Жанр: Драма
Оправдание
...но и выпил вон, вытер дно и вытек вон...
Он остановился (внезапность остановки, как догадался Рогов, входила в правила) и
опустил глаза; это означало конец какого-то одного этапа церемонии и начало
нового. Установилась неподвижная тишина. Константин снова посмотрел на толпу,
перебегая взглядом по лицам. Рогов стоял чуть впереди прочих, сзади -
неподвижный Андрон, словно запрещавший оглянуться.
- Гавриил стал преступником и перестал быть преступником, - спокойно сказал
старик. - Все мы знаем, в чем его проступок, и все мы знаем, что до его
проступка нам нет дела. Пусть в мире считают, что есть тяжкие проступки и легкие
проступки: мы знаем, что всякий проступок есть проступок и за любой можно карать
равно. Кто преступил в малом - преступит и в большом, кто преступил в большом -
преступал и в малом. В мире не знают, но мы знаем. - (Рогов понял, что миром
называлось все, кроме поселка.) - Казнь совершилась, порядок водворен. Гавриил
ошибся в счете, недосчитался двух деревьев и казнен бичеванием. Если бы он украл
или убил, он не смог бы преступить закона сильнее, чем сделал это. Но теперь он
чист, и мы снова зовем его братом. Время. Кто ответственный?
- Павел, - хрипло сказал мужской голос.
- Поможешь Гавриилу убраться, - буднично распорядился старик. - У нас новый,
нового поставите на довольствие и спать определите к Павлу в избу. Павел,
объяснишь ему правила на первые дни. Расходимся.
При этих его словах голый Гавриил сел в гробу, откинул линялое одеяло и спустил
неожиданно худые, покрытые язвами ноги. Из-за спины Рогова вышагнул рослый мужик
и протянул ком одежды - Гавриил без тени стыдливости принялся натягивать черные
трусы, старые брюки, розовую байковую рубаху. Все его тело было исполосовано
старыми и свежими рубцами. Рогов смотрел на него оцепенев.
- Так он живой? - спросил он, обернувшись к Андрону и чувствуя в нем чуть ли не
единственную свою опору в этом рехнувшемся мире.
- А ты думал, мертвый? - широко улыбнулся Андрон, показывая ровные, крепкие
нижние зубы и полное отсутствие верхних. - Где ж народу напасешься. У нас до
смерти не казнят.
Толпа шумела, расходясь; Гавриил, наскоро одевшись, уже схватил метлу и подметал
пол, еще двое мужиков, странно потоптавшись у гроба, словно примериваясь, как бы
половчей взяться, снимали его с козел. Лишь приглядевшись, совершенно обалдевший
от всего увиденного, Рогов заметил, что у каждого из работников нет одной руки -
у одного левой, у другого правой. Гроб они снимали, стоя друг к другу спинами.
Вдруг, приплясывая и кривляясь, к ним подскочил малорослый мужичонка -
скуластый, бледный, косоглазый; он все словно приседал, упершись руками в бока,
и мелко частил:
- Гаврилушко, Гаврилушко, поделом, поделом! Мало тебе влупили, мало, мало! - Он
вприсядку ходил вокруг Гавриила, картинно-широкими движениями подметавшего пол,
путался под ногами и гримасничал: - Тебя били, а ты ветры пускал! Тебя били, а
ты пердел! Уперднулся, Гаврилушко! В другой раз не так бить будут! Андронушко,
запиши ему!
Рогов был уверен, что вот сейчас Гавриил врежет мужичонке, но тот все продолжал
мести, стараясь не задеть дергающегося уродца.
- А где новый-то, новый-то! - закричал вдруг юродивый, останавливаясь и
оглядываясь. Раскосый взгляд его наконец уперся в Рогова. - Справный малый,
справный, справный! Надолго нам его хватит! - Он снова пошел вприсядку, теперь
вокруг Рогова; от него кисло несло.
- Николка, отвяжись, - не оборачиваясь и не повышая голоса, сказал ему от двери
Константин. - Он первый день, не вошел еще.
- А и не войдет, дедонька, по глазам вижу - не войдет, не войдет! Где ж ему
войти! - Николка хлопал себя по коленям и ляжкам, ходя вокруг Рогова, как цыган
вокруг лошади. - Быть ему на палках, быть на рогульках!
Рогов почувствовал к этому приплясывающему уроду такую внезапную, редко когда в
жизни испытанную ненависть, что замахнулся было, но Николка отпрыгнул с визгом:
- Дедонька, накажи его! Напиши ему! Николку трогать нельзя! Николку не трогают!
Напиши ему! - и завыл так, что Рогов снова захотел заткнуть уши пальцами.
Константин, уже выходя и по-прежнему не оборачиваясь, бросил:
- Николку не трогают. Тебе Павел объяснит.
- Я объясню, - густым басом сказал рослый мужчина, отделяясь от стены; он,
очевидно, ждал этого момента. В голосе его была радостная готовность, особенно
испугавшая Рогова: так, верно, один людоед делится с другим сведениями о своем
аппетите, стараясь при этом, чтобы будущее жаркое получше слышало этот нежный,
воркующий разговор. - Все ему сейчас объясню. Пошли со мной, новый! Да, слышь,
помни: когда зовут, отвечай по имени: "Слышу, Павел!" Закон такой. Понял, нет?
- Понял, Павел, - послушно ответил Рогов, уже сообразив, что за первые три дня
он должен любой ценой найти лазейку для бегства.
Вглядываться в лицо Павла он боялся, но когда наконец заставил себя поднять
глаза - отшатнулся: человека с вырванными ноздрями он видел впервые. О подобных
вещах ему случалось только читать. Павлу было на вид лет тридцать, и ясно, что
изуродовали его никак не в застенках Верховного, - стало быть, пытки в Чистом
продолжались; да, в сущности, чем и могли заполнять свой досуг люди, чья жизнь
была подчинена непрерывной закалке и проверке? Только теперь Рогов понял, что
те, кого он искал, обречены были проводить свою жизнь в беспрерывном взаимном
мучительстве, испытывая друг друга на прочность и знание закона: все остальное
не имело смысла, да они и не умели уже ничего другого.
- Пойдем. - Павел ласково взял Рогова за плечо и повернул к выходу. В дверь
просачивались остатки толпы - кто с костылем, кто с палкой, кто натягивая шапку,
кто простоволосый, с непременными длинными и грязными патлами.
- Нет закона трогать новых, - прогудел Андрон. - Руки прими от него. Пишу тебе.
- Ах нет, нет, нет, Андрон! - застонал Павел, вихляясь и хватаясь за голову;
Рогов сразу понял, что он придуривается, но не разобрал зачем. - Ах, Андрон, не
пиши мне! Не буду, Андрон!
- Нет закона, чтобы меня упрашивать. Пишу тебе на завтра палки, - сказал Андрон.
С тетрадью он не расставался: свернутая в трубку, она крепилась у него в
специальной петле под мышкой, к ней была пришпилена обгрызенная шариковая ручка
образца еще семидесятых, казалось, годов. - Ступай, не показывайся.
- Пошли, пошли, - протянул Павел, держа на всякий случай руки в карманах.
Рогов вышел на холодный воздух. Он боялся, что, как только они с Павлом
останутся без Андронова присмотра, тот окончательно распояшется и набросится на
него с приставаниями ли, с кулаками ли, - и потому, сам себя ненавидя за
трусость, он несколько раз оглянулся в надежде, что Андрон идет за ними. Как ни
ужасен тот был, для него все-таки существовал закон. Павел, однако, вел себя
смирно; он подталкивал Рогова к дальней избе, а Андрон уже спешил в другую
сторону - нагонять Константина.
Теперь Рогову ничего не оставалось, как идти с Павлом к длинному бараку, к
которому уже тянулись еле различимые впереди группки по три-четыре человека; шли
в молчании, только вспыхивали огоньки папирос. Павел ничем себя не обозначал.
Рогов ожидал инструктажа, но, видимо, некоторая пауза для нагнетания страстей
входила в условия игры: жертва должна была дозреть в страхе и неопределенности.
Скоро пришли: как и в главной избе, служившей, видимо, для скорбных и
праздничных сборов (если здесь вообще бывали другие праздники, кроме того,
которому Рогов только что был свидетелем), ставни были наглухо закрыты. Сквозь
щели не пробивалось никакого света.
Рогову надоело молчать и ждать. Он уже понял, что в ближайшее время нарушит
закон не раз и не два, а потому надо пользоваться трехдневной безнаказанностью и
задавать как можно больше вопросов.
- Где я спать-то буду?
- Сейчас покажу, - неожиданно спокойно и почти дружелюбно ответил Павел. - Тока
у нас нет, сам видишь, а свечей мы зазря не палим. Заходи.
Рогов вошел в помещение, где возились и укладывались обитатели барака, общим
числом, как мог он оценить приблизительно, до двадцати. В нос ему ударил запах
немытого тела и сырой одежды: сукна, шерсти, - так пахло в ротной сушилке после
кросса под дождем. Павел посветил зажигалкой.
- Вот тут будешь спать. - Он указал место в углу. - Со мной рядом покуда. Куда
тебя после карантина определят - пусть решает Константин, три дня буду тебе
показывать, что к чему, и если въедешь в закон - авось жив будешь.
В этих словах Рогову померещилось утешение. Он подумал даже, что Павел втайне не
желает ему зла и, глядишь, поможет в случае чего бежать, - но слишком
раскрываться перед ним Рогов не спешил. Все тут было обманчиво, и за дружелюбием
могла скрываться новая ловушка; да и бежать было рано. Так и не понятно было,
нашел ли он, что искал.
В середине барака, на полу которого все и разлеглись, подложив одежду, тюфяки
или спальники, стояла большая железная печь, и около нее бодрствовал дежурный.
Время от времени он подкладывал дрова, потом снова и снова брел по проходу между
двумя рядами лежавших, от стены до двери. В казарме такой проход назывался
"взлетной полосой".
- Сейчас спи, с утра поведу показывать, как живем. Ложись, нба вот тебе
укрыться. - Он безошибочно, в полной тьме, взял откуда-то с невидимой полки
суконное солдатское одеяло и пихнул его Рогову в руки. Вокруг них молча
укладывались, откуда-то уже доносился храп.
- А если на двор ночью?
- Подойдешь к дежурному, попросишься на двор. Там он тебе покажет, за домом.
Смотри драпануть не вздумай: сегодня такой патруль ходит - ни одного ребра не
оставят, в мешок превратят.
- Да я и не собираюсь...
- Мне дела нет, что ты собираешься, не собираешься... Язык не распускай.
Больше всего Рогова поражала внезапность этих переходов: от симпатии Павел
стремглав переходил к ярости, как вот сейчас, и Рогову стало уже казаться, что
это тоже входит в правила игры, как в правила дзэна входит внезапный удар
палкой.
Он безропотно лег на деревянный пол. Глаза, как водится, постепенно привыкали к
темноте, но смотреть было не на что, кроме дежурного, расхаживавшего взад-вперед
по "взлетной полосе"; время от времени тот подходил к одному из спящих и светил
ему в лицо карманным фонариком, иногда толкал ногой слишком расхрапевшегося;
кто-то вышел на двор и вернулся. Павел лежал рядом, дыша почти бесшумно: спал
или караулил? Рогов заснул нескоро, и сон его был душен, тяжел.
Проснулся он как от толчка: в помещении было по-прежнему темно, но в
полуоткрытую дверь проникал серый пасмурный свет. Утро против его ожиданий
начиналось не с общего подъема и построения, а с покряхтываний, ругательств и
стонов: каждый вставал сам по себе, иные еще лежали, натянув на голову одеяла
или закрывая лица шапками, оберегая остатки сна. Дисциплина вообще была
нестрогой, и это более всего поражало Рогова в первый день: закон с его
бесчисленными иезуитскими тонкостями, которыми обставлялся каждый шаг, не
предполагал ни идеальной чистоты в бараках, ни единообразной одежды. Если целью
поставлено максимальное мучительство себя и других, мелочи вроде чистоты или
распорядка дня никого занимать не могут, но это Рогов понял только к вечеру. К
вечеру он вообще многое понял.
Теперь, при свете дня, он мог наконец рассмотреть весь лагерь. Вырубленная и
вытоптанная площадка среди леса была много больше, чем показалось ему ночью, -
большое, ровное пространство, на котором нетесно стояли десять деревянных
строений. Самым маленьким из них была Константинова изба, срубленная из толстого
бруса, самым большим - барак, в котором давеча отпевали недоказненного Гавриила.
На дальнем краю площадки, за бараками, Рогов разглядел высокий деревянный
помост, предназначенный, как показалось ему сначала, для публичных выступлений.
Ели в деревянной столовой стоя, начерпывая кашу с тушенкой из больших бачков,
похожих на армейские, - и, как в армии, перекуривали после каждой еды.
Завтракали сразу после подъема: Рогов увидел группки обитателей поселка,
тянувшиеся к столовой от трех других бараков. Общее число лесных жителей он
оценил только вечером - многие, как выяснилось, не ходили есть; всего в бараках
жило человек восемьдесят. На вчерашнюю церемонию не явился патруль да несколько
больных.
Перловки с тушенкой каждый накладывал себе вдоволь (Рогова особенно
заинтересовал вопрос, где взяли консервы, - но, видимо, местные жители частенько
захаживали в Чистое, доезжали и до самого Омска, только выпускали туда не всех,
а уже проверенных). Хлеба было мало - своего, видимо, не пекли, да и где в тайге
будешь сеять-веять-молотить; этими словами Рогов, не сильный в сельском
хозяйстве, определял для себя все земледельческие работы. Для желающих на
отдельном столе стояло несколько мисок с овощами - грубо накрошенные горькие
огурцы и бледные помидоры, посыпанные крупной крупитчатой солью. Все это,
видимо, росло на огородах, темно-зеленой полосой видневшихся за помостом. После
завтрака, завершившегося желтым чаем без сахара, Павел повел Рогова как раз
туда.
- Сбор каждый вечер там, - показал он на квадратный, ограниченный колышками плац
перед помостом. - Там и казним.
- Что, каждый вечер?
- Не, казним по праздникам. Вчера праздник был - новолуние. Каждый вечер казнить
никакого интересу. В будни так - по мелочи. Когда палки-рогульки, когда порка,
когда дыба. - Он хохотнул. - Да ты не бойся, у тебя еще два дня.
- Павел, а с законом где-то можно... ознакомиться хотя бы?
- Ежели ты за три дня поймешь закон, так тебе не надо с ним знакомиться. А ежели
не поймешь, то тебе и никакое знакомство не поможет. Ты пойми, садовая голова,
закон не писан, закон вот тут должен быть. - Он ткнул себя пальцем в покатый
лоб. - Сам откуда?
- Из Москвы.
- Эк тебя занесло! Что ж ты сюда-то собрался?
- Посмотреть, - осторожно ответил Рогов.
- Рассказал кто? Вроде некому, у нас московских не было... Кроме Константина,
конечно, но он уж лет сорок в Москве не был.
- Геолог один говорил.
- Откуда ж тут геолог? Разве, может, слух до них дошел... Не, у нас с самой Москвы
еще не было. Были всякие, из Новосибирска были, с Алтая были, с Кулунды...
- А сам ты откуда? - Рогов вполне был готов к окрику: "Язык не распускай!" -
или: "Сегодня мы спрашиваем!", но услышал вполне дружелюбное:
- С Казахстана я. Там жить не стало возможности, казахи все отняли, с работы
погнали... Ну, я и поехал в Омск к брату, а тут про Константина услышал. Про него
всякое говорят, но вообще уважают... Ну и поехал.
- И как?
- А как? Живем... - неопределенно ответил Павел.
Они дошли до помоста, на котором Рогов вблизи разглядел огромную колоду - именно
такова в его представлении была плаха. Рядом возвышался невысокий, крепко вбитый
в землю глаголь, правда без петли. Тут же была будка, похожая на дачный сортир и
явно рассчитанная на одного.
- Ну, главное все вечером увидишь, - небрежно пояснял Павел, - а тут огороды.
Земля славная, родит хорошо... Садоводов не трогают, их трогать нельзя. Садоводов
всего пять. Их казнить можно, а наказания им не пишут: на них же земля, работа,
кроме них некому...
Отвоеванная у леса почва и впрямь была плодородна: Рогов с изумлением увидел
арбузные плети, а на них - небольшие, но вполне кондиционные с виду арбузы.
Густо росла петрушка, высоко возносились желтые созвездия укропных соцветий,
перла из земли огромная морковь, небольшими тугими вилками белела сквозь темную
зелень внешних листов капуста.
- Где ж воду берете? - спросил Рогов. Он не заметил вокруг ни пруда, ни
водокачки.
- А река недалеко, ты не видал, что ль? Как же ты шел?
- Я не сам шел, - усмехнулся Рогов. - Вели меня, глаза завязали...
- Вон там река, метров двести. За лесом. Константин около нее и велел строиться.
Рогов слышал о таких таежных реках, похожих скорее на ручьи, но сам ни разу их
не видел. Больше всего он жалел сейчас о том, что не вышел к реке в своих
вчерашних скитаниях: русло вывело бы его, он знал - идя вдоль реки, не
заблудишься. Главное теперь было - попасть к реке, но туда в одиночку, ясное
дело, нового человека не пустили бы, да и патруль... Он не понимал одного: если на
каждое новолуние кого-то забивают до полусмерти, а каждый вечер мучают по
сокращенной программе - почему не сбегают остальные? Или тут охраняют каждого?
Хотя откуда взять столько охраны? Впрочем, он начинал уже догадываться о целях
этого странного поселения, но пока представлял их смутно, боясь верить
собственной догадке. Больше всего ему хотелось спросить, как они со своими
жалкими печками и щелястыми бараками выживают жестокой, континентальной омской
зимой, - но это-то мучительное выживание как раз не противоречило его догадке.
- А давно ты тут? - спросил он Павла.
- Третий год езжу, - непонятно ответил тот.
Сами бараки явно были выстроены не в тридцатых, - уж как-нибудь Рогов отличил бы
тогдашнюю постройку от сравнительно недавней. Вообще от тех времен в поселке,
где преобладали люди в возрасте от тридцати до пятидесяти, остался, по-видимому,
один Константин. Впрочем, надежда сохранялась - Рогов видел пока далеко не всех.
- Пойдем детский лагерь покажу. - Павел подтолкнул его в сторону небольших
домиков у самого края леса.
Рядом с домиками шатким плетнем была выгорожена большая, примерно двадцать на
двадцать метров, площадка. Когда они подошли к ней - от помоста до лагеря было
шагов пятьсот, - Рогов разглядел через забор, что дети в ватниках и дешевых
старых куртках занимаются чем-то похожим на зарядку. Никаких детей на вчерашнем
отпевании не было, но, с другой стороны, брать их на подобные мероприятия, к
тому же поздние, действительно не было резону.
Зарядка происходила в молчании, и мужчина лет сорока, в старом спортивном
костюме, без видимых увечий, показывал упражнения. Впрочем, показывал он одно, а
дети делали совершенно другое, каждый свое. Роднила все эти упражнения только их
абсолютная бессмысленность: тренер стоял на одной ноге, поджав другую, сводя и
разводя в стороны руки, согнутые в локтях. Его тощая фигура напоминала цаплю,
бьющую крыльями, только очень ритмично и невозмутимо. Детей было пятнадцать,
Рогов сразу подсчитал их, - все разного возраста, от восьми до пятнадцати
примерно лет, и каждый выполнял свое, некрасивое, монотонное и бессмысленное
движение. Иной кружился волчком, иной, отставив одну руку в сторону и опустив
вдоль тела другую, переступал на месте вправо-влево, иной отжимался, подчас
просто падая на землю и некоторое время так лежа (ведь холодно, ужаснулся
Рогов), или хлопал себя по ляжкам, по плечам, по ушам - и вновь, в другом
порядке, повторял резкие хлопки.
- Надолго они так?
- До обеда, - пожал плечами Павел.
Тут тренер резко подпрыгнул, приземлился на обе ноги, развернулся на сто
восемьдесят градусов и, стоя задом к детям, непристойно нагнулся, коснувшись
земли пальцами тощих рук. Теперь Рогов видел, что у него нет уха. Никто из детей
даже не смотрел на тренера, движения каждый менял, как и когда хотел, и на
Рогова с Павлом оглянулись всего два или три человека. Остальные казались
целиком поглощенными бессмысленной гимнастикой.
- А что толку-то им так дергаться?
- Освобождаются. Пока голову не очистишь, закон не поймешь.
- Может, и мне попробовать? - расхрабрившись и уже позволяя себе некий вызов,
спросил Рогов.
Вместо ответа Павел вдруг резко ударил его в глаз. Первым побуждением Рогова
было немедленно дать сдачи, но Павел был явно здоровее, да и понимал, что
пленнику рисковать не след. Был, правда, риск, что теперь Павел подумает, будто
с ним все можно, - но сразу ставить себя, как называлось это во всех замкнутых
коллективах, он не решился.
- Ты чего, в чем дело? - отпрыгивая и сам ненавидя себя за жалко-суетливую
интонацию, выкрикнул он.
- Вот твоя гимнастика, - неожиданно спокойно ответил Павел. - Пойдем пасеку
покажу.
Пока они снова шли на другой конец поселка, к пасеке, в голове Рогова
промелькнула тысяча способов отомстить и бежать, но все они были покуда
малоисполнимы. У него отобрали нож, да он и не слишком представлял себе, как бы
стал им орудовать; завалить Павла ударом кулака было нереально, оглушить сзади
невозможно - тот все время шел позади и словоохотливо, уже без всяких роговских
расспросов, объяснял назначение лагеря.
- У нас, вишь ты, с детьми многие, ну нельзя ж их в общие бараки, вот и живут в
лагере. Опять же много беспризорщины в городе, - которые знают, те и свозят их
сюда. Они у нас живо в закон въезжают.
В этом Рогов не сомневался, но вслух ничего не сказал. Он иногда щупал глаз, под
которым набряк фингал. Павел ударил его далеко не со всей мочи, но и этого
хватило. Можно, конечно, было сказать ему, что новых не трогают, - но это,
видимо, и не называлось "трогать". Это было именно что-то вроде инициации, после
которой Павел сразу стал дружелюбнее, или гимнастического упражнения, только во
взрослом варианте местной гимнастики.
Навстречу попались трое, тащивших тяжелое бревно. Среди них Рогов узнал Андрона.
- Павел, что шапки не ломаешь? - спросил Андрон. - Пишу тебе!
Все трое синхронно остановились, сбросили бревно. Павел торопливо сдернул синий
вельветовый берет, но Андрон уже доставал из-под мышки свою тетрадь. Он
старательно вписал туда несколько слов (Рогов разглядел, что наверху страницы
стояло красивое, красной ручкой выведенное "Павел Баташев", - видимо, на каждого
была заведена своя страница) и снова спрятал тетрадь под мышку, после чего
скомандовал:
- Взяли!
Зачем и куда они несли бревно, Рогов не понял: никакого строительства вокруг не
наблюдалось. Пасека раскинулась вдоль опушки метров на двести: несколько больших
ульев, между которыми расхаживал в брезентовой робе рослый бородач, отвечающий
за все это хозяйство. Рогов почти не удивился, увидев, что все лицо его заплыло
и опухло от множества пчелиных укусов, от которых тут, вероятно, не принято было
предохраняться.
- Здоров, Михаил! - крикнул ему Павел еще издали. - Нового веду!
- Покрестить его, что ли? - бодро спросил Михаил, и у Рогова не возникло
сомнений в характере предстоящего "крещения".
- Нет, он на карантине пока! Так, покажешь ему...
- Это можно, - гостеприимно проговорил искусанный Михаил; он вообще был мужик
уверенный, и казалось, что эта-то уверенность, красная, ядовитая, его и
распирает, так что с каждым укусом он словно все больше преисполнялся
самовлюбленностью. Причина, должно быть, была еще и в том, что пасечник жил
отдельно от всех, вне бараков, на отшибе, и в отличие от прочих имел право жить
с женой: изба его, несколько кособокая, но крепкая, стояла тут же. Жены, правда,
нигде не было видно, но по намекам, которыми он обменивался с Павлом, Рогов
успел понять, что пасечник женат недавно и жену привез из города. Дело на пасеке
было поставлено отлично: ничего не понимая в пчеловодстве, Рогов не мог не
отметить основательности ульев и не оценить меда; три куска сот Михаил поднес
ему на алюминиевой тарелке.
- Прямо как знал я, - сказал он радостно. - Баба мне говорит сегодня: дай медку!
А я в ответ: нет, мать, погоди, быть гостю! Чую нового! Он когда же пришел?
- Вчера, - ласково отвечал Павел. Интонация его, когда он говорил о Рогове с
другими обитателями поселка, становилась снова той же самой ласковой, воркующей,
и какая-то тайная гордость за Рогова звучала в ней - так хозяйка хвалит сынаотличника
или удавшийся пирог. - Его вчера привели, он и на отпевании был. Зря
ты не пошел.
- Не положено, - вздохнул Михаил.
- Да ладно, - махнул рукой Павел. - Ты на сколько отпеваний отлучен?
- На четыре, - жалобно протянул Михаил, вмиг растеряв всю уверенность.
- И сколько еще?
- Еще одно...
- Да простил бы он тебя. В следующий раз сходи.
- А когда теперь?
- Эх, Михаил, - сказал Павел. - От людей отбился, ничего не знаешь. Сегодня
вечером Петька представление покажет, стало быть, и конец ему.
- Петька-то? - Пасечник усмехнулся. - Это погляжу. Это стоит того.
До обеда Павел показал Рогову склады, сказав, что закон запрещает к ним
приближаться всем, кроме женщин - дежурных по кухне; рассказал, как назначаются
дежурные по поселку и патруль (каждому приходилось заступать по два раза в
месяц), а напоследок повел к женскому бараку. Мужских было два, женский - один,
и запах в нем стоял как будто более слабый, но и более отвратительный, чем в
том, где спал в эту ночь Рогов. Он замечал иногда и в больницах, где ему
случалось по разным поводам недолго лежать в молодости, что вонь женских палат -
другая: более тонкая, но и более мерзкая. Подспудно Рогов знал и то, что увидит
в женском бараке нечто куда более страшное, чем видел до сих пор в мужских: он
знал и то, что женщины, часто бывая не в пример прекраснее, отважнее и
талантливее мужчин, точно так же превосходят их и в падении, небрежении,
невежестве, - и даже женское уродство страшней и как-то кощунственнее мужского.
Женщин в поселке не было видно - только одна попалась Рогову на глаза, когда они
с Павлом ходили к помосту. Женщина - вероятно, дежурная по кухне - вышла из лесу
с коромыслом. Свободные от дежурства, догадался Рогов, весь день проводили в
бараке; по здешним законам, видимо, допускалось и особое, дополнительное мучение
- строго раздельная жизнь.
В бараке было душно. Одни шили, другие вышивали или вязали, третьи, сидя на
крыльце и вдоль стены, перетирали с сахаром облепиху. Внутри барака, где тоже
топилась железная печь, многие были полуодеты, и приход двух мужчин не заставил
их ни смутиться, ни прикрыться. Со стыдливостью в Чистом вообще обстояло
странно.
Рогов инстинктивно отводил глаза. Его не встретили ни глумливыми усмешками, ни
подначками, - рассматривали спокойно и просто, как экспонат, видимо, прикидывая,
каков он будет, когда и на него начнут распространяться общие правила; поскольку
единственной радостью обитателей поселка было наблюдать за мучениями друг друга,
каждый житель Чистого тут же соображал, каков будет Рогов на дыбе или на
рогульках (рогульки он представлял себе смутно, и как выглядит наказание ими -
не знал)
...Закладка в соц.сетях
