Жанр: Драма
Избранное
...рез него одним гигантским прыжком, словно
взяв барьер, и устремился, как будто на состязании в беге,
по лужайке вслед за полисменом. Грейн, с недоумением
проводив его глазами, вскоре снова увидел высокую фигуру
Фишера, который лениво брел назад со свойственным ему
спокойным равнодушием. Он флегматично обмахивался листком
бумаги: это была телеграмма, каковую он с такой
поспешностью перехватил.
- К счастью, я успел вовремя, - сказал он. - Надо
спрятать все концы в воду. Пускай считают, что Гастингс
умер от апоплексии или от разрыва сердца.
- Но в чем дело, черт побери! - спросил его Друг.
- Дело в том, - отвечал Фишер, - что через несколько дней
мы окажемся перед хорошеньким выбором: либо придется
отправить на виселицу ни в чем не повинного человека, либо
Британская империя полетит в преисподнюю.
- Уж не хотите ли вы сказать, - осведомился Грейн, - что
это дьявольское преступление останется безнаказанным?
Фишер пристально поглядел ему в глаза.
- Наказание уже совершилось, - произнес он. И добавил
после недолгого молчания: - Вы восстановили
последовательность событий с поразительным искусством,
старина, и почти все, о чем вы мне говорили, истинная
правда. Двое с чашками кофе действительно вошли в
библиотеку, поставили чашки на стеллаж, а потом вместе
отправились к колодцу, причем один из них был убийцей и
подсыпал яду в чашку другому. Но сделано это было не в то
время, когда Бойл рассматривал книги на вращающейся полке.
Правда, он действительно их рассматривал, искал сочинение
Баджа со вложенной туда запиской, но я полагаю, что Гастингс
уже переставил его на стеллаж. Одним из условий этой
зловещей игры было то, что сначала он должен был найти
книгу.
А как обычно ищут книгу на вращающейся полке? Никто не
станет прыгать вокруг нее на четвереньках, подобно лягушке.
Полку попросту толкают, чтобы она повернулась.
С этими словами он поглядел на дверь и нахмурился, причем
под его тяжелыми веками блеснул огонек, который не часто
можно было увидеть. Затаенное мистическое чувство, сокрытое
под циничной внешностью, пробудилось и шевельнулось в
глубине его души. Голос неожиданно зазвучал по-иному, с
выразительными интонациями, словно говорил не один человек,
а сразу двое.
- Вот что сделал Бойл: он легонько толкнул полку, и она
начала вращаться, незаметно, как земной шар. Да, весьма
похоже на то, как вращается земной шар: ибо не рука Бойла
направляла вращение. Бог, который предначертал орбиты всех
небесных светил, коснулся этой полки, и она описала круг,
дабы совершилась справедливая кара.
- Теперь наконец, - сказал Грейн, - я начинаю смутно
догадываться, о чем вы говорите, и это приводит меня в ужас.
- Все проще простого, - сказал Фишер. - Когда Бойл
выпрямился, случилось нечто, чего не заметил ни он, ни его
недруг и вообще никто. А именно, две чашки кофе поменялись
местами.
На каменном лице Грейна застыл безмолвный страх; ни один
мускул не дрогнул, но заговорил он едва слышно, упавшим
голосом.
- Понимаю, - сказал он. - Вы правы, чем меньше будет
огласки, тем лучше. Не любовник хотел избавиться от мужа,
а... получилось совсем иное. И если станет известно, что
такой человек решился на такое преступление, это погубит
всех нас. Вы заподозрили истину с самого начала?
- Бездонный Колодец, как я вам уже говорил, - спокойно
отвечал Фишер, - смущал меня с первой минуты, но отнюдь не
потому, что он имеет к этому какое-то отношение, а именно
потому, что он к этому никакого отношения не имеет.
Он умолк, словно взвешивая свои слова, потом продолжал:
- Когда убийца знает, что через десять минут недруг будет
мертв, и приводит его к бездонной дыре, он наверняка задумал
бросить туда труп. Что еще может он сделать? Даже у
безмозглого чурбана хватило бы соображения так поступить, а
Бойл далеко не глуп. Так почему же Бойл этого не сделал?
Чем больше я об этом раздумывал, тем сильнее подозревал, что
при убийстве произошла какая-то ошибка. Один привел другого
к колодцу с намерением бросить туда его бездыханный труп. У
меня уже была тогда смутная и тягостная догадка, что роли
переменились или перепутались, а когда я сам приблизился к
полке и случайно повернул ее, мне вдруг сразу все стало
ясно, потому что обе чашки снова описали круг, как луна на
небе.
После долгого молчания Катберт Грейн спросил:
- А что же мы скажем газетным репортерам?
- Сегодня из Каира приезжает мой друг Гарольд Марч, -
ответил Фишер. - Это очень известный и преуспевающий
журналист. Но при всем том он человек в высшей степени
порядочный, так что незачем даже открывать ему правду.
Через полчаса Фишер снова расхаживал взад-вперед у дверей
клуба вместе с капитаном Бойлом, у которого теперь был
окончательно ошеломленный и растерянный вид, пожалуй, это
был вконец разочарованный и умудренный опытом человек.
- Что же со мной станется? - спрашивал он. - Падет ли
на меня подозрение? Или я буду оправдан?
- Надеюсь и даже уверен, - отвечал Фишер, - что вас ни в
чем и не заподозрят. А насчет оправдания не может быть и
речи. Ведь против него не должно возникнуть даже тени
подозрения, а стало быть, и против вас тоже. Малейшее
подозрение против него, не говоря уж о газетной шумихе, и
всех нас загонят с Мальты прямиком в Мандалей. Ведь он был
героем и грозой мусульман. Право, его вполне можно назвать
мусульманским героем на службе у Британской империи.
Разумеется, он так успешно справлялся с ними благодаря тому,
что в жилах у него была примесь мусульманской крови, которая
досталась ему от матери, танцовщицы из Дамаска, это известно
всякому.
- Да, - откликнулся Бойл, как эхо, глядя на Фишера
округлившимися глазами. - Это известно всякому.
- Смею думать, что это нашло выражение в его ревности и
мстительной злобе, - продолжал Фишер. - Но как бы там ни
было, раскрытие совершившегося преступления бесповоротно
подорвало бы наше влияние среди арабов, тем более что в
известном смысле это было преступление, совершенное вопреки
гостеприимству. Вам оно отвратительно, а меня ужасает до
глубины души. Но есть вещи, которые никак нельзя допустить,
черт бы их взял, и пока я жив, этого не будет.
- Как вас понимать? - спросил Бойл, глядя на него с
любопытством. - Вам-то что за дело до всего этого?
Хорн Фишер посмотрел на юношу загадочным взглядом.
- Вероятно, суть в том, что я считаю для нас необходимым
ограничиться Британскими островами.
- Я решительно не могу вас понять, когда вы ведете такие
речи, - сказал Бойл неуверенно.
- Неужели, по-вашему, Англия так мала, - отозвался Фишер,
и в его холодном голосе зазвучали теплые нотки, - что не
может оказать поддержку человеку на расстоянии нескольких
тысяч миль? Вы прочли мне длинную проповедь о
патриотических идеалах, мой юный друг, а теперь мы должны
проявить свой патриотизм на практике, и никакая ложь нам не
поможет. Вы говорили так, будто за нами правота во всем
мире, и впереди полное торжество, которое увенчают победы
Гастингса. А я уверяю вас, что нет здесь за нами никакой
правоты, кроме Гастингса. Вот единственное имя, которое нам
оставалось твердить, как заклинание, но и это не выход из
положения, нет, черт побери! Чего уж хуже, если шайка
проклятых дельцов загнала нас сюда, где ничто не служит
интересам Англии, и все силы ада восстают против нас просто
потому, что Длинноносый Циммерн ссудил деньгами половину
кабинета министров. Чего хуже, когда старый ростовщик из
Багдада заставляет нас воевать ради своей выгоды: мы не
можем воевать, после того как нам отсекли правую руку.
Единственным нашим козырем был Гастингс, а также победа,
которую в действительности одержал не он, а некто другой.
Но пострадать пришлось Тому Трейверсу и вам тоже.
Он помолчал немного, потом указал на Бездонный Колодец и
продолжал уже более спокойным тоном.
- Я вам говорил, - сказал он, - что не верю в мудреные
выдумки насчет башни Аладдина. Я не верю в империю, которую
можно возвысить до небес. Я не верю, что английский флаг
можно возносить все ввысь и ввысь, как Вавилонскую башню.
Но если вы думаете, будто я допущу, чтобы этот флаг вечно
летел вниз все глубже и глубже, в Бездонный Колодец, во мрак
бездонной пропасти, в глубины поражений и измен, под
насмешки тех самых дельцов, которые высосали из нас все
соки, - нет уж, этого я не допущу, смею заверить, даже если
лорд-канцлера будут шантажировать два десятка миллионеров со
всеми их грязными интригами, даже если премьер-министр
женится на двух десятках дочерей американских ростовщиков,
даже если Вудвилл и Карстерс завладеют пакетами акций двух
десятков рудников и станут на них спекулировать. Если
положение действительно шаткое, надо положиться на волю
божию, но не нам это положение подрывать.
Бойл смотрел на Фишера в изумлении, которое граничило со
страхом и даже с некоторым отвращением.
- А все-таки, - сказал он, - есть что-то ужасное в делах,
которые вы знаете.
- Да, есть, - согласился Хорн Фишер. - И меня вовсе не
радуют мои скромные сведения и соображения. Но поскольку в
известной мере именно они могут спасти вас от виселицы, не
думаю, чтобы у вас были основания для недовольства.
Тут, словно устыдившись этой своей похвальбы, он
повернулся и пошел к Бездонному Колодцу.
Г.К. Честертон
Кусочек мела
Я помню летнее утро, синее и серебряное, когда, с трудом
оторвавшись от привычного ничегонеделанья, я надел какую-то
шляпу, взял трость и положил в карман шесть цветных мелков.
Потом я пошел в кухню (которая, как и весь дом, находилась в
одной из деревень Сассекса и принадлежала весьма
здравомыслящей особе). Я спросил хозяйку, нет ли у нее
оберточной бумаги. Такая бумага была, и в преизобилии, но
хозяйка не понимала ее назначения. Ей казалось, что, если
вам нужна оберточная бумага, вы собираетесь делать пакеты, а
я не собирался, да и не сумел бы. Она расписала мне
прочность искомого материала, но я объяснил, что собрался
рисовать и не забочусь о сохранности рисунков, а потому, на
мой взгляд, важна не прочность, а гладкость, не столь уж
важная для пакетов. Когда хозяйка поняла, чего я хочу, она
предложила мне множество белых листков, думая, что я рисую и
пишу на темноватой оберточной бумаге из соображений
экономии. Тогда я попытался передать ей тонкий оттенок
мысли, мне важна не просто оберточная бумага, а самый ее
коричневый цвет, который я люблю, как цвет октябрьских
лесов, или пива, или северных рек, текущих по болотам.
Бумага эта воплощает сумрак самых трудных дней творенья,
проведите по ней мелком - и золотые искры огня, кровавый
пурпур, морская зелень яростными первыми звездами встанут из
дивного мрака. Все это я походя объяснил хозяйке и положил
бумагу в карман, к мелкам и чему-то еще. Надеюсь, каждый из
вас задумывался над тем, какие древние, поэтичные вещи носим
мы в кармане - перочинный нож, например, прообраз
человеческих орудий, меч-младенец. Как-то я хотел написать
стихи о том, что ношу в кармане. Но все было некогда, да и
прошло время эпоса.
Я взял палку и нож, мелки и бумагу и направился к холмам.
Карабкаясь на них, я думал о том, что они выражают самое
лучшее в Англии, ибо они и могучи, и мягки. Подобно ломовой
лошади и крепкому буку, они прямо в лицо нашим злым,
трусливым теориям заявляют, что сильные милостивы. Я
смотрел на ландшафт, умиротворенный, как здешние домики, но
силой своей превосходящий землетрясение. Деревням в
огромной долине ничто не угрожало, они стояли прочно, на
века, хотя земля поднималась над ними гигантской волною.
Минуя кручи, поросшие травой, я искал, где бы присесть.
Только не думайте, что я хотел рисовать с натуры. Я
собирался изобразить дьяволов и серафимов, и древних слепых
богов, которых почитал когда-то человек, и святых в сердитых
багровых одеждах, и причудливые моря, и все священные или
чудовищные символы, которые так хороши, когда их рисуешь
ярким мелком на оберточной бумаге. Их приятней рисовать,
чем природу; к тому же рисовать их легче. На соседний луг
забрела корова, и обычный художник запечатлел бы ее, но у
меня никак не получаются задние ноги. Вот я и нарисовал
душу коровы, сверкавшую передо мною в солнечном свете; она
была пурпурная, серебристая, о семи рогах и таинственная,
как все животные. Но если я не сумел ухватить лучшее в
ландшафте, ландшафт разбудил лучшее во мне. Вот в чем
ошибка тех, кто считает, будто поэты, жившие до Вордсворта,
не замечали природы, ибо о ней не писали.
Они писали о великих людях, а не о высоких холмах, но
сидели при этом на холме. Они меньше рассказывали о
природе, но лучше впитывали ее. Белые одежды девственниц
они писали слепящим снегом, на который смотрели весь день;
щиты паладинов - золотом и багрянцем геральдических закатов.
Зелень бессчетных листьев претворялась в одежды Робин Гуда,
лазурь полузабытых небес - в одежды Богоматери. Вдохновение
входило в их душу солнечным лучом и претворялось в облик
Аполлона.
Когда я сидел и рисовал нелепые фигуры на темной бумаге,
я начал понимать, к великому своему огорчению, что забыл
один мелок, самый нужный. Обшарив карманы, я не нашел
белого мела. Те, кому знакома философия (или религия),
воплощенная в рисовании на темном фоне, знают, что белое
положительно и очень важно. Одна из основных истин,
сокрытых в оберточной бумаге, гласит, что белое - это цвет;
не отсутствие цвета, а определенный, сияющий цвет, яростный,
как багрянец, и четкий, как чернота. Когда наш карандаш
доходит до красного каления, мы рисуем розы; когда он
доходит до белого каления, мы рисуем звезды. Одна из двух
или трех вызывающих истин высокой морали, скажем, истинного
христианства, именно в том, что белое - самый настоящий
цвет. Добродетель - не отсутствие порока и не бегство от
нравственных опасностей; она жива и неповторима, как боль
или сильный запах. Милость - не в том, чтобы не мстить или
не наказывать, она конкретна и ярка, словно солнце; вы либо
знаете ее, либо нет. Целомудрие - не воздержание от
распутства; оно пламенеет, как Жанна д'Арк. Бог рисует
разными красками, но рисунок его особенно ярок (я чуть не
сказал - особенно дерзок), когда он рисует белым. В
определенном смысле наш век это понял и выразил в своей
унылой одежде. Если бы белое было для нас пустым и
бесцветным, мы употребляли бы его, а не черное и не серое,
для нашего траурного костюма. Мы встречали бы дельцов в
незапятнанно-белых сюртуках и в цилиндрах, подобных лилиям;
а мы не встречаем.
Тем не менее мела не было.
Я сидел на холме и горевал. Ближе Чичестера города не
было, да и там навряд ли нашлась бы лавка художественных
принадлежностей. А без белого мои дурацкие рисунки
становились такими же пресными и бессмысленными, каким был
бы мир без хороших людей. И вдруг я вспомнил и захохотал, и
хохотал снова и снова, так что коровы уставились на меня и
созвали совещание. Представьте человека, который не может
наполнить в Сахаре песочные часы. Представьте ученого,
которому в океане не хватает соленой воды для опытов. Я
сидел на огромном складе мела. Все тут было из мела. Мел
громоздился на мел до неба. Я отломил кусочек уступа, на
котором сидел; он был не так жирен, как мелок, но свое дело
он делал. А я стоял, стоял и радовался, понимая, что Южная
Англия не только большой полуостров, и традиции, и культура.
Она - много лучше. Она - кусок белого мела.
Г.К. Честертон
Несчастный случай
Сейчас я расскажу, что случилось со мной в совсем уж
удивительном кебе. Удивителен он был тем, что невзлюбил
меня и яростно вышвырнул посреди Стрэнда. Если мои друзья,
читающие "Дейли ньюз", столь романтичны (и богаты), как я
думаю, им приходилось испытывать нечто подобное. Наверное,
их то и дело вышвыривают из кебов. Однако есть еще тихие
люди не от мира сего, их не вышвыривали, и потому я
расскажу, что пережил, когда мой кеб врезался в омнибус и,
надеюсь, что-нибудь поломал.
Стоит ли тратить время на рассказ о том, чем прекрасен
кеб, единственный предмет наших дней, который смело может
занять место самого Парфенона? Он поистине современен - и
укромен, и прыток. Во всяком случае, мой кеб обладал этими
чертами века, обладал и еще одной - он быстро сломался.
Рассуждая о кебах, заметим, что они - англичане; за границей
их нет, они есть в прекрасной, поэтичной стране, где едва ли
не каждый старается выглядеть побогаче и соответственно себя
ведет. В кебе удобно, но не надежно - вот она, душа Англии.
Я всегда подмечал достоинства кеба, но не все испытал, не
изучил, как сейчас бы сказали, всех его аспектов. Я изучал
его, когда он стоял или ехал ровно. Сейчас я расскажу, как
выпал из него в первый и, надеюсь, последний раз. Поликрат
бросил перстень в море, чтобы улестить судьбу. Я бросил в
море кеб (простите такую метафору), и богини судьбы теперь
довольны. Правда, мне говорили, что они не любят, когда об
этом рассказывают.
Вчера под вечер я ехал в кебе по одной из улиц,
спускающихся к Стрэнду, с удовольствием и удивлением читая
свою статью, как вдруг лошадь упала, побарахталась на
мостовой, неуверенно поднялась и побрела дальше. Когда я
еду в кебе, с лошадью это бывает и я привык наслаждаться
своими статьями под любым углом. Словом, ничего необычного
я не заметил - пока не взглянул на лица вокруг. Люди
глядели на меня, и страх поразил их, словно белый пламень с
неба. Кто-то кинулся наперерез, выставив локоть, как будто
бы хотел отвести удар, и попытался остановить нас. Тут я и
понял, что кебмен выпустил поводья - и лошадь полетела, как
живая молния. Описывать я пытаюсь то, что чувствовал,
многое я упустил. Как-то кто-то назвал мои эссе
"фрагментами факта". Прав он, не прав, но здесь были
поистине фрагменты фактов. А уж какие фрагменты остались бы
от меня, окажись я на мостовой!
Хорошо проповедовать верующим - ведь они очень редко
знают, во что верят. Я нередко замечал, что демократия
лучше и глубже, чем кажется демократам; что общие места,
поговорки, поверья намного умнее, чем кажется. Вот вам
пример. Кто не слыхал о том, что в миг опасности человек
видит все свое прошлое! В точном, холодном, научном смысле
это чистейшая ложь. Ни несчастный случай, ни муки смертные
не заставят вспомнить все билеты, которые мы купили, чтобы
ехать в Уимблдон, или все съеденные бутерброды.
Но в те минуты, когда кеб мчался по шумному Стрэнду, я
обнаружил, что в этом поверье есть своя правда. За очень
короткое время я увидел немало; собственно говоря, я прошел
через несколько вер. Первою было чистейшее язычество,
которое честные люди назвали бы невыносимым страхом. Его
сменило состояние, очень реальное, хотя имя ему найти
нелегко. Древние звали его стоицизмом; видимо, именно это
немецкие безумцы понимают под пессимизмом (если они вообще
хоть что- то понимают). Я просто принял то, что случилось,
без радости, но и без горя - ах, все неважно! И тут, как ни
странно, возникло совсем иное чувство: все очень важно и
очень, очень плохо. Жизнь не бесцельна - она бесценна, и
потому это именно жизнь. Надеюсь, то было христианство. Во
всяком случае, явилось оно, когда мы врезались в омнибус.
Мне показалось, что кеб накрыл меня, словно великанья
шляпа, великаний колпак. Потом я стал из-под него вылезать,
и позы мои, должно быть, внесли бы немало в мой недавний
диспут о радостях бедняков. Что до меня самого, когда я
выполз, сделаю два признания, оба - в интересах науки.
Перед тем как мы врезались в омнибус, на меня снизошло
благочестие; когда же я поднялся на ноги и увидел две- три
ссадины, я стал божиться и браниться, как апостол Петр.
Кто-то подал мне газету. Помню, я немедленно ее растерзал.
Теперь мне жалко, и я прошу прощения и у человека того, и у
газеты. Понятия не имею, с чего я так разъярился;
исповедуюсь ради психологов. Тут же я развеселился и одарил
полисмена таким множеством глупых шуток, что он опозорился
перед мальчишками, которые его почитали.
И еще одна странность ума или безумия озадачила меня.
Через каждые три минуты я напоминал полисмену, что не
заплатил кебмену, и выражал надежду, что тот не понесет
убытков. Полисмен меня утешал. Только минут через сорок я
вдруг понял, что кебмен мог потерять не только деньги; что
он был в такой же опасности, как я. Понял - и остолбенел.
Видимо, кебмена я воспринимал как божество, неподвластное
несчастным случаям. Я стал расспрашивать - к счастью, все
обошлось.
Однако теперь и впредь я буду снисходительней к тем, кто
платит десятину с мяты, аниса и тмина и забывает главное в
законе. Я не забуду, как чуть было не стал всучать полкроны
мертвецу. Дивные мужи в белом перевязали мои ссадины, и я
снова вышел на Стрэнд. Молодость вернулась ко мне, я жаждал
неизведанного - и, чтобы начать новую главу, кликнул кеб.
Г.К. Честертон
Двенадцать человек
Недавно, когда я размышлял о нравственности и о мистере
X. Питте, меня схватили и сунули на скамью подсудимых.
Хватали меня довольно долго, но мне это показалось и
внезапным и необыкновенным. Ведь я пострадал за то, что
живу в Баттерси, а моя фамилия начинается на Ч.
Оглядевшись, я увидел, что суд кишит жителями Баттерси,
начинающимися на Ч. Кажется, набирая присяжных, всегда
руководствуются этим слепым фанатическим принципом. По
знаку свыше Баттерси очищают от всех Ч и предоставляют ему
управляться при помощи других букв. Здесь не хватает
Чемберпача, там - Чиззлопопа; три Честерфилда покинули
родное гнездо; дети плачут по Чеджербою; женщина жить не
может без своего Чоффинтона, и нет ей утешения. Мы же,
смелые Ч из Баттерси, которым сам черт не брат, размещаемся
на скамье и приносим клятву старичку, похожему на впавшего в
детство военного фельдшера. В конце концов, нам удается
понять, что мы будем верой и правдой решать спор между Его
Величеством королем и подсудимым - хотя ни того, ни другого
мы еще не видели.
В ту самую минуту, когда я подумал, не решают ли этот
спор преступник с королем в ближайшей пивной, над барьером
появилась глава подсудимого. Обвиняли его в краже
велосипедов. Он был как две капли воды похож на моего
друга. Мы вникли в кражу велосипедов. Мы выяснили, какую
роль сыграл в ней Его Величество, какую - подсудимый. И
после краткого, но веского спора мы пришли к выводу, что
король в это дело не замешан. Потом мы занялись женщиной,
которая не заботилась о детях, и поняли по ее виду, что
никто не заботится о ней.
И вот, пока перед моими глазами проходили эти лица, а в
мозгу мелькали эти мысли, сердце переполнила жестокая
жалость и жестокий страх; никогда и никто не сумел их
выразить, но именно они с сотворения мира таятся почти во
всех стихах и поэмах. Очень трудно объяснить их; может
быть, кое-что разъяснится, если я скажу, что трагедия -
высшее выражение бесконечной ценности человеческой жизни.
Никогда еще я не подходил так близко к страданию; и никогда
не стоял так далеко от пессимизма. Я бы не говорил об этих
тяжелых делах - говорить о них слишком тяжко; но я упоминаю
о них по особой причине. Я говорю о них потому, что из
горнила этих дел вышла не лишенная знаменательности
общественная или политическая формула. Четко, как никогда,
я понял, что такое суд присяжных и почему мы должны
сохранить его во что бы то ни стало.
В наше время все больше усиливается профессионализм. Мы
предпочитаем профессиональных солдат, потому что они лучше
сражаются, профессиональных певцов, потому что они лучше
поют, танцоров - потому что они лучше танцуют, весельчаков -
потому что они лучше веселятся. Многие считают, что это
относится и к суду и к политике, фабианцы, например,
уверены, что большую часть общественных дел нужно переложить
на специалистов. А многие законники хотят, чтобы взятый со
стороны присяжный уступил все свои полномочия профессионалусудье.
Конечно, если бы мир был разумен, я не видел бы в этом
ничего дурного. Однако тот, кто знает жизнь, узнает рано
или поздно, что четыре или пять важнейших и полезнейших
истин весьма парадоксальны. Другими словами, они
практически неоспоримы, но звучат странно. Такова,
например, безупречная истина, гласящая, что больше всех
радуется тот, кто не гонится за удовольствиями. Таков и
парадокс мужества: чтобы избежать смерти, надо не думать о
ней. И вот один из четырех парадоксов, которые следовало бы
сообщать грудным детям, сводится к следующему: чем больше
мы смотрим, тем меньше видим; чем больше учимся - тем меньше
знаем. Фабианцы были бы совершенно правы, если бы
специалист с каждым днем все лучше разбирался в деле. Но
это не так. Он разбирается все хуже. Точно так же тот, кто
не упражняется постоянно в смирении и благодарности, видит
все хуже и хуже красоту и значительность неба или камней.
Страшно и нелегко мстить за других. Но и к этому можно
привыкнуть - ведь привыкнуть можно и к солнцу. И самое
страшное во всей машине правосудия, во всех судах,
магистратах, судьях, поверенных, полисменах, сыщиках - не
то, что они плохи (есть и хорошие), не то, что они глупы
(есть и умные), а то, что они привыкли.
Они не видят на скамье подсудимых подсудимого; они видят
привычную фигуру на привычном месте. Они не видят ужаса
судоговорения - они видят механизм своей работы. И потому,
ведомая здоровым чутьем, христианская цивилизация мудро
порешила вливать в их тела свежую кровь, а в мозги - свежие
мысли людей с улицы. В суде должны быть люди, способные
видеть судью, толпу, грубые лица убийц и полисменов, пустые
лица зевак, призрачное лицо адвоката, - видеть ясно и четко,
как видят новый балет посетители премьеры.
Наша цивилизация поняла, что признать человека виновным -
слишком серьезное дело, и нельзя поручить его специалистам.
Здесь нужны свежие лица, не знающие тонкостей закона, но
способные чувствовать все то, что почувствовал я. Когда нам
нужно составить библиотечный каталог или открыть созвездие -
мы обращаемся к профессионалу. Но когда нам нужно сделать
поистине серьезный выбор, мы призываем двенадцать человек,
оказавшихся под рукой. Если память мне не изменяет, именно
так поступил Иисус.
Г.К. Честертон
Великан
Иногда мне кажется, что все большие города строились
ночью. Во всяком случае, только ночью они - не большие, а
велики
...Закладка в соц.сетях
