Жанр: Драма
Избранное
...етил где угодно, кроме Нового Завета. А
моды, сменившие кельтское движение, оставили такие пустяки
далеко позади. Здесь действовали уже не чудаки-поэты, а
серьезные ученые, вроде сэра Уильяма Крукса иди сэра Артура
Конан Дойла. Мне нетрудно поверить, что злой дух привел в
движение свинью, и гораздо труднее поверить, что добрый дух
привел в движение стол. Но сейчас я не собираюсь спорить, я
просто хочу передать атмосферу. Все, что было дальше, ни в
коей мере не оправдывает ожиданий Гексли. Бунт против
христианской этики был, а если не вернулись к христианской
мистике, то уж несомненно вернулись к мистике без
христианства. Да, мистика вернулась со всем своим сумраком,
со всеми заговорами и талисманами. Она вернулась и привела
семь других духов, злее себя.
Но аналогию можно провести и дальше. Она касается не
только мистики вообще, но и непосредственно одержимости.
Это - самое последнее, что взял бы как точку опоры умный
апологет викторианских времен. Однако именно здесь мы
найдем образец того неожиданного свидетельства, о котором я
говорил в начале. Не теология, а психология вернула нас в
темный, подспудный мир, где даже единство личности тает и
человек перестает быть самим собой. Я не хочу сказать, что
наши психиатры признали существование бесноватых; если бы
они и признали, они бы их назвали иначе - демономанами,
например. Но они признали вещи, ровно столько же
неприемлемые для нас, рационалистов старого толка. И если
мы так уж любим агностицизм, направим же его в обе стороны.
Нельзя говорить: да, в нас есть нечто, чего мы не сознаем;
зато мы точно знаем, что оно не связано с потусторонним
миром. Нельзя говорить, что под нашим домом есть абсолютно
незнакомый нам погреб, из которого, без сомнения, нет хода в
другой дом. Если мы оперируем с неизвестными, то какое
право мы имеем отрицать их связь с другими неизвестными?
Если во мне есть нечто и я о нем ничего не знаю, как могу я
утверждать, что это "нечто" - тоже я сам? Как я могу
сказать хотя бы, что это было во мне изначально, а не пришло
извне? Да, мы попали в поистине темную воду; не знаю,
правда, прыгнули ли мы с крутизны.
Не мистики недостает нам, а здоровой мистики; не чудес, а
чуда исцеления. Я очень хорошо понимаю тех, кто считает
современный спиритизм делом мрачным и даже бесовским; но это
- не аргумент против веры в бесовщину. Картина еще яснее,
когда из мира науки мы переходим в его тень, т.е. в салоны
и романы. То, что сейчас говорят и пишут, наводит меня на
мысль: не бесов у нас маловато, а силы, способной их
изгнать. Мы спарили оккультизм с порнографией,
материалистическую чувственность мы помножили на безумие
спиритизма. Из Гадаринской легенды мы изгнали только
Христа; и бесы, и свиньи - с нами.
Мы не нашли св. Георгия, зато мы нашли дракона. Мы
совсем не искали его - наш прогрессивный интеллект гонится
за куда более светлыми идеалами; мы не хотели найти его - и
современные и обыкновенные люди стремятся к более приятным
находкам; мы вообще о нем не думали. Но мы его нашли,
потому что он есть; и нам пришлось подойти к его костям,
даже если нам суждено об них споткнуться. Сам метод Гексли
разрушил концепцию Гексли. Не христианская этика выстояла в
виде гуманности - христианская демонология выстояла в виде
бесовщины, к тому же - бесовщины языческой. И обязаны мы
этим не твердолобой схоластике Гладстона, а упрямой
объективности Гексли. Мы, западные люди, "пошли туда, куда
нас поведет разум", и он привел нас к вещам, в которые ни за
что не поверили бы поборники разума. В сущности, после
Фрейда вообще невозможно доказать, куда ведет разум и где
остановится. Теперь мы даже не можем гордо заявить: "Я
знаю только, что я ничего не знаю". Именно этого мы и не
знаем. В сознании провалился пол, и под ним, в подвале
подсознания, могут обнаружиться не только подсознательные
сомнения, но и подсознательные знания. Мы слишком
невежественны и для невежества; и не знаем, агностики ли мы.
Вот в какой лабиринт забрался дракон даже в ученых
западных странах. Я только описываю лабиринт, он мне совсем
не нравится. Как большинство верных преданию католиков, я
слишком для него рационалистичен; кажется, теперь одни
католики защищают разум. Но я сейчас говорю не об истинном
соотношении разума и тайны.
Я просто констатирую как исторический факт, что тайна
затопила области, принадлежащие разуму, особенно - те
области Запада, где царят телефон и мотор. Когда такой
человек, как Уильям Арчер, читает лекции о снах и
подсознании и при этом приговаривает: "Вполне очевидно, что
Бог не создал человека разумным", люди, знающие этого умного
и сухого шотландца, несомненно, сочтут это чудом. Если уж
Арчер становится мистиком на склоне лет (спешу заверить, что
это выражение я употребляю в чисто условном, оккультном
смысле), нам останется признать, что волна восточного
оккультизма поднялась высоко и заливает не только высокие,
но и засушливые места. Перемена еще очевидней для того, кто
попал в края, где никогда не пересыхают реки чуда, особенно
же в страну, VI отделяющую Азию, где мистика стала бытом, от
Европы, где она не раз возрождалась и с каждым разом
становилась все моложе. Истина ослепительно ярко сверкает в
той разделяющей два мира пустыне, где голые камни похожи на
кости дракона.
Когда я спускался из Святых мест к погребенным городам
равнины по наклонной стенке или по плечу мира, мне казалось,
что я вижу все яснее, что стало на Западе с мистикой
Востока. Если смотреть со стороны, история была несложная:
одно из многих племен поклонилось не богам, а богу, который
оказался Богом. Все так же, передавая только внешние факты,
можно сказать, что в этом племени появился пророк и объявил
Себя не только пророком. Старая вера убила нового пророка;
но и Он в свою очередь убил старую веру. Он умер, чтобы ее
уничтожить, а она умерла, уничтожая Его. Говоря все так же
объективно, приходится рассказать о том, что дальше все
пошло ни с чем не сообразно. Все участники этого дела
никогда уже не стали такими, как раньше. Христианская
церковь не похожа ни на одну из религий; даже ее
преступления - единственные в своем роде. Евреи не похожи
ни на один народ; и для них, и для других они - не такие,
как все. Рим не погиб, подобно Вавилону и многим другим
городам, он прошел сквозь горнило раскаяния, граничащего с
безумием, и воскрес в святости. И путь его не сочтут
обычным даже те, для кого он не прекрасен, как воскресший
Бог, а гнусен, как гальванизированный труп.
А главное - сам пророк не похож ни на одного пророка в
мире; и доказательство тому надо искать не у тех, кто верит
в Него, а у тех, кто не верит. Христос не умирает даже
тогда, когда Его отрицают. Что пользы современному
мыслителю уравнивать Христа с Аттисом или Митрой, если в
следующей статье он сам же упрекает христиан за то, что они
не следуют Христу? Никто не обличает наши незоро-астрийские
поступки; нехристианские же (и вполне справедливо) обличают
многие. Вряд ли вы встречали молодых людей, которые сидели
в тюрьме как изменники за то, что не совсем обычно толковали
некоторые изречения Аттиса. Толстой не предлагал в виде
панацеи буквальное исполнение заветов Адониса. Нет
митраистских социалистов, но есть христианские. Не
правоверность и не ум - самые безумные ереси нашего века
доказывают, что Имя Его живо и звучит как заклинание. Пусть
сторонники сравнительного изучения религий попробуют
заклинать другими именами. Даже мистика не тронешь призывом
к Митре, но материалист откликается на имя Христово. Да,
люди, не верящие в Бога, принимают Сына Божия.
Человек Иисус из Назарета стал образцом человечности.
Даже деисты XVIII века, отрицая Его божественную сущность,
не жалели сил на восхваление Его доброты. О бунтарях XIX
века и говорить нечего - все они как один расхваливали
Христа- человека. Точнее - они расхваливали Его как
Сверхчеловека, проповедника высокой и не совсем понятной
морали, обогнавшего и свое, и, в сущности, наше время. Из
Его мистических изречений они лепили социализм, пацифизм,
толстовство - не столько реальные вещи, сколько маячащий
вдали предел человеколюбия. Я сейчас не буду говорить о
том, правы ли они. Я просто отмечаю, что они увидели в
Христе образец гуманиста, радетеля о человеческом счастье.
Каждый знает, какими странными, даже поразительными текстами
они подкрепляют этот взгляд. Они весьма любят, например,
парадокс о полевых лилиях, в котором находят радость жизни,
превосходящую Уитмена и Шелли, и призыв к простоте,
превосходящий Торо и Толстого. Надо сказать, я не понимаю,
почему они не занялись литературным, поэтическим анализом
этого текста - ведь их отнюдь не ортодоксальные взгляды
вполне разрешили бы такой анализ. По точности, по
безупречности построения мало что может сравниться с текстом
о лилиях. Начинает он спокойно, как бы между прочим; потом
незаметный цветок расцветает дворцами и чертогами и великим
именем царя; и сразу же, почти пренебрежительно, переходит
Христос к траве, которая сегодня есть, а завтра будет
брошена в печь. А потом - как не раз в Евангелии - идет
"кольми паче", подобно лестнице в небо, взлету логики и
надежды. Именно этой способности мыслить на трех уровнях не
хватает нам в наших спорах. Мало кто может теперь объять
три измерения, понять, что квадрат богаче линии, а куб -
богаче квадрата. Например, мы забыли, что гражданственность
выше рабства, а духовная жизнь выше гражданственности. Но я
отвлекся; сейчас мы говорим только о тех сторонах этой
многосторонней истории, которым посчастливилось угодить моде
нашего века. Христос прошел испытания левого искусства и
прогрессивной экономики, и теперь разрешается считать, что
Он понимал все, с грехом пополам воплощенное в фабианстве
или опрощении. Я намеренно настаиваю здесь на этой
оптимистической - я чуть не сказал "пантеистической" или
даже "языческой" - стороне Евангелия. Мы должны
удостовериться, что Христос может стать учителем любви к
естественным вещам; только тогда мы оценим всю чудовищную
силу Его свидетельства о вещах противоестественных.
Возьмите теперь не текст, возьмите все Евангелие и
прочитайте его, честно, с начала до конца. И вот, даже если
вы считаете его мифом, у вас появится особое чувство - вы
заметите, что исцелений там больше, чем поэзии и даже
пророчеств; что весь путь от Каны до Голгофы - непрерывная
борьба с бесами. Христос лучше всех поэтов понимал, как
прекрасны цветы в поле; но это было для Него поле битвы. И
если Его слова значат для нас хоть что-нибудь, они значат
прежде всего, что у самых наших ног, словно пропасть среди
цветов, разверзается бездна зла.
Я хотел бы высказать осторожное предположение: может
быть, Тот, Кто разбирался не хуже нас в поэзии, этике и
экономике, разбирался еще и в психологии? Помнится, я с
удовольствием читал суровую статью, в которой доказывалось,
что Христос не мог быть Богом уже потому, что верил в бесов.
Одну из фраз я лелею в памяти многие, многие годы: "Если бы
он был богом, он бы знал, что нет ни бесов, не бесноватых".
По-видимому, автору не пришло в голову, что он ставит вопрос
не о божественной природе Христа, а о своей собственной
божественной природе. Если бы Христос, как выразился автор,
был богом, Он вполне мог знать о предстоящих научных
открытиях не меньше, чем о последних - не говоря уже о
предпоследних, которые так любят теперь. А никто и
представить себе не может, что именно откроют психологи;
если они откроют существа по имени "легион", мы вряд ли
удивимся. Во всяком случае, ушло в прошлое время
трогательного всеведения, и авторы статей уже не знают
точно, что бы они знали на месте Бога. Что такое боль? Что
такое зло? Что понимали тогда под бесами? Что понимаем мы
под безумием? И если почтенный викторианец спросит нашего
современника: "Что знает Бог?" - тот ответит: "А Бог его
знает!", и не сочтет свой ответ кощунственным.
Я уже говорил, что места, где я об этом думал, походили
на поле чудовищной битвы. Снова по старой привычке я забыл,
где я, и видел не видя. Вдруг я очнулся - такой ландшафт
разбудил бы кого угодно. Но, проснувшись, живой подумал бы,
что продолжается его кошмар, мертвый - что он попал в ад.
Еще на полпути холмы потускнели, и было в этом что-то
невыносимо древнее, словно еще не созданы в мире цвета. Мы,
по-видимому, привыкли к тому, что облака движутся, а холмы
неподвижны. Здесь все было наоборот, словно заново
создавался мир: земля корчилась, небо стояло недвижимо. Я
был на полпути от хаоса к порядку, но творил Бог или хотя бы
боги. В конце же спуска, где я очнулся от мыслей, было не
так. Я могу только сказать, что земля была в проказе. Она
была белая, серая и серебристая, в тусклых, как язвы, пятнах
растений. К тому же она не только вздымалась рогами и
гребнями, как волна или туча, - она двигалась, как тучи и
волны; медленно, но явно менялась; она была живая. Снова
порадовался я своей забывчивости - ведь я увидел этот
немыслимый край раньше, чем вспомнил имя и предание. И тут
исчезли все язвы, все слилось в белое, опаленное солнцем
пятно - я вступил в край Мертвого моря, в молчание Гоморры и
Содома.
Здесь - основания падшего мира и море, лежащее под
морями, по которым странствует человек. Волны плывут, как
тучи, а рыбы - как птицы над затонувшей землей. Именно
здесь, по преданию, родились и погибли чудовищные и гнусные
вещи. В моих словах нет чистоплюйства - эти вещи гнусны не
потому, что они далеко от нас, а потому, что они близко. В
нашем сознании - в моем, например, - погребены вещи, ничуть
не лучшие. И если Он пришел в мир не для того, чтобы
сразиться с ними во тьме человеческой души, я не знаю, зачем
Он пришел. Во всяком случае, не для того, чтобы поговорить
о цветочках и экономике. Чем отчетливей видим мы, как
похожа жизнь на волшебную сказку, тем ясней, что эта сказка
- о битве с драконом, опустошающим сказочное царство.
Голос, который слышится в Писании, так властен, словно он
обращается к войску; и высший его накал - победа, а не
примирение. Когда ученики впервые пошли во всякий город и
место и вернулись к своему Учителю, Он не сказал в этот час
славы: "Все на свете - грани прекрасного гармонического
целого" или "Капля росы стремится в сверкающее море". Он
сказал: "Я видел Сатану, спадшего с неба, как молнию".
И я взглянул и увидел в скалах, расщелинах и на пороге
внезапность громового удара. Это был не пейзаж, это было
действие - так архистратиг Михаил преградил некогда путь
князю тьмы. Подо мной расплескалось царство зла, словно
чаша разбилась на дне мира. А дальше и выше, в тумане
высоты и дали, вставал в небесах храм Вознесения Христова,
как меч Архангела, поднятый в знак привета.
Г.К. Честертон
Розовый куст
В детстве я читал сказку, а теперь ее забыл, помню только
одно: у кого-то посреди комнаты вырос розовый куст.
Возьмем для удобства этот образ и попробуем себе
представить, что подумал хозяин комнаты. Вероятней всего,
он подумал, что ему померещилось. Все на месте, все знакомо
и прочно - стены, мебель, часы, телефон, зеркало; все в
порядке, кроме странного видения - зелено-розовой оптической
иллюзии. Примерно так воспринимали образованные люди
мистическую розу Палестинской Вести, когда неверие Века
Разума как будто бы подтвердила наука. Нельзя сказать, что
роза им не нравилась, - их умилял ее запах, хотя и несколько
тревожили слухи о шипах. Но что толку нюхать цветы или
бояться шипов, если доподлинно известно, что розового куста
просто не может быть? А быть его не могло потому, что он
никак не увязывался со всем остальным. Он был нелепым
исключением из непреложных правил. Наука не говорила, что
чудеса случаются редко, - она знала точно, что чудес нет; с
какой же стати им бывать в Палестине I века? Только эти
несколько лет выделялись из приличного, прибранного мира.
Все сходилось, мебель стояла прочно, в комнате становилось
все уютнее. На бюро красовался портрет; пузырьки лекарств
были под рукой, на столике. А наука все прибирала, все
наводила порядок - вымеряла стены, пол, потолок; аккуратно,
как стулья, расставляла животных; рассовывала по местам
элементы. Со второй половины XVIII века почти до конца XIX
все открытия лили воду на одну мельницу. Открытия есть и
сейчас, а вот мельница - рухнула.
Когда человек снова взглянул на свою комнату, ему стало
не по себе. Теперь уже не только куст показался ему
странным. Стены как будто покосились, более того - они
менялись, как в кошмаре. От обоев рябило в глазах - вместо
чинных точек на них резвились спиральки. Стол двигался сам
собой; пузырьки разбились; телефон исчез; зеркало отражало
не то, что ему положено. А с портрета глядело чужое лицо.
Примерно это случилось в естественных науках за последние
20-30 лет (1). В данном случае неважно, скажем ли мы, что в
науке открылись глубочайшие глубины иди что в ней провалился
пол. Само собой понятно, что многие ученые борются с
чудищами пострашней, чем штампы времен Томаса Гексли. Я не
собираюсь спорить ни с одним открытием, мне важно другое:
как все открытия вместе влияют на здравый смысл. Стены
действительно искривились - искривилось пространство; и где
же, как не в кошмаре, мы видели предмет, который в одну
сторону длинней, чем в другую? Часы идут не так - время уже
не просто время, оно зависит от скорости, а может, от
чего-нибудь еще. Телефон уступает место невидимым токам
телепатии. И узор обоев не тот - изменился узор мира,
надежные шарики атомов сменились неверными клубочками.
Крупнейшие ученые видели, как движется стол; неважно, духи
ли его двигали, - важно другое: ученые больше не считают,
что его двигают шарлатаны. Многие выбрасывают лекарства,
предпочитая им психологические методы, которые прежде,
бесспорно, назвали бы чудесными исцелениями. Я не хочу
сказать, что мы знаем разгадки, - в том-то и дело, что мы не
знаем; что мы вступили в область явлений, о которых знаем
очень мало. А еще важней другое - наука расшатывает все то,
что мы как будто бы знали. Почти все "последние слова
науки" расшатывают не древние догматы веры, но сравнительно
новые догмы разума.
Когда же человек взглянул на свой портрет, он в прямом
смысле слова себя не узнал. Он увидел Подсознание, которое,
по слухам, не так уж на него похоже; он увидел свои
комплексы, страхи, подавленные желания, а то и просто другое
"я" своей раздвоенной личности. В данной связи я не намерен
обсуждать эти гипотезы и решать, лечат они или бередят душу.
Я просто хочу засвидетельствовать факт: если бы
ученый-рационалист сказал вам: "Идите туда, куда вас ведет
разумный эгоизм", а вы ответили бы ему: "Простите, какое
"эго" вы имеете в виду - сознательное, подсознательное,
подавленное, преступное? Их у нас теперь немало", - он был
бы, мягко говоря, удивлен. Когда в наши дни человек
глядится в зеркало, он видит смутные черты незнакомца или
гнусные черты врага.
Чем дольше мы смотрим на комнату, тем мучительней
искажаются солидные, устойчивые вещи. И стены, и мебель
стали зыбкими, как воспоминание или сон. Но вдруг до нас
доносится запах роз, и мы обращаем взор к неуместному кусту.
Куст, как ни странно, здесь; мы протягиваем руку, на пальце
кровь - мы укололись о шип.
И я не удивлюсь, если, придя в себя, мы увидим, что
возвращаемся к жизни в розовом саду.
-------------------------------------------------------
1) - Написано в 1920 г
Г.К. Честертон
Корни мира
Жил-был на свете мальчик, которому разрешали рвать цветы
в саду, но не разрешали вырывать их с корнем. А в этом саду
как на грех рос один цветок - немного колючий, небольшой,
похожий на звезду, - и мальчику очень хотелось вырвать его с
корнем. Опекуны его и наставники были люди основательные и
дотошно объясняли ему, почему нельзя вырывать цветы. Как
правило, доводы их были глупы. Однако еще глупее был довод
мальчика: он считал, что в интересах истины надо вырвать
цветок и посмотреть, как он растет. Дом был тихий, люди там
жили не слишком умные, и никто не догадался сказать ему, что
в мертвом растении вряд ли больше истины, чем в живом. И
вот однажды, темной ночью, когда облака скрыли луну, словно
она слишком хороша для нас, мальчик спустился по старой
скрипучей лестнице и вышел в сад. Он повторял снова и
снова, что вырвать этот цветок - ничем не хуже, чем сбить
головку с репейника. Однако он сам себе противоречил,
потому что шел крадучись, петлял в темноте и не мог
отделаться от странного чувства: ему казалось, что завтра
его распнут, как святотатца, срубившего священное дерево.
Может быть, его и распяли бы, не знаю; но ему не удалось
провиниться. Цветка он не вырвал, как ни старался. Он
вцепился в него и тянул, и тянул, но цветок цеплялся за
землю, словно вместо корней у него были железные крючья. А
когда мальчик потянул в третий раз, что-то загрохотало за
его спиной, и то ли нервы, то ли совесть (которой он не
признавал) заставили его обернуться. Дом был черный на
черном фоне неба, но, вглядевшись пристальнее, он увидел,
что очертания его изменились, потому что упала большая
кухонная труба. С перепугу он потянул снова и услышал, как
вдалеке в обвалившейся конюшне ржут лошади. Тут он помчался
домой и зарылся в постель. Назавтра оказалось, что кухня
рухнула, есть нечего, две лошади убиты, а три покалечены.
Но мальчик не утратил яростного любопытства и под вечер,
когда туман с моря скрыл и сад, и дом, снова отправился к
несокрушимому цветку. Он вцепился в него и стал тянуть, как
тянут канат, но цветок не шелохнулся. Зато сквозь туман
донеслись душераздирающие крики. Рухнул королевский дворец,
исчезли береговые башни, и половина большого приморского
города сползла в море. Он испугался и на время оставил
цветок в покое. Но, достигнув совершеннолетия, - к тому
времени город был понемногу восстановлен, - он прямо сказал
народу: "Покончим, наконец, с этим идиотским цветком. Во
имя Истины - вырвем его!" Он собрал сильных людей, словно
готовился встретить захватчика, и они, вцепившись в
растение, тянули день и ночь. Китайская стена обрушилась на
протяжении сорока миль. Рассыпались пирамиды. Как кегля,
свалилась Эйфелева башня, пришибая парижан; статуя Свободы
упала лицом вниз и нанесла немалый ущерб американскому
флоту. Собор святого Павла убил всех журналистов на
Флит-стрит, а Япония побила свой прежний рекорд по
землетрясениям. Кое-кто считал, что последние два события
нельзя считать несчастьями в строгом смысле слова, но сейчас
я не буду вдаваться в подробности. Для моего повествования
важно одно: к концу первых суток разрушилась добрая
половина цивилизованного мира, а цветок стоял как вкопанный.
Чтобы не утомлять читателя, я опущу многие подробности
этой правдивой истории и не стану описывать, как в дело
пустили слонов, а потом машины. Цветок не двигался, хотя
луна забеспокоилась и с солнцем стало твориться что-то
неладное. В конце концов вмешался род человеческий и - как
всегда, в последнюю минуту - устроил революцию. Но еще
задолго до этого наш мальчик, достигший преклонных лет,
махнул рукой на свою затею и сказал наставникам: "Вы
приводили много мудреных и бессмысленных доводов. Почему вы
не сказали мне просто, что этот цветок невозможно вырвать, а
если я попытаюсь, я разрушу все на свете?"
Все, кто пытался во имя науки с корнем вырвать религию,
очень похожи, мне кажется, на этого мальчика. Скептикам не
удалось вырвать корни христианства; зато они вырвали корни
винограда и смоковницы, уничтожили сад и огород.
Секуляристам не удалось сокрушить небесное, но прекрасно
удалось сокрушить все земное.
Незачем громоздить доказательства, чтобы убедить в
немыслимости веры. Вера немыслима сразу, с самого начала.
В лучшем случае скептики скажут, что мы должны отказаться от
веры, потому что она безумна. Но мы приняли ее как безумие.
В сущности, мы в этом смысле согласны с нашими противниками;
однако, сами противники никак не могут от нее отказаться, не
могут забыть о ней. Они стараются ее сокрушить, это им не
удается, но они не отстают и по ходу дела сокрушают все
остальное. Все ваши каверзные вопросы не нанесли вере ни
малейшего ущерба. Но, может быть, вас утешит, что вы
нанесли немалый ущерб здравому смыслу и нравственности.
Те, кто спорит с нами, не убедили нас - мы верим, как
верили. Но себя они убедили подчиниться любой доктрине,
проповедующей отчаяние и безумие. Нас нельзя убедить, что
человек не создан по образу и подобию Божьему (отметим,
кстати, что этот взгляд так же догматичен, как наш). Но те,
кто в это верит, убедили себя, навязали себе нечеловеческую,
невыносимую догму и не смеют теперь считать мерзавца
мерзавцем или восхищаться человеком, который встанет против
него. Сторонники эволюции не убедят нас, что Бога нет, -
Бог может действовать и постепенно. Но себя они убедили в
том, что нет человека. Все на свете вырвано с корнем, кроме
цветка. Титаны не достигли неба - зато опустошили землю.
Г.К. Честертон
Томми и традиции
Не так давно я пытался убедить сотрудников и читателей
свободолюбивой газеты, что демократия, в сущности, не так уж
плоха. Это мне не удалось. Сотрудники ее и читатели -
очень милые, даже веселые люди; но они не могут переварить
парадоксальное утверждение, что бедные действительно правы,
богатые - виноваты. С тех пор стало принято связывать мое
имя с джином, которого я терпеть не могу, и семейными
драками, для которых у меня не хватает прыти. Я часто
думал, стоит ли мне объяснять еще раз, почему бедные правы;
и вот сегодня утром я, очертя голову, снова ринулся в бой.
Почему, спросите вы? Потому, что какая-то женщина сказала
мальчишке: "Ну, Томми, теперь иди поиграй", - не грубо, а с
тем здоровым нетерпением, которое так свойственно ее полу.
Я еще раз попытаюсь оживить мертвые догмы демократии и
рассказать, что же я услышал в этих словах. Прежде всего
надо, наконец, понять, что ходячее мнение может быть верным.
Тысячи человек могут повторять ту или иную истину, не веря в
нее, и она останется истиной. Так, либерализм - истина,
хотя многие либералы - чистый м
...Закладка в соц.сетях
