Жанр: Драма
Любовь инженера Изотова
...громного фикуса, который стоял у него в кабинете. Решил, что женщин
на оперативке нет. И за что-то там ругнулся, да как! Я сжалась,
притаилась, а когда выходили из кабинета, он меня увидел. Выбежал к
секретарю, заорал: "Убрать эти цветы к чертовой матери!"
Лидия Сергеевна оглядела стол, посмотрела, слушают ли ее. Ее слушали.
- Между прочим, он ругался, а это не задевало и не оскорбляло
человеческого достоинства, - со значением сказала Лидия Сергеевна. Она
повернула к Терехову красивое лицо и улыбнулась. - Понятно?
- Такая тонкая притча и такая тонкая критика... - Терехов развел руками
и сощурил глаза. - Тяжела ты, шапка Мономаха!
- А что? - насмешливо спросила Лидия Сергеевна. - Правда, хорошо, что
нефтяную академию закрыли, а то меня за критику начальства теперь бы туда
рекомендовали годика на два поучиться. Правда, Виктор Михайлович? -
обратилась она к Баженову.
Баженов ответил:
- Что вы, Лидия Сергеевна! Я бы первый протестовал. Мы вас в обиду не
дадим.
- У нас начальником лаборатории до меня был один товарищ, - продолжала
Лидия Сергеевна, улыбаясь. - Была у него одна особенность - он записывал,
что люди говорят. Каждый раз, когда я его ругала, он записывал в записную
книжку. Записывал, как я его на оперативке назвала, что про него на
партийном собрании сказала. Один раз я его назвала растяпой или раззявой.
Он записал. А потом, помню, товарищ Баженов ему сказал: "Ты неспособный и
ленивый, не можешь работать начальником лаборатории и можешь это записать
в своих записках".
- А я боялся, что он запишет и перечислит, как я его назвал, -
засмеялся Казаков.
Смеялся Кресс, переводил блестящие глаза с одного на другого, и на его
лице было написано: "Какие вы все молодцы!"
Алексей протянул к нему рюмку:
- За вас!
"Вот обида, - подумал Алексей, глядя на Кресса, - нет во мне восточного
этого умения произносить тосты. А уж он не знаю каких тостов заслужил..."
Он обнял маленького инженера.
Лидия Сергеевна крикнула:
- Хочу выпить за человека, которого мы полюбили. За нашего заводского
Алексея Кондратьевича! За его талант!
- Чтобы не уезжал в Москву, оставайтесь у нас, - сказал Малинин.
- За товарища Изотова, - сказал своим грубым голосом Рыжов. - Он своего
добился. И нам неплохо. Жаль расставаться, от сердца говорю.
Алексей был смущен и повторял:
- Спасибо, друзья, спасибо. Я за вас!
И ходил со всеми обнимался.
- А мы за тебя! - кричал Казаков.
- Товарищ Изотов для завода много сделал, - сказал Терехов, полагая,
видимо, чти он должен это сказать, - выпьем за это.
Он произнес этот тост, понимая хорошо, что Алексей уезжает и что больше
они, бог даст, не встретятся. Для Терехова все было кончено и
перечеркнуто. Завершена реконструкция. Требовался тост, и он его произнес.
- Дорогие друзья, не умею говорить за столом, всегда об этом жалел. За
дружбу не благодарят, сами знаете. То, что мы с вами сделали, - сделали.
Поэтому за вас выпьем.
- А я вот еще что хочу сказать, - заговорил Баженов, - вот что. Мы
сейчас с Андреем Николаевичем сюда с банкета пришли. Принимали делегацию,
гостей из разных городов, за гостей тосты поднимали. А здесь мы сидим
вроде бы у самих себя в гостях. Это наш праздник, и тосты за нас. И победа
это наша. И победа немалая. Выпьем за нее!
- За самих себя как будто и неудобно пить да уж приходится. Пей,
Скамейкин, - сказал Рыжов весело.
- Я за тебя, Алексей Кондратьевич, тоже выпью, - продолжал Баженов. -
Мы с тобой давно знакомы. Хочу пожелать тебе: не сиди в Москве, в
институте. Там тебе простору мало. Ты не кабинетный человек, тебе пошире
поле деятельности надо. Бери себе опять завод хороший...
- А на самом деле, Леша, что ты дальше делать собираешься? - спросил
Казаков. - Какие планы у тебя?
- Да предлагают мне главным инженером на хороший завод...
- Так чего ты думаешь?
- Я не думаю, я отказался.
- Значит, не хочешь свой кабинет иметь? Значит, опять в чужой приемной
сидеть будешь на диване с шоферами и ждать?
- Опять буду, - весело ответил Алексей.
Терехов сдержанно попрощался и ушел. Он был здесь лишний, его
подчиненные подчеркнуто чествовали инженера Изотова. Что-то он проиграл-во
всей этой истории с Изотовым, он чувствовал, но что - не понимал и не
хотел понимать. Он был из тех людей, которые отметают неприятное.
Казаков, его старый приятель, перестал с ним встречаться вне завода и
играть в преферанс тоже из-за этого Изотова. Хорошо, что сегодняшняя
неприятная встреча была не встречей, а прощанием.
Малинин украдкой посмотрел на часы и поднялся. Алексей громко спросил
через стол:
- Удираешь?
Малинин приложил палец к губам.
- Не хочу портить компанию, Алексей Кондратьевич, пойду до дому. У меня
ведь экзамены скоро.
- Мы с тобой сдали экзамен.
- Давай, давай не дури, - вмешался Рыжов, - заучишься. А когда жизнью
пользоваться будешь?
- Смотря в чем видеть пользованье. Кому баба дороже всего, кому рюмочка
с бутылочкой. Кто просто так погулять любит, на солнышке полежать брюхом
вверх.
- Что вы его слушаете? - закричал Митя. - Все врет, он к своей Кале
драгоценной торопится.
- Счастливый человек, если к драгоценной торопится, - сказал Баженов. -
Ты, Митя, еще мал, вырастешь - поймешь.
- А вот, Алексей Кондратьевич, ты холостой, Лидия Сергеевна у нас
холостая, взяли бы да поженились. А мы бы на свадьбе погуляли, - сказал
Рыжов.
- У нас бы тогда остались, по месту жительства одного из супругов, -
вставил Малинин.
Все закричали; "Правильно!", а Скамейкин сказал; "Горько".
Лидия Сергеевна нахмурилась, посмотрела на Алексея милыми глазами,
притененными рыженькими ресницами, и сказала:
- Нет, друзья, Алексею Кондратьевичу другая нужна, не я. Выпьем за нее.
- Спасибо, Лидия Сергеевна, - негромко сказал Алексей, - наверно, стоит
пожалеть, что это не вы.
Сидели еще долго, взрослые, много поработавшие люди, слегка охмелевшие,
объединенные радостью свершенного дела.
29
Неожиданно позвонил Терехов и сказал, что ждет Тасю на улице Горького.
Тася думала, что он приедет не раньше чем через месяц. По его голосу она
поняла, что он весел, чем-то приятно возбужден. В его голосе было
ликование, относившееся к самому себе; радость, относившаяся к Тасе, и
подъем, опьяненность, которые обычно были связаны с его служебными делами.
Какой-нибудь успех или заманчивое предложение плюс коньяк, Москва,
гостиница, свобода.
По разговору Тасе показалось, что Терехов был не один. Вероятно,
мужская компания, у него было много друзей в Москве.
Не считая того летнего пикника, Тася всегда встречалась с друзьями
Терехова, когда они были без жен и о женах и детях в ее присутствии не
говорили, как будто их не существовало. Тася не обращала внимания на это,
ее это не задевало. "Наплевать". "Наплевать, наплевать", - шептала она,
причесываясь перед зеркалом.
Она знала, что изменила себе, но глушила это сознание, как глушат боль
наркотиками. Главное - не думать. Сейчас, например, надо было одеться и
причесаться получше. Терехов любил, чтобы она хорошо выглядела, он обращал
на эти вещи внимание. Он и сам пытался следить за модой. У него не было
для этого времени, он явно не поспевал, его пиджаки и брюки были длиннее и
шире, чем то диктовали журналы мод, но он смотрел с интересом на
франтовато одетых мужчин и спрашивал: "Это что, такая мода? Это что,
стиляга?"
Тася была дома одна, отца неделю назад увезли в больницу.
Она позвонила в справочное больницы, ей ответили, как отвечали все дни,
что состояние отца прежнее. Это значило, что ему по-прежнему плохо.
- Все будет хорошо, - прошептала Тася, повесив трубку. Чем ей было
хуже, тем меньше она верила, что будет хорошо, тем чаще произносила она
эти слова.
Когда Терехова не было в Москве, ей начинало казаться, что она больше
никогда не увидит его. Она почти не сомневалась, что все кончено. "Все
кончено", - говорила она себе с отчаянием. Потом успокаивала себя,
уговаривала: "Он приедет". Часто она думала: "Надо кончать. Я должна уйти,
порвать".
Если бы она могла, если бы хватило силы ей, ей-самой, ведь она считала
себя сильной, решительной. Почему сейчас она не могла? "Он приедет, он
очень занят, он скоро приедет", - успокаивала она себя. Он приезжал теперь
реже, чем раньше.
Была весна, самое счастливое время.
Андрей Николаевич ждал ее возле Центрального телеграфа с каким-то
низеньким рыжеволосым человеком. Они оживленно и, очевидно, шутливо
разговаривали и не заметили приближения Таси. А она остановилась в
нескольких шагах от них, чтобы посмотреть на любимое лицо, твердое,
смуглое, насмешливо-подвижное, притененное кепкой. Андрей Николаевич
повернулся, почувствовав на себе взгляд, сделал энергичный шаг к ней,
обнял, поцеловал, не стесняясь товарища, потом познакомил:
- Тасенька, это главный инженер одного завода, Герман Иванович.
Андрей Николаевич держался непринужденно и просто, словно они сегодня
утром расстались. Ни о чем не спросил, только подбадривающе пожал ее руку,
мол, и ты держись так же, все нормально, все прекрасно, не робей, свои
люди, все будет хорошо. Но она не попадала в лад, смущалась и молчала.
- Герман Иванович не простой главный инженер. Я тебе потом расскажу,
Тасенька, чем он знаменит. Он знаменит славой Герострата, - шутливо
говорил Терехов, и она напряженно улыбалась. Она не любила этого шутливого
тона, чувствовала, что шутливостью Терехов бронируется от чего-то. Тася
сразу увидела, что сегодня он решительно настроен на роль крупного
директора, сановито-добродушного.
Его товарищ продолжал разговор:
- Куда годится, директор сидит у телефона. На мелочи разменивается.
Рабочий день у директора должен быть три часа, а остальное время он должен
сидеть взаперти, читать новинки, книжечки читать, и чтобы никто, боже
упаси, ему не мешал.
- А люди? А о людях кто думать будет? - Терехов опять сжал локоть Таси.
- Не наша это задача - строить домики. К тебе не идут на прием
восемьдесят - девяносто человек...
- Идут.
- И очень плохо. К моему директору тоже идут. Вот почему директор не в
состоянии заниматься технологией. Восьми часов не хватает, надо
восемнадцать, потому что директор и главный инженер стараются взять на
себя всю ношу. А это и неправильно. Я был в Америке до войны, там на один
завод пригласили крупнейшего специалиста на должность главного инженера.
Этот мистер приходил на завод два раза в неделю. Ему дали домик, садик с
розами и за то, что он сидит у себя, нюхает розы, ему положили приличное
жалованье, и только в сложных случаях обращаются за советом. При этом на
заводе осваивают новую технику, новые процессы...
- Эх ты, низкопоклонник, - шутливо сказал Андрей Николаевич и погрозил
пальцем, - ты это у меня брось! Правда, Тасенька?
Тасенька проговорила что-то невнятное.
- Что же мы стоим, товарищи, идемте, нас ждут.
Тася вопросительно посмотрела на Терехова.
- Недалеко, рядышком, вон в том большом доме. Там несколько старых
друзей собрались, боевые ребята, тебе понравятся. У нас, понимаешь, нечто
вроде юбилея. Мы решили собраться частным порядком. А квартира эта, -
Терехов рассмеялся, - эта, понимаешь, квартира нашего зампредседателя
совнархоза. Он теперь, бедняга, у нас живет, а квартира пустует -
временно, конечно.
Угадывалось едва заметное злорадство в этом сочувствии. Тася пристально
исподлобья посмотрела на Терехова. Он понял ее взгляд и ответил с вызовом,
прикрытым все той же шутливостью:
- Я всегда презирал людей, которые цепляются за московские комнаты,
сидят здесь, бумаги перебирают, бумаги пишут, и никаким, понимаешь,
дьяволом их отсюда не вытолкнешь. А жизни на просторе боятся. Химики,
называется!
В большой комнате со следами заброшенности, с распахнутыми окнами, не
уничтожившими зимнего нежилого запаха, за столом сидело четверо мужчин.
Они шумно и нетерпеливо приветствовали вошедших: "Наконец-то!", "Где вы
пропадали?", "Налить всем штрафную!" Здесь пили и веселились мужчины.
Литровая банка с черной икрой стояла в центре стола, на блюде горой
лежала привезенная издалека медово-коричневая вобла, бутылки коньяка,
водка, сухое вино. Ножи и вилки были положены на подносе навалом, как в
столовых самообслуживания.
После недлинной церемонии знакомства, когда Тася особенно почувствовала
неуместность своего прихода сюда, Терехов сказал:
- Тасенька, пробуй воблу и икру, ты такой никогда не ела, это Вячеслав
Игнатьевич с Эмбы привез.
Вячеслав Игнатьевич, сухощавый человек с бледным добрым лицом, на
котором выделялись брови-щетки, ловкими маленькими руками стал выкладывать
черную икру из банки на тарелку Тасе.
- Уж ты молчи, - сказал Вячеслав Игнатьевич, - ты молчи.
- Все вы хороши, - сказал очень толстый человек. Он, видимо, изнемогал
от жары, хотя в квартире было прохладно. Толстяк сидел без пиджака и все
оглядывался на Тасю, как будто никак не мог решить, надо ему надевать
пиджак или можно не надевать.
Все за столом казались смущенными, кроме рыжеволосого Германа
Ивановича, который пришел вместе с Тасей и Тереховым. Герман Иванович
прохаживался вокруг стола, потирал веснушчатые руки и крякал, показывая,
что он намерен плотно закусить.
- Я знаете откуда недавно прибыл? - обратился он к Тасе. - Есть такое
место - порт Тикси, Париж Арктики. Вот когда поживешь в этом Париже,
начинаешь ценить все другие места, в особенности Москву. Да, знаете,
Тася... Тася...
- Таисия Ивановна.
- Дай человеку закусить, - сказал Андрей Николаевич. - Тасенька, не
слушай его, болтуна.
- Д-да-а, - вздохнул Вячеслав Игнатьевич и пошевелил бровями-щетками, -
а все ж таки мой климат зверский, как хотите.
- Ты все плачешься, все плачешься, - сказал толстяк, - тебе хуже всех.
- Нет, тебе хуже, - язвительно сказал Вячеслав Игнатьевич и вздернул
брови-щетки.
- У меня точно так же, - закричал толстяк. - Только ты всегда любимчик
был в главке, придешь, начинаешь плакать: ах я бедный, ах я отдаленный. А
я такой же бедный и такой же отдаленный.
- Ты куркуль, вот ты кто, - сказал Вячеслав Игнатьевич.
Польщенный, как будто ему сказали комплимент, толстяк захохотал.
Нахохотавшись, спросил:
- Почему это я куркуль, дорогие товарищи? Интересно знать, а?
Вячеслав Игнатьевич сказал, обращаясь ко всем:
- От он прижимистый. У него и главный механик такой. У него главный
механик лопаты на чердаке спрятал и забыл... спрятал и забыл...
Толстяк, довольный, хохотал.
- Конечно, нам приходится прятать да припасать, не то что тебе... Ты
поноешь в обкоме, тебе и дадут. Ты такой - одень меня, укрой меня, а усну
я сам. А я, товарищи, в таких же условиях нахожусь, только меня никто не
жалеет...
- Ты мне скажи, у тебя трава растет? - с каким-то особенным выражением
лица проникновенно спросил Вячеслав Игнатьевич.
- Ну, растет, - ответил толстяк, глядя на окружающих так, как будто
этот ответ был неслыханно остроумным, и повторил: - Ну, растет.
- Вот то-то, что у тебя трава растет, а у меня не растет, - с печальным
торжеством объявил Вячеслав Игнатьевич и рассмеялся, что так ловко
посрамил товарища. На самом деле, какое могло быть сравнение, когда в его
местах всю траву выжигает, а у толстяка поля и луга вокруг цветут.
Они еще некоторое время препирались - "у тебя трава растет, а у меня не
растет" - под дружный смех присутствующих.
- Ты любимчик в главке!
- А ты куркуль, ох куркуль, ты мне какие трубы послал, когда я тебя
попросил?
Толстяк победоносно оглядел стол.
- А что же вы думаете, дорогие товарищи, что я хуже себе оставлю, а
лучше соседу пошлю, что я такой глупый, по-вашему? Что я идиот? На кого ни
доведись...
- Тебя за прижимистость небось с ярославского-то завода и сняли! -
Нанеся противнику такой удар, Вячеслав Игнатьевич принялся усиленно
потчевать Тасю икрой.
- Его не снимали, а культурно передвинули, - сказал Андрей Николаевич.
Все смеялись, и Тася смеялась, два директора продолжали переругиваться.
Герман Иванович принял участие в этом споре, высказавшись в том смысле,
что теперь плохо и тому и другому: "совнархоз не главк", "от совнархоза
лопаты на чердаке не спрячешь".
Терехов смеялся своим обаятельным мальчишеским смехом, но в споре
участия не принимал. Те двое от всего сердца ругали друг друга и хохотали.
Раздался звонок, вошел еще гость, в украинской расшитой рубашке и
высоких сапогах, бритоголовый, с дубленым морщинистым лицом, сказал "мое
почтение" и остановился в дверях.
- Садись, садись с нами, Дмитрич, - пригласил его толстяк, - выпей,
расскажи, что видел.
- Ну, я все обошел, - сообщил вновь пришедший и сел возле толстого
директора. - Все как есть.
- Ну и какое твое впечатление? - спросил Терехов и шепнул Тасе: - Это
его рабочий-ремонтник, - Терехов кивнул на толстого директора, - он его
привез как передовика. Вообще старый хороший рабочий.
- Я так скажу, Никанор Ильич, не лучше нашего. Я все обошел. И как же
они чистят трубы? Как при царе Иване. Колпаки сымают руками,
теплообменники сымают руками.
- Да ну? - Довольный, толстяк покатился со смеху.
- Он на подмосковный завод ездил, по обмену опытом, - негромко пояснил
Тасе Терехов.
- Не верите! В этом-то деле я петрю. - Рабочий постучал себя по лбу. -
Вальцовка, правда, у них электрическая.
- Ну и что? - спросил его директор.
- Фасону много, а так-то хуже нашего.
- Чем же?
- Ключи сами делают. Откуют шестигранник, приварят ручку - вот тебе и
ключ.
- Да бу-удет тебе...
- Не верите! Видимости очень много. У нас так не особо форсисто, но
порядку больше. Верно, Никанор Ильич.
- Вот лесть неприкрытая, - засмеялся Терехов, - а, Дмитрич?
- Не лесть, - с достоинством отозвался Дмитрич, - ничего подобного,
Андрей Николаевич. Мне ребята московские говорят: иди выруби прокладку; а
я говорю: а я кувалду твою взял бы и закинул. Инструмент - первое дело.
- Митричу штрафную, - сказал его директор.
Дмитрич выпил, закусил парниковым розовым помидором.
- Мы с Митричем скоро тридцать лет вместе на заводах на разных
работаем, где только не побывали... Он вот знает, какой я директор...
- Упрямый бамбук! - сказал Вячеслав Игнатьевич, светясь простодушной
наигранной улыбкой. - Вот какой ты директор, я знаю, спросите меня.
Ему хотелось продолжать игру. Все дружно засмеялись.
- Но резервы мощности они вскрывают, это надо отдать, - сказал Дмитрич,
все продолжая о подмосковном крекинг-заводе, - и автоматикой занимаются,
это от них не отымешь.
- У нас сейчас очень много талых вод, - задумчиво сказал толстый
директор, обращаясь ко всем и ни к кому.
- Такой сегодня год, уж Урал - ручей, воробей перейдет, а на
одиннадцать метров поднималась вода, - поддержал разговор Дмитрич.
Терехов шепнул Тасе:
- Не скучай.
Но она не скучала. Андрей Николаевич был рядом с нею, она не могла
скучать, не имела права. А до остальных ей нет дела.
Андрей Николаевич спросил у нее:
- Что новенького в театрах столицы?
- Когда я жил в Сибири, то там приезжающие артисты обязательно считают
своим долгом петь про священный Байкал, - сказал Никанор Ильич, толстый
директор.
- А в Башкирию когда приезжают, исполняют танец с саблями, это уж
обязательно, это для Башкирии главный номер, - засмеялся Герман Иванович.
- Я должен быть рядом, - шепнул ей на ухо Терехов, - я люблю тебя.
Тася залилась краской, оглянулась, не слышал ли кто, но за столом
шумели и смеялись.
- Ох, интересно у нас там жизнь протекала! - Дмитрич вспоминал
строительство завода в Орске.
- ...Есть инженер-проектировщик, а есть инженер-копировщик.
- Флаг висит - душа на месте, - сказал Дмитрич, наливая себе стопку
водки. Он и его директор пили водку, остальные - вино и коньяк.
- Кто он? - спросила Тася у Терехова, показывая на улыбавшегося
курчавого человека.
- Русаков; директор одного института на Урале.
- А тот? - Тася показала глазами на молчаливого гостя.
- А-а, - Терехов засмеялся, - тоже директор одного завода. Знаменит
тем, что в любых условиях, в любое время дня и, разумеется, ночи может
спать. Может сидя спать, может стоя спать, такой вот парень. Я уверен, что
он и сейчас больше спят, нежели бодрствует. Беляев, ты спишь?
Беляев посмотрел на Терехова сонными глазами и спросил неожиданно:
- Споем?
- У него потрясающий голос, - шепнул Терехов.
И началось пение. Беляев высоким сильным голосом пел арии из опер, и
все сходились на мнении, что он родился оперным певцом. Дмитрич тоже
оказался певцом, действительно прекрасным, пел русские народные песни. У
него был небольшой голос, и была в нем неправильность, голос как будто
надтреснутый, по-стариковски дребезжащий, но пел Дмитрич приятно,
особенно, по-своему, пел с убеждением, что песней все можно высказать: и
любовь, и веселье, и тоску.
Однако Беляев со своим серьезным классическим репертуаром оттирал
Дмитрича на задний план. Песни Дмитрича трогали только толстого директора
и Тасю. Ей казалось, что такого задушевного пения она никогда не слышала.
Терехов был в восторге от Беляева и восклицал:
- Ну как поет! Ну как поет, подлец! За такое пение...
Не придумав, что можно сделать за такое пение, он махнул мясистой
рукой:
- Спой еще, друг, просим, просим!
Все просили, и Беляев продолжал петь арии. Потом стали петь хором, и
тоже пели очень долго.
- Убежим, - шепнул Тасе Терехов, потом просительно добавил: - Немного
погодя.
Было видно, что ему не хочется уходить от компании. А "убежим" было
просто шутливым словом, которое они часто употребляли раньше, когда оно
так много значило.
Стали вставать из-за стола, звонить по телефону, и начался тот
беспорядок, который бывает, когда гости уже сыты и пьяны, но расходиться
не хотят. Кто-то бренчал на рояле "Подмосковные вечера", кто-то отстукивал
сиротливо одним пальцем пьяного "чижика-пыжика". Зашумела вода в ванной,
как будто там стали мыться, два директора опять заспорили, но уже им было
лень спорить, и они замолчали. Дмитрич похрапывал на диване.
"Директор одного института" Русаков упорно дозванивался кому-то по
телефону, уговаривал приехать и улыбался телефонной трубке так же ласково
и одобрительно, как только что улыбался Тасе.
- Как я живу без тебя, не понимаю, - произнес негромко Терехов, и
впервые Тася вдруг остро ощутила пустоту этих слов, овеянных коньячным
дыханием.
- Тасенька, что с тобой сегодня? - спросил Андрей Николаевич, и его
разгоряченное лицо вдруг стало очень грустным. - Всегда ты улыбаешься, а
сегодня... Что с тобой сегодня? Знаешь, когда я думаю о тебе, прежде всего
вспоминаю твою улыбку, потом глаза... потом все. Но главное - твою улыбку.
Немедленно улыбнись.
Тася знала, что для Терехова она существует выдуманная, легкая, с
золотым характером, веселая. "Ты золотая. У тебя золотые волосы и золотой
характер". Молодая, безответная. Выдуманная была еще моложе, еще глупее.
"Никогда ничего не попросит, не потребует, не скажет", - восхищался
Андрей Николаевич, и она ничего не просила, не требовала и не говорила.
"Спасибо тебе за то, что ты все понимаешь и молчишь", - говорил ей
иногда Андрей Николаевич, и слова эти трогали Тасю.
Она любила Андрея Николаевича и хотела только одного - быть с ним
рядом. Она призывала на его голову несчастья, чтобы разделить их с ним и
облегчить их ему. Мечтала, чтобы его сняли с его грандиозного завода и
послали куда-нибудь далеко, в самую глушь, на рядовую работу. Может быть,
думала Тася, его жена не захочет поехать с ним, дорожа квартирой,
благополучием. Она мечтала о бараке без электрического света, о снежных
заносах, о бездорожье. Пусть бы не было еды, крыши над головой, денег,
только жить вместе, заботиться о нем, выносить его плохое настроение,
помогать ему во всем... Ничего не будет, она понимала. Ничего не может
быть.
- Спой твою песенку, - попросил Андрей Николаевич, - тогда я увижу, что
ничего не случилось и ты еще любишь меня хоть немножко.
Тася покачала головой.
- Прошу тебя, Тасенька, здесь все нефтяники, им очень понравится твоя
песенка.
- Нет, нет.
Тася измученно улыбнулась: "Я тебе одному потом спою!" Песенка была
веселая, в ней были такие слова: "Не страшны, не страшны нам пожары, а
страшна паника при пожарах". В слове "паника" ударение было на последнем
слоге.
Тася вдруг совершенно отчетливо ощутила, что все кончено. Подумала об
этом с глубоким отчаянием, но спокойно, потому что это было ее решение,
выстраданное и окончательное.
Русаков продолжал звонить по телефону. Он держал перед собой раскрытую
растрепанную записную книжку.
Терехов посмеивался, прислушиваясь к его переговорам. Доносились слова:
"Возьмите такси, девочки, это близко". Он звал каких-то женщин приехать.
Вскоре раздался звонок. Русаков бросился встречать гостей. Его
переговоры увенчались успехом. Из прихожей доносились смеющиеся женские
голоса.
Держа двух женщин под руки, Русаков вернулся в столовую. Тася ожидала,
что войдут вульгарные, крикливые, накрашенные женщины с папиросами в
зубах. Но вошли две молоденькие женщины, одна с университетским значком на
строгом черном платье. Русаков представил их коротко - Люка и Зоя. Люка
была брюнетка с темно-синими волосами, заплетенными в тугие косы, у нее
был ярко выраженный азиатский тип лица. Она оглядела присутствующих и села
на стул прямо, сложив смуглые р
...Закладка в соц.сетях
