Жанр: Драма
Любовь инженера Изотова
...Резко сказал
Мите:
- Надо менять коллектор, нечего дурака валять.
Митя смолчал, решив, что Алексей сердится на него за упавшие короба. Он
еще никогда не видел инженера Изотова таким разгневанным.
Главный механик еще в течение двух дней кричал, что коллектор менять не
надо, коллектор менять рано, его негде взять, надо заказывать. Запасного
нет, этот коллектор не простой, этот коллектор золотой, и вообще мы с
вашей реконструкцией вылетим в трубу. И коллектора не дал. Он хорошо
запомнил совещание у директора.
Ничего не оставалось, как ставить опоры. Надо было заново закрепить
короба, снять с Митиной души грех. И снова пускать установку.
Результаты совещания у Терехова сказались не только в том, что главный
механик отказал в новом коллекторе. Начались и другие неприятности. В
совнархоз было послано письмо, подписанное несколькими рабочими и
составленное неким инженером по фамилии Лямин. Алексей и Казаков в этом
письме обвинялись в том, что они проводят неправильную техническую
политику. Основанием для обвинения был огромный расход катализатора. Лямин
считал себя специалистом по каталитическому крекингу и уже давно бесился,
что его не взяли в компанию и реконструкцию проводили без него. Но он до
времени молчал. Тень неудовольствия, промелькнувшая на лице Терехова во
время совещания, послужила для него знаком.
Лямина Алексей раньше не знал, но слышал о нем много. А теперь Лямин
стал появляться в операторной каталитического крекинга, хотя ему тут
абсолютно нечего было делать. Здоровался и с улыбочкой смотрел, как
Алексей проверяет показатели во время пуска установки. Пуск - дело
длительное, шесть вахт пускают установку.
Глядя на Лямина, Алексей поражался бессмысленной злобности этого
человека. Кстати, теперь он стал попадаться Алексею на глаза буквально
всюду: на дороге, в столовой, на почте, даже в галантерейном магазине,
куда Алексей зашел купить носки.
У Алексея выработалось отношение к Лямину, как к черной кошке.
Перебежал дорогу, встретился, - значит, в цехе неприятные новости.
Впрочем, неприятностей хватало без Лямина.
У Лямина была маленькая круглая голова, черные, как будто мокрые,
волосы и рот с очень красными губами, которые он все время облизывал,
высовывая кончик языка. Казалось, он ловит языком мух. К тому же у него
был нервный тик.
Лидия Сергеевна пыталась рассказать Алексею историю этого человека. У
Лидии Сергеевны выходило, что Лямин настоящий классический злодей, душа у
него черного цвета. Сжил со свету двух жен, бьет мать и сестру, на заводе
переходит из цеха в цех: всем гадит. Самое смешное, что здравомыслящий
Казаков тоже говорил; "Сук-кин сын, держись от него подальше".
Механик Митя был одним из первых, кто примкнул к реконструкции. Он
занимался приемкой оборудования вместе с Алексеем, готовил запчасти, не
вылезал из мастерской и очень волновался.
У Мити было трудное положение, потому что он был механик, ремонтник,
несчастный человек. Он был помощником главного механика, а не главным
механиком. И на Митю сыпались шишки с двух сторон - и от главного механика
и от цеха. Он не вылезал из неприятностей, но он их не боялся.
- У меня своя логика, - говорил Митя, - своя принципиальность.
Он считал, что реконструкция даст большой эффект, и ради этого готов
был страдать.
Каждый вечер Митя рассказывал своей жене Наде о делах. Больше всего она
любила слушать про его отношения с Рыжовым.
- Ну, как твой Рыжов? Был у тебя сегодня с ним конфликт? - спрашивала
она.
- Был. Он мне говорит насчет проводов и шлангов: "Ты, по-моему,
подсунул нам какую-то гадость". Я говорю: "Что у меня было, то я и дал". А
он мне: "Ты такой же делаешься, как твой начальник".
- А ты что?
- А я ничего. Посмотрел с презрением и смолчал. Ему, наверно, стыдно
стало. Он говорит: "Ладно, я распоряжусь, чтобы отмеряли шланги и отрезали
нашу часть". А я говорю: "Только, ради бога, не партизанничайте". Потому
что Рыжов, знаешь, он не только свою часть отрежет, а раза в четыре больше
прихватит. Он в деле только одну сторону видит, свою собственную, одного
цеха, а всего завода не чувствует.
- А ты чувствуешь? - спросила Надя.
- Да! - горячо ответил Митя. - Поэтому я так за эту реконструкцию
крекинга переживаю. Подумаешь, неудачи. Без неудач удач не бывает.
Мите было присуще живое ощущение величественности задачи, которое у
других притуплялось повседневными заботами, мелкими нехватками и вечной
спешкой.
27
В гостиницу к Алексею пришел Малинин с женой - приглашать в гости.
Калисфения жеманно поздоровалась и села на стуле прямо, положила руки на
колени. Она была хорошенькая, молодая, с ярко-синими глазами, с лицом и
повадками скандалистки. Малинин тоже сел, поругал погоду и, оглянувшись на
жену, заговорил о печи, которая в реконструкции каталитического крекинга
интересовала его больше всего.
У Малинина было виноватое лицо, он страдал, что затрудняет Алексея и
заставляет скучать Калю.
Каля молча слушала. Потом вдруг встала, одернула на себе красное
шерстяное платье с вышитыми карманами, откашлялась и сказала:
- Интересные вы какие.
- Калечка, - замирающим голосом позвал Малинин.
Алексей рассмеялся.
- А что случилось?
- Первый раз встречаюсь с таким случаем, - не посмотрев на мужа,
продолжала Каля. - Других забот у вас нет, ему одно и то же без конца
объяснять. А он и рад, расселся тут.
- Что городишь, что городишь... - проговорил Малинин и обнял Калю за
плечи. - Идем лучше. Пригласи Алексея Кондратьевича к нам в гости на
завтра и идем.
- Я-то приглашу, - ответила Каля, - очень даже приглашу. А ты опять
будешь про насосы и про печки говорить, мучить человека помрачение мозгов
устраивать.
- Не пугай, - благодушно усмехнулся Малинин. Он прощал жене ее
скандальные выходки. - Мама моя будет очень рада. Да и она, - Малинин
показал на жену, - хочет вас пригласить.
- А я и приглашаю, - упрямо сказала Каля. - А правду говорить мне никто
запретить не может.
- Извините нас, Алексей Кондратьевич. У нас характер неважный. До
свидания. Мы вас завтра ждем к себе, значит.
"Тебя ничто не сокрушит, - подумал Алексей, - даже злая жена тебе не
страшна".
Мать Малинина, высокая седая старуха, до бровей повязанная белым
платком, похожая на цыганку, с низким голосом и блестящими, черными,
насмешливыми глазами, рассказывала Алексею о том, как она работала
свинаркой на Дальнем Востоке, куда поехала на два года по вербовке.
- Сын женился, свадьбу ему справила, завербовалась и уехала. Все же
больше пользы принесу, чем с невесткой лаяться. Правильно, сынок? -
спросила она Малинина.
Тот ответил серьезно:
- С одной стороны.
- Я, когда завербоваться решила, с братом пришла советоваться. А он мне
говорит: "Я тебе не советую, не рассоветую. Ты нонче из сундука, завтра из
сундука, в сундуке ведь дно есть". Глупый ты, думаю, в моем сундуке уже
давно только дно и есть. Я говорю: "Фу, и поеду, помру - поплачешь ведь".
И решилась и не жалела.
Малинин погладил морщинистую темную руку матери.
- Кушайте, кушайте лучше, - сказала мать Малинина. - Каля, еще
грибочков гостю подложи. Эти грибы на базаре не все берут, а я всегда
беру. Чистый гриб, не червивый.
Алексея угощали ватрушками, котлетами, квашеной капустой, жареными
грибами, пирогами.
- Тогда пирога с картошкой попробуйте - самый хороший пирог. И выпьем
по рюмочке. Сын, наливай.
Малинин с улыбкой посмотрел на мать и налил рюмки.
- Ну, сыновья, - старуха посмотрела на сына и на Алексея, - за ваш
труд.
Старуха чокнулась с Алексеем, и Каля, раскрасневшаяся, в шелковом
платье, с завитыми волосами, тоже со всеми чокнулась. Было видно, что Каля
решила этот вечер держать себя как можно лучше.
Она все время повторяла:
- Кушайте лучше, пейте больше.
Старуха рассказывала:
- Нас было четыре подсобницы. Мы сделали себе одинаковые ситцевые
татьянки. Идем как инкубаторки. Люди на нас смотрят. Интересная жизнь была
у нас на Южном Сахалине.
"Вон куда тебя, старую, носило", - подумал Алексей.
- В одно прекрасное время директор мне говорит: "Завтра, Мария, будем
свиней принимать". Я молчу, соглашаюсь. Ладно. Приняла я свиней. Дали мне
свинарник на горе. И я со свиньями одна. Целый день в кормоварке варю,
стужу, кормлю свинюшек. Там крупа гаолян была, похожа на гречку, но не
гречка. Свиньи ее любили. Одна свиноматка у меня, Волга, такая капризная
была. Однажды я пошла на выходной. Меня заменила свинарка, тоже Мария,
Маша. Я ее предупредила, что Волга капризная. А эта Мария стала Волгу
кормить, принесла поросят и на Волгу закричала. Волга ее за ноги и
схватила. Поросята маленькие, как дожжик. А Волга, как тигр, кидается на
всех и никого не пускает. За мной поехали. "Твоя Волга всех грызет, и
поросят не дает, и шайку не дает брать". Со свиньей не сладятся. Я той
Марии говорю: "Я, Маша, тебе предупреждение давала - потише с ней,
поласковее". Сама открываю дверь; "Волга, милая, да ты что? Что, милая?
Тебя обидели, моя милая?" А Волга ко мне прямо встала и рассказывает, и
рассказывает, не знает, как ей жаловаться. И жалуется.
- Кушайте лучше, пейте больше, - сказала Каля.
- Мама, вы расскажите, какие вы записки начальнику писали, - сказал,
смеясь, Малинин.
- Записки обыкновенные. Сейчас расскажу. Было это сразу после
октябрьских. Корма у нас были сочные, в ямах зарыты, но по ту сторону
реки, а мы по эту. Я наказываю, требую, чтоб корма дали. Кормов не везут.
Директор подсобного хозяйства все, говорят, пьяный. Ага, они там пьют, я
заливаюсь, плачу, к свиньям хоть не ходи. Скот хочет кушать, скотину
жалко, не показываешься ей прямо на глаза. Я сажусь, пишу записку. Вы,
мол, откройте глаза, вы все никак с рюмочкой не расстанетесь. И матом как
заверну. Вам праздники. Вы все чеканитесь. А у меня все пропадет. В честь
чего у меня свиньи худеть будут из-за вашего пьянства? Возчику записку
отдала. Рассказывали мне, директор прочитал, сидит, улыбается: Огороднице
дал почитать. На другой день и постилка, и корма сочные, и селедка нам
списана. Дня три возили. А директор глаз не кажет. Я к нему пошла и стою у
порожка в конторе, поздравствовалась. Он мне: "Мария, проходи, садись". Я
иду, как будто вроде виновата. "Как дела?" - спрашивает директор. "Все у
меня хорошо. Накормили. Утеплили. Только жду милицию". Директор: "А за
что?" Я говорю: "За хулиганские письма". А он смеется. Да, любила я
свинюшек. Выйду, покричу - они со всех сторон ко мне, беленькие, как
дожжик.
- Маму за ее дела орденом наградили, - сказал Малинин.
- Больше ни слова, ни полслова не скажу, - старуха засмеялась, - а то
гость уйдет, и меня потом дети прорабатывать начнут. Скажут, что я как
комар "кум-кум". Знаете, как комары бундят? Как кумовья, их кумовьями и
зовут. Кум-кум-кум.
- Когда я так говорил про вас, мама? - спросил Малинин. - Хоть когда?
Сыновняя почтительность была приятна старухе. Она сказала:
- В кого у меня сын такой солидный, даже не понимаю. Я всегда цыганка
была, меня чернавкой звали, муж покойный тоже смугловатый был, а сын вон
чуть не рыжий.
- Он не рыжий, - вставила Каля со своей обычной запальчивостью, - вы
рыжих не видали.
- Ну, выпьем за успех реконструкции, - сказал Малинин.
Наконец установка стала работать вдвое производительнее, чем в тот
день, когда Алексей вместе с Казаковым и маленьким Крессом впервые
остановился перед щитом приборов.
И вдруг товарищи Алексея, работники установки и сам Алексей ощутили
неожиданное и непонятное даже ликование. Непонятное потому, что все
относились к этой затянувшейся работе как к чему-то совершенно обыденному.
Слово "реконструкция" не было праздничным, но, когда она стала видимой,
когда цифра, показывающая, сколько установка берет теперь сырья, стала
популярной, повторяемой в цехе, в дирекции, в других цехах, вдруг
почувствовалась в воздухе удача, успех, завершение труда.
В операторную приходили какие-то женщины, рабочие из других цехов,
спрашивали: "Сколько?" Узнав сколько, восклицали: "Ого! Поздравляем!" - и
уходили. Митя забегал, смотрел "сколько". Зашел Баженов, спросил
"сколько". Главный технолог привел зарубежную делегацию. Обычно на
каталитический крекинг иностранцев водили только на этажерку, показать
завод с высоты, а тут привели в операторную. Работники цеха, даже те, кто
ворчал, сидя несколько месяцев на одной тарифной ставке, без премии,
гордились и радовались.
Дело сделано. Достигнута самая высокая в стране производительность
каталитического крекинга такого типа, как этот. Алексея поздравляли, он
ходил, улыбался и удивлялся тому, что результат оказался таким
праздничным. Рыжов говорил: "Надо выпить по такому случаю". Митя
оттопыривал губы и всем длинно рассказывал, какие были ошибки, как Алексей
Кондратьевич пленился коварной картинкой с вводом сырья и как он сам
опростоволосился с коробами. Сейчас все выглядело смешно и легко; Малинин
сиял и думал про себя, что еще он сделал бы. У него был готов обширный
план, но он пока помалкивал, только говорил Алексею: "Оставайтесь у нас, у
нас лучше".
Кресса не было видно, он был из тех людей, которые, когда все хорошо,
исчезают.
Казаков потирал руки, острил, подолгу сидел в цехе, наслаждаясь
победой, и тоже говорил; "Надо отметить".
И еще раз пришлось пойти к Терехову. И еще раз Алексей пошел. Слишком
значительно было дело, которое он делал, и близки стали люди, в нем
участвовавшие. Надо" было доложить о завершении реконструкции, о
результатах.
Терехов разговаривал по селектору. Перед ним на стуле сидела женщина,
мяла в руках кружевной платочек.
Терехов кивнул Алексею, сам продолжал разговор но селектору. Сказал
кому-то:
- Давай пятую марку.
Кто-то ответил:
- Я буду стараться.
- Старайся, а то я тебе план переменю, - засмеялся Терехов и
выключился, передвинул рычажок на щитке, обратился к женщине: - Еще что?
- Значит, чехлы в больницу, формочки для наших сестер, - плачущим
голосом стала перечислять женщина.
Терехов подписал листок, который женщина ловким движением подхватила со
стола.
- Приеду в больницу, если не увижу... - пригрозил Терехов.
- Да что вы, Андрей Николаевич! А остальное, значит, нет? - спросила
женщина.
- Нет! Вы, в детской больнице, им лучше костюмчики купите, оденьте
детей, а пыль в глаза нечего пускать.
Женщина ушла. Терехов вздохнул, сказал в пространство:
- Все тянут деньги, это ужас.
Прятал глаза, не смотрел на Алексея.
На селекторе зажглась лампочка. Терехов сказал в микрофон:
- Прачечная стоила около миллиона, я требую, чтобы операторы являлись в
выстиранных свежих комбинезонах.
И выключил микрофон.
Вошел Казаков, пожаловался на затяжку с факелом.
- А у тебя бриз, мой дорогой. Ты можешь этим бризом...
- С факелом надо им пообещать, - сказал Казаков насмешливо.
- Пообещай, - сказал Терехов и обратился одновременно к Алексею и
Казакову: - Слушаю.
Алексей сказал коротко, что все в порядке, производительность одной
установки каталитического крекинга повышена вдвое. Надо премировать
коллектив цеха и довести результаты реконструкции до сведения всего
завода. Казаков предложил созвать всех старших операторов, то есть людей,
которых это непосредственно касается. И созвать техническое совещание.
Терехов поднялся, стал говорить стоя.
- Нет! Не так! Открытое партийное собрание. Собрать всех рабочих, чтобы
знали. Устроить заседание научного общества совместно с представителями
московского института, то есть с товарищем Изотовым. Дать сообщение в
газету. А материальное поощрение - это уже дело второстепенное. Важно,
чтобы знали рабочие и инженеры, потому что мы будем перестраивать и другие
установки. Надо, чтобы знали все.
Алексей хотел одного: закрепить результаты и по примеру этой установки
переделать остальные. У него была инженерная задача. Терехов хотел громкой
победы. Эта реконструкция велась не по указанию сверху, она была
проявлением инициативы, родилась в недрах цеха, пусть об этом узнают,
говорил он. Борьба за повышение производительности - величайшая наша
задача, говорил он.
Еще недавно он готов был пустить реконструкцию под откос, а сейчас он
возглавлял успех, он создавал его для завода, для себя и... для инженера
Изотова.
Договорились о докладе Алексея в нефтяном институте, о заседании
научного общества, о выступлении на общем собрании.
Алексей настоял на премировании работников цеха.
Казаков молчал, он знал, что директор большой мастер устраивать помпу,
производить шум. Своего не упустит.
- Реализуем успех, - провозгласил Терехов, прощаясь. Он поздравил
Алексея.
- Вот в чем разница между вами, - сказал Алексею Казаков, когда они
вышли из кабинета, - ты создаешь успех, а он его реализует. Он даже тебя
заставил выступать глашатаем своих достижений.
- Да? Ты так думаешь? - усмехнулся Алексей и жадно затянулся папиросой.
Он выполнил долг перед товарищами и держался до конца. Но что Терехов,
идиот, что ли: неужели он думал, что рукопожатием они поставят точку на
всем, не только на реконструкции? Пусть благодарит бога, что у Алексея
хватало выдержки и самообладания на всю эту историю. Терехов проявил
обыкновенный цинизм человека, привыкшего считать, что ему все можно, все
позволено. Неужели Тася любит его? Алексей ненавидел Терехова!..
На кожаном диване в приемной, как всегда, развалились шоферы.
- ...Генерал на Черное море - я за ним, генерал на Украину - я за ним,
генерал на Карелию - я за ним...
- Потише нельзя? - сказала секретарша шоферам.
Казаков, сделав Алексею знак, чтобы он задержался, припал к телефону
своим грузным телом и загудел в трубку:
- Нужна крытая машина для катализатора. Крытая машина для катализатора
- это культурная работа. Это и есть твоя автоматизация. Что ты
выгадываешь? Тонну катализатора ты наверняка иначе потеряешь, просыплешь и
угробишь.
Закончив темпераментный инструктаж по телефону, Казаков медвежьей
походкой подошел к Алексею, обнял его за плечи и вышел с ним из приемной,
провожаемый взглядами шоферов.
- Послезавтра - суббота, вечером соберемся, отметим, - сказал Казаков.
Алексей полез в пиджак, вынул деньги и телеграмму. Его вызывали в
Москву, в институт.
- Завтра надо собраться, - сказал он, - послезавтра я уезжаю. Я потому
так спокойно слушал Терехова и соглашался на все эти выступления и помпу,
что знал - послезавтра вечером меня уже здесь не будет. А завтра мы выпьем
за наш несчастный каталитический крекинг и за тех, кто с ним помучился.
И Алексей сунул приятелю все деньги, которые у него были.
- Из цеха всех позовем, кто участие принимал.
- Дорогой, не учи меня, - ответил Казаков.
Решили собраться в гостинице.
Лидия Сергеевна обещала прийти помочь, распорядиться насчет вечера.
Клавдия Ивановна подвела Алексея к окну.
- Досточка хорошая здесь была, на ней сидели, в домино играли, лавочка
такая. Кому-то помешала, унесли. Ну что ты скажешь!
Раздался звонок, Клавдия Ивановна поспешила в прихожую. Хлопнула дверь.
Когда она вернулась в гостиную, ее совиные, нелепые глаза смотрели сурово.
Она молчала. Потом доверчиво посмотрела на Алексея и сказала:
- Приходила моя сестра. Не прощаю ее.
Клавдия Ивановна опять помолчала, словно сомневаясь, имеет ли она право
говорить о таком своем, сокровенном с Алексеем, приезжим человеком,
столичным, государственным, какими были в ее представлении все
командированные в этой гостинице.
Алексей спросил:
- А что она?
- Уж такая худая, из плохих плохая. Скажите мне, Алексей Кондратьевич,
почему так получилось? Может быть, из-за детства нашего. Как мы росли?
Мама болела, отец с горя гулял. Может быть, через это она такая стала?
- Вы ведь не стали.
- Нечего обо мне говорить. Я справедливость чувствую. С сил вон тяжело
глядеть на детишек у такой матери, Алексей Кондратьевич. Детство никто им
обратно не отдаст, уж вырастут без детства. Самое что есть у человека
невинное и без забот - это детство. Вчера я проходила мимо их дома. Они
что-то сидят, так унывно гудят на окошечке. Бурлят что-то.
- Это вам, наверно, показалось, что они такие несчастные.
- Не-е-ет, Алексей Кондратьевич, не показалось мне ничего. Ответьте
мне, почему ее в милицию не забирают, паразитку?
Клавдия Ивановна постеснялась продолжать, сдержала бранные слова.
Только повторила:
- Не прощаю ее.
Алексей увидел из окна, что идет. Лидия Сергеевна. Она остановилась
перед подъездом и вымыла в луже ботики. К луже сразу подошли еще две
женщины и тоже стали мыть ботики.
Клавдия Ивановна, взглянув на эту картину, похвалила:
- Чистоплотные. Мы с детства детей к этому приучаем.
К вечеру стол был накрыт, лежали приборы, накрахмаленные салфетки.
Алексей сунулся на кухню, увидел там Аню Казакову; она махнула ему
рукой, чтобы убирался.
Он решил пойти на почту, позвонить в Москву. В своих частых разъездах
ему необходимо было знать, что дома все в порядке.
Отца дома не было, а мать и "скандалисты" поздравляли Алексея,
интересовались подробностями, что-то кричали веселое, выхватывая друг у
друга телефонную трубку. Родной дом, где всегда радовались преувеличенно,
а горе неумело скрывали.
Когда Алексей вернулся в гостиницу, гости почти все собрались, за
исключением Терехова и Баженова. "Будем надеяться, что Терехов не приедет,
- думал Алексей. - У него хватит ума не являться сюда. Но будет жаль, если
не приедет Баженов".
С праздничным видом слонялись по комнатам Митя в белой рубашке, в новом
костюме, разморенный ожиданием Рыжов, показывающий, что все-таки он
начальник цеха, маленький тихий Кресс, который никогда никуда не ходил, а
тут пришел.
Малинин даже сейчас изредка взглядывал на часы. Это была хорошо
знакомая Алексею привычка ценить, жалеть время, которое проходит, уходит,
которое преступно упускать, если хочешь сделать что-то. Так приходится
жить одержимым людям, вечно спеша, недосыпая, недоедая, теряя дорогих
людей.
Сели за стол, решив не ждать Терехова и Баженова. Алексей настоял на
этом, был уверен, что Терехов не придет. Пусть реализует успех, как ему
вздумается, но здесь он лишний. А Баженов если придет, то не обидится, что
сели без него.
Выпили за тех, кто сейчас несет вахту в цехе, потом выпили за установку
и пили за нее весь вечер. Чтобы работала на нынешней цифре, чтобы так
держать.
Вначале говорили только об этом. Вспомнили и ошибку Алексея, и
несчастные короба, и горы катализатора, и недоверие к реконструкции.
Митя подошел к телефону, позвонил на завод, в операторную, узнал, как
обстоят дела. Цифра не спускалась, колебалась в незначительных пределах,
даже поднималась. Все закричали "ура!".
"Радуемся, как будто не мы это сделали", - подумал Алексей и тоже
крикнул "ура!". И даже поднялся со своего места, подошел к Рыжову и
поздравил его. Почему именно Рыжова? Тот особенно сиял, совершенно
позабыв, как недавно кряхтел: "Ох, реконструкция!"
Пришли Терехов и Баженов после банкета.
Терехов был слегка навеселе и держался сверхпросто. Все-таки явился,
показал демократичность, поздравил присутствующих, на мгновение
послышались начальнические нотки в голосе, но тут же исчезли - с бокалом в
мясистой сильной руке стоял, улыбался рубаха-парень.
Зашел разговор о пожарах. Недавно произошел нелепый и трагический
случай. Человек вошел на стройке в помещение, где было темно, чиркнул
спичкой и погиб от взрыва скопившихся газов.
- Бывает, раз в жизни и аршин стреляет, - сказал Рыжов, и Алексей
вспомнил рассказы операторов о храбрости этого старого сгонщика.
Старик Скамейкин, который уже слегка опьянел, - он был все в тех же,
только начищенных, сапогах и в длинном широком пиджаке - сказал:
- А как же, бывает, аршин стреляет. - И, глядя на Рыжова хитрыми,
веселыми стариковскими глазами, протянул рюмку чокнуться с ним. Рыжов
важно чокнулся со Скамейкиным.
Терехов подливал Лидии Сергеевне вино и смотрел на нее одобрительно. А
Лидия Сергеевна краснела и краснела, потом поднялась со стула и, глядя на
Терехова, ни с того ни с сего крикнула, как кричат на собраниях из рядов:
- Барин! Генерал!
Терехов засмеялся:
- Лидия Сергеевна, дорогая!
Лидия Сергеевна села с видом человека, исполнившего свой долг, ответила
спокойно:
- Вы и есть барин, барин и генерал. Я должна была вам это сказать в
порядке критики.
Терехов расхохотался. Все улыбались. Лидию Сергеевну на заводе любили,
и то, что-она сказала директору, всем понравилось.
- А что, - с вызовом сказала Лидия Сергеевна, - я не отрицаю, Андрей
Николаевич директор хоть куда. Импозантная фигура во главе завода - это
неплохо. Но чересчур важен. Не могли бы вы обращаться с нами, простыми
смертными, попроще? А то мои девочки в лаборатории ваше имя шепотом
произносят. Неужели вам, коммунисту, лестно?
- Разве я такой важный? - со смехом спросил Терехов.
Лидия Сергеевна громко продолжала:
- Вот у меня в Баку директор был, сквернослов ужасный. Ругался
прямо-таки матом. Вообще был грубоватый человек, но добрый и простой. У
нас на заводе все его любили. Мы каждое утро, как положено, собирались у
него на оперативках. Помню, однажды шла оперативка, а меня он не видел
из-за о
...Закладка в соц.сетях
