,
продолжал литься дождем на головы авторов реконструкции и засыпать
территорию цеха. Это всем видимое расточительство происходило на заводе,
где борьба с потерями нефтепродуктов была одной из главных забот. Митя
возглавлял рейдовую комсомольскую бригаду. Комсомольцы ходили и тщательно
проверяли каждый насос. Тот же Митя круглыми глазами молча смотрел на
снежные сугробики катализатора и не знал, что делать.
Установку пускали и останавливали. Еще одна остановка произошла из-за
того, что перегорел мотор у сырьевого насоса. Это была очередная досадная
случайность. Ведь мотор мог перегореть и в другое время, но он перегорел
именно сейчас.
Когда установку наконец пустили и она стала работать, выяснилось, что
ничто не изменилось.
Брала установка то же самое количество сырья, что и раньше, то есть
позорно мало. Давала бензина столько же. Катализатор расходовался бешено.
В цехе говорили о том, что вообще не надо было затевать реконструкцию.
Алексей ломал голову, искал просчеты. Он был уверен, что упали короба
из-за ненадежных Митиных креплений. Но для того чтобы проверить это
предположение, нужно было опять остановить установку, а Рыжов
категорически воспротивился.
- На этот раз, - сказал Рыжов, - моей властью мы будем продолжать
работать. Довольно мы шли на то, что не получали денег. Сели на зарплате,
сели на плане. Теперь попробуем план выполнять как есть. А когда
остановимся в нормальном порядке, проверим Митины крепления, а заодно и
все остальное.
Рыжов больше не говорил: "ох, реконструкция", - он страдал из-за этой
реконструкции по-настоящему.
Алексей был расстроен, но он видел пути исправления ошибок. И опять
оставался на заводе допоздна. И опять вместе с ним оставались Малинин,
механик Митя, появлялся Кресс, неизвестно откуда, словно и не уходил
совсем. Приходил Казаков.
Однажды вечером все собрались в операторной.
Операторная была знакома, как бывает знакома собственная комната. Ящик
с аварийным спиртом, бинтами, ватой. Косо приклеенный на стене плакат:
"Отбирай пробу только в рукавицах". Кошка в углу выпила молока, прыгнула
на круглый металлический стул, на место дежурного, зевнула, разлеглась.
- Кошки могут спать... - сказал Митя. - А я сон потерял.
- Не ворчи, Митя, - засмеялся Алексей.
- Кошке позавидовал, - сказал Малинин.
- Позавидуешь тут... - пробормотал Митя. - И кошке и собаке.
Приборы, круглые, поблескивающие стеклянными поверхностями, по-прежнему
не показывали ничего отрадного. "Все-таки торопились с реконструкцией,
торопились пустить установку, все сроки, сроки, железные сроки, вот и
расхлебываем теперь, - думал Алексей в который раз. - Ломаем головы..."
Алексей оглянулся на товарищей. Это были верные товарищи, но и они
приуныли. Сидели с незажженными папиросами и смотрели на кошку.
Алексей сказал:
- Сегодня утром видел такие стихи на щите у дороги. Про кукурузу. "Тем
хороша она, что на все она годна - и для супа, и для каш, и особо на
фураж".
Малинин сказал:
- Люблю кукурузу с маслом.
Митя сказал:
- Неужели мои крепления подвели? Уму непостижимо.
- Что-то мне вас жалко стало. Сидите тут одни ночью, я решил к вам
поехать, посидеть с вами, - неожиданно раздался в операторной мягкий,
веселый голос Баженова.
Решили пойти в кабинет к начальнику цеха, там покурить и поговорить.
Митя сказал: "Сейчас бы чего-нибудь пожевать".
Малинин принес откуда-то хлеба с маслом, несколько холодных котлет и
две бутылки молока, которое ежедневно получали в цехе "на вредность".
- Да, - задумчиво проговорил Баженов, прикуривая у Алексея и оглядывая
присутствующих, - смотрю на вас, товарищи, и думаю: вот что-то же
заставляет людей совершать поступки вопреки своему благополучию, вопреки
так называемому здравому смыслу, в ущерб себе. Для чего-то лучшего и того,
что будет не сейчас, а потом.
- Бесспорно, - отозвался Алексей.
- Что-то заставляет человека лезть на вершину горы? Это ведь не только
спорт - мол, полезу, завоюю, буду первый. И не любопытство: что там, на
вершине? На вершине снег, это все знают, и трудно дышать. А человек лезет.
Или полеты в стратосферу. Зачем человек стремится полететь на Луну, на
Марс, к черту, к дьяволу? Где-то я читал, что мечтают все люди, но не
одинаково. Те, которые мечтают ночью, утром видят, что их мечты только
мечты. А те, которые мечтают и дело делают, тем выпадает редкое счастье
увидеть, как их мечты становятся действительностью.
- Мы мечтаем вслух только после выпивки или в поезде, - сказал Митя и
покраснел. - А вообще-то вполне возможно, что мы наш кокс в алмаз
превратим, - добавил он и окончательно смешался.
- Я всегда считал, что инженер должен быть мечтателем, - сказал
Алексей.
- Вы часто говорите: "это по-инженерному", "это инженерная задача", я
замечал, - засмеялся Малинин.
- Реконструкцию хочется сделать хорошо, - заметил Алексей.
- А что мешает? - спросил Баженов.
- Ошибки.
Он не хотел сейчас говорить о спешке, о недовольстве некоторых
работников цеха, о сопротивлении Рыжова, его нежелании еще раз остановить
установку, о том, что в цехе реконструкцию называют "горе-реконструкция".
- Не будем унывать, товарищи, - сказал Казаков. - Я лучше вас всех знаю
Алексея Кондратьевича, он человек неожиданностей. Потомок Чингисхана,
будет вот так, как сейчас, улыбаться загадочной улыбкой пустыни, а потом
вдруг - бац!
- Что "вдруг"? Что "бац"? Почему вы говорите обо мне? Протестую, -
сказал Алексей.
- Говорим о тебе, но думаем о катализаторе.
- Давайте говорить о катализаторе, - сказал Алексей.
- Надо останавливаться, - заговорил молчавший все время Кресс и оглядел
присутствующих круглыми детскими глазами. Волосы его, седые спутанные
кудри, падали на умный, в морщинах, коричневый лоб. - Останавливать
установку и смотреть.
- Да! Нужно довести это дело до конца, - сказал Баженов. - Мы не должны
здесь допустить проигрыша.
Спустя несколько дней установка опять встала. Баженов приходил в цех,
разговаривал с рабочими. Кресс умело нажал на Рыжова. Казаков действовал
среди заводского руководства, обрабатывал главного инженера, главного
механика. Алексей и Малинин поднимали настроение в цехе. Митя воодушевлял
ремонтников и старался обеспечить каталитический крекинг материалами,
которые он чуть ли не воровал.
Установка встала с согласия и одобрения работников цеха, хотя это был
еще один удар по плану и зарплате во имя "чего-то лучшего и того, что
будет не сейчас, а потом", "вопреки своему благополучию, в ущерб себе",
как сказал ночью Баженов.
Алексей осмотрел установку и пришел к Рыжову. Начальник цеха сидел за
столом, рисовал на листе бумаги кружочки и квадратики и не поднял головы.
Вместе с Алексеем пришли Митя, Кресс, Малинин.
- Надо сменить коллектор, - сказал Алексей.
- Надо, - подтвердил Кресс.
- Как они просто говорят, - усмехнулся Рыжов, снял телефонную трубку,
вызвал ремонтный цех и заорал: - Вы сразу начинаете задерживать ремонт!
Давайте усиляйте это дело! Людей давайте! Чтобы волокиты не было, хватит!
Это была излюбленная манера начальника цеха - кричать на одних, чтобы
пугать других. Сейчас он показывал энтузиастам, что не намерен опять
возиться с ремонтом. Цех не выполнял плана уже несколько месяцев, и Рыжову
это надоело. У себя на установке он хозяин. Но "энтузиасты" бились за
свое.
Алексей по привычке рисовал на блокнотном листке то, что, по его
мнению, надо было сделать.
- Приваривать не надо, - говорил Алексей, - надо сделать как следует.
- Некому делать как следует. Людей нет! - Рыжов раздраженно чиркнул
спичкой и выпустил облако дыма.
- А вообще на установке жизни нет, - сказал Алексей. - Основное - надо
коллектор поменять. Вон и Кресс считает, что надо поменять.
- Считаю, - подтвердил Кресс.
- Ему легче всего считать, - сердито ответил Рыжов. - Сейчас первое
число. Начнут останавливаться одна за другой установки. Термический
крекинг останавливается.
- Мало ли что! Надо же один раз сделать хорошо.
- Шестого вечером, крайнее - седьмого, должны быть на режиме, - отрубил
Рыжов.
Алексей поморщился. Опять начиналась спешка, этот страшный бич, гибель
для любой попытки что-то усовершенствовать, сделать по-настоящему.
Рыжов был раздражен.
- Это не по-инженерному, товарищи, - сказал Алексей.
- А-а, инженеров здесь нет, здесь дельцы, - сказал Малинин с резкостью,
какой Алексей в нем не ожидал. - Можно ведь сделать все культурно, -
продолжал Малинин, - как предлагает Алексей Кондратьевич. Регенератор
нуждается в ремонте.
- А можно его залатать и работать дальше, - сказал Рыжов, - коли на то
пошло.
Алексею теперь все было ясно, все ошибки и просчеты понятны, надо было
еще раз, последний, взяться и сделать все как следует. Теперь неудачи не
будет, Алексей мог ручаться.
Он опять пошел на установку. Обернувшись, увидел, что Митя идет следом,
за ним плетется Малинин. А маленький мужественный Кресс остался с Рыжовым
- будет его укрощать.
Бой с Рыжовым - не главный бой. Предстоял еще серьезный бой с главным
механиком. Сейчас вся задержка была из-за него. Главный механик уже
высказался в том смысле, чтобы катились ко всем чертям со своими
непомерными требованиями - на заводе не один только цех каталитического
крекинга. Так кричат плохие кондукторши в трамваях или кассирши в
магазинах: "Вас много, а
...Закладка в соц.сетях
