Жанр: Драма
Оправдание
...лизились и обыскали Рогова. Стащили
рюкзак, забрали нож, остальное попихали обратно. У Рогова мелькнула последняя
надежда.
- Посмотрите в нагрудном кармане. - Он попытался подбородком указать на карман.
Когда его общупывали и обхлопывали, на зеркальце не обратили внимания. Старший
сделал шаг к Рогову, вынул зеркальце, посмотрел, коротко кивнул и спрятал
обратно.
- Откуда? - спросил он тихо и хрипло, как человек, давно не говоривший вслух.
- Геолог один... дал. Завещал.
- Сам откуда? - с раздражением уточнил вопрос старший. Рогов так и не понял,
сработало зеркальце или нет.
- Из Москвы, - ответил он, ненавидя себя за страх.
- Здесь зачем?
- Я ищу... - Он замялся. Он и в самом деле не определил даже для себя, как
называть тех, кого выслали сюда в тридцать восьмом. - Сосланных.
- Зачем?
- Здесь был мой дед... кажется, - ответил Рогов.
- Кого привел?
- Я один. А кто вы?
На этот вопрос не последовало никакого ответа. Странный человек долго и молча
разглядывал Рогова. У Рогова, впрочем, был теперь шанс в свою очередь разглядеть
его. Он не решился бы определить возраст старшего: ему могло быть и сорок, и
шестьдесят. Рогов никогда не догадывался, что отсутствие бровей может так
изменить лицо, сделать его почти инопланетным, хотя и природные данные у этого
землянина были хоть куда. Лицо длинное, желтое, без единой горизонтальной
морщины, с младенчески чистым лбом, но с двумя глубокими вертикальными
складками, тоже похожими на шрамы, вдоль щек. Самым же удивительным было
выражение, которое Рогов никак не мог приписать одной своей поимке: это было
выражение странной радости, отдаленно схожее с тем, которое на самых последних
безумных фотографиях было у Ленина. С таким же выражением смотрел на новобранца
один из самых жестоких дедов его роты, сержант, необычайно изобретательный по
части унижений. Если остальные припахивали новобранцев традиционно, не
утруждаясь выдумыванием преднамеренных унижений (такое выдумывание требовало
наблюдения за жертвой, знания ее слабых мест и страхов), то у сержанта Гамалеева
не было других развлечений, кроме самоцельного, сознательного и тонкого
измывательства. Жертва в первый момент не могла себе представить, что кто-то
может всерьез получать удовольствие от подобных развлечений. Сержант Гамалеев
был персонажем сказочного толка, почти героем детской книжки - клинический
случай зла, сознающего себя и наслаждающегося собой. Чувствовал ли он себя
сверхчеловеком, заставляя того же Массалитинова рвать письма от девушки, которые
тот хранил в тумбочке, или в подробностях высказывая несчастному Чурилину все,
что он думает о его матери, приехавшей в часть после одного из особенно
печальных его писем? В последнем случае, кстати, вся прелесть пытки заключалась
в том, что Чурилин чувствовал себя соучастником преступления, то есть тоже как
бы издевался над собственной матерью, потому что три человека его держали, и
ничего сделать с Гамалеевым он не мог, а плевать ему в лицо было бы слишком
мелодраматично - это значило бы опозориться окончательно. Чурилина, кстати, из
части в конце концов перевели, но единственное письмо, полученное от него в роте
с нового места, свидетельствовало о том, что там ему еще хуже.
Так вот: допустить, что Гамалеев мечтал об одной сверхчеловечности, Рогов не
мог. Он, не вступаясь за жертв и не участвуя в пытках, внимательно наблюдал за
сержантом и догадывался, что получаемое им удовольствие было другого рода.
Гамалеев всерьез изучал пределы человеческой природы и Божьего терпения. И то и
другое оказывалось безграничным. Простых избиений или заурядного дедования вроде
приказа постирать хебе для таких экспериментов было недостаточно. В результате
рядовой Масленов, "дух", не прослуживший и трех месяцев, ногами лупил своего
слабейшего сопризывника Громова, потому что иначе Гамалеев со свитой измордовал
бы его самого, - и Гамалеев, чистый, строгий идеалист, в эту секунду с
наслаждением погиб бы под обвалившимся потолком или принял в себя испепеляющую
Божью молнию, но Господь бездействовал, Громов повизгивал, а Масленов ощущал
себя почти ровней дедам и входил в раж (и потому особенным наслаждением было
сразу же после этого заставить его отжиматься на очке). О таких утонченных
испытаниях (которым Гамалеев подвергал, конечно, не столько "духов", сколько
совсем другого духа) никто из участников этого глобального эксперимента не
догадывался, они и в книжках не читали ни о чем подобном, и потому Гамалеев был
для них персонажем именно сказочным: в жизни ведь очень немногие делают зло из
чистого, идеалистического желания злодействовать. Зло обычно делается из лености
или корысти, со множеством самооправданий. Гамалеев был особая статья, хотя,
возможно, его демонический вызов Господу диктовался на самом деле заурядным
врожденным садизмом и неумением ему противостоять. Но как бы то ни было -
поверить в реальность столь чистого, незамутненного образца последовательной и
упорной античеловечности жертве поначалу было трудно, особенно если она была
малообразованна и вообще попала под призыв, спустившись с гор за солью. И вот
при виде этого-то недоумения, неверия в реальность происходящего - "неужели это
со мной, неужели это может быть вообще" - на лице Гамалеева и появлялось то же
выражение скрываемой, как бы стыдливой радости, с какой развратник смотрит на
новую пассию, оказавшуюся девственницей. Он со своей стороны тоже почти уже не
верил, что такое бывает. Нечто подобное этой стыдливой радости, в которой
сливались презрение, обожание и предвкушение, Рогов увидел на лице старшего - и
по-настоящему пожалел, что сунулся в Чистое.
- Глаза, - бросил старший с тем великолепным презрением, без которого не
обходится ни одна пытка, и Рогову завязали глаза.
Дальше его чрезвычайно грубо и сильно толкали куда-то, продолжая держать за руки
сзади. Он не задавал вопросов, понимая, что лучший для него вариант сейчас
вообще никак себя не обозначать. Прошло не меньше получаса, когда вместо хвойной
подстилки и скользкой листвы он ощутил под сапогами утоптанную, твердую почву.
Ему вспомнился рассказ Кретова про плац посреди тайги. Но и по этому плацу его
водили минут десять, прежде чем вся процессия остановилась. Рогов услышал скрип
двери: видимо, старший вошел куда-то доложить о нем. Еще минуты три все ждали.
Наконец Рогову пригнули голову и втолкнули в жарко натопленное помещение. Здесь
пахло нагретым деревом, как в сауне.
- Вот, - сказал старший, стоявший, судя по голосу, где-то поодаль. - Деда он
ищет.
- Отпустить, - произнес вяловатый старческий голос. - Да глаза развяжите ему,
теперь-то что...
Стоявший сзади развязал тугую повязку, и Рогов, жмурясь, встряхнул головой. В
помещении, куда его привели, было полутемно, а в окне, против которого он стоял,
застыла уже сплошная чернота: видать, проходили они долго. На самодельном,
грубом столе горела керосиновая лампа, к которой сидевший у стола старик
потянулся, чтобы сделать язычок огня подлиннее. Он внимательно рассматривал
Рогова, а у того перед глазами плыли звезды: повязка была туговата, и теперь он
мало что различал.
Все же видно было, что у стола, сбоку, сидит в таком же самодельном, грубом, но
удобном кресле очень бледный старик, с бритым скопческим лицом и глазами,
которые казались угольными, - да и где было разглядеть сослепу, при одной
керосиновой лампе. За верность догадки Рогов не поручился бы, но старик,
казалось, пребывал в некотором недоумении. Во всем облике его была важность и
привычка к власти, но как эту власть употребить применительно к Рогову, он явно
не понимал. Молчание затягивалось, старик слегка барабанил пальцами по столу и
покачивал головой. На вид ему было за семьдесят. Рогов заметил, что ростом он
был мал, телом довольно сух и с виду слаб.
- Ты, Василий, иди, - сказал наконец старик. - Орлов своих забери. Мне Андрона
хватит. - (В углу, на лавке, сидел еще один крупный, толстый мужик, но лица его
Рогов не видел.) - Потолкуем с новым, какой такой дед.
Василий усмехнулся и вышел. За ним протопали двое, только что державшие Рогова.
Двое других из группы, видимо, ждали снаружи. Роговский рюкзак лежал на столе,
уже распотрошенный; жалкие его внутренности ни у кого интереса не вызвали.
- Помяли они тебя? - ровным голосом спросил старик, когда дверь закрылась. Сесть
он не предложил, да и не на что было - всей мебели в комнате была андроновская
лавка, стул и стариково кресло. Очевидно, сидя со стариком не разговаривали. Он
был тут главный, столь главный, что старшинство Василия над своими было
иллюзорно по сравнению со стариковским старшинством над всеми.
- Не очень, - честно ответил Рогов.
- Зла не держи, им положено. Это охрана наша, - не меняя тона, блекло сказал
главный. - Говори, чего тебе надо.
Вместо ответа Рогов достал зеркальце и показал старику. Тот протянул руку, взял
его и повертел. Рогову показалось, что на лице его мелькнула та же
растерянность, что и в первый момент: надо было как-то отреагировать, но он не
совсем понимал как. Наконец он кивнул, как и Василий на поляне, и вернул
зеркальце.
- А все-таки кто тебе сказал? - спросил он, по-прежнему не меняя голоса, так что
Рогов так и не понял, поведал ему о чем-то кретовский пароль или нет.
- Мне о вашем поселении рассказал один человек, который был тут в сорок
восьмом, - решил прямо признаться Рогов. - Я думаю, что здесь был и мой дед. И
вообще я хотел... посмотреть, если это можно.
- Померещилось твоему человеку, - сказал главный. - В сорок восьмом тут одни
волки бродили. Он волка встретил, ему и показалось со страху. Что за человек?
- Геолог.
- Геологам и не то кажется. Что смотреть хочешь?
Рогов не нашелся, что ответить. Он и себе не отвечал, чего тут ищет, настолько
ясно было ему самому, что он ищет в Чистом какой-то другой жизни; но как было
это объяснить человеку, живущему этой самой другой жизнью, он не представлял.
- Дуют четыре ветра, волнуются семь морей, - продекламировал он, решив
выкладывать все. - Все неизменно в мире, кроме души моей.
Старик приподнял бровь, но ничего похожего на узнавание Рогов не заметил на его
белом лице.
- Говоришь ты складно, а закона не знаешь, - сказал он наконец. - На будущее
запомни: когда со мной говорят, стоят смирно. Ну да с тебя три дня спросу не
будет: живи, смотри. Если за эти три дня поймешь закон - будешь жить, не поймешь
- пеняй на себя. Три дня у нас человек присматривается, грехи за ним записывают,
но не наказывают. На четвертый все, в чем ты грешен, тебе припомнится - будут
наказывать наравне со всеми. Андрон, - старик обернулся к толстяку на лавке, -
запиши за ним: не стоял смирно. - Он вновь оборотился к Рогову: - Как зовут
тебя?
- Вячеслав.
- Андрон, запиши за ним: неполный ответ. Надо говорить: "Меня зовут Вячеслав" -
или: "Мое имя Вячеслав", - как тебе больше нравится, но отвечают мне полно. Меня
зовут Константин, и я здесь за старшего. Выше меня только закон, и закона я
слушаюсь, как все. Спросить ни о чем не хочешь?
- А закон... где-то можно ознакомиться с законом? - спросил Рогов, не желая больше
делать ошибок.
- Андрон, - повернулся Константин в темный угол, где ворочался толстяк, что-то
записывая в смутно белевшую амбарную книгу. - Запиши ему второй неправильный
ответ. Ты мне не ответил; я спросил: "Спросить ни о чем не хочешь?" Надо
отвечать: "Хочу", или: "Я хочу", или: "Да, я хочу", или: "Я хочу спросить", -
как тебе нравится. Тогда я говорю: спрашивай. Тогда ты спрашиваешь. Ты спросил
неправильно и нарушил закон. Тем не менее я тебе отвечу: закон можно понять или
не понять. Он слишком велик, чтобы его можно было записать. Записывают не
законы, а их приложения к разным случаям. Мы не можем предусмотреть все случаи,
поэтому не записываем закон. Если ты его поймешь, будешь жить. Еще о чем-то
спросить хочешь?
- Нет, - ответил Рогов, продолжая стоять по стойке "смирно".
- Этот день не в счет, тебя привели вечером. Три дня присматривайся, на
четвертый будешь как все. Теперь пойдем, мы нынче хороним новоказненного
Гавриила. Заодно посмотришь на похороны, у нас это редко.
Старик встал, оказавшись выше, чем предполагал Рогов, и прямо на свою белую
рубаху набросил ватник, висевший тут же на прибитой к стене толстой, гладко
отполированной сухой ветке. Сзади поднялся Андрон: Рогову стоило большого труда
не отшатнуться при виде его лица. Лица, собственно, не было - сплошные узлы и
бугры, свежие и старые шрамы и единственный глаз, циклопически смотревший из
всего этого мясного месива. Угадывались и нос, и подбородок, но все было в
красных вздутиях. Да, это прокаженные, понял Рогов, прокаженные, у которых не
осталось никакой иной жизни и никакого развлечения, кроме как предельно
регламентировать свою жизнь и наказывать непокорных. Господи, неужели они
заразят и меня? Но ведь проказа не всегда заразна, бывали случаи, когда люди
находились рядом с ними годами - и ничего... Андрон был в черной рубахе и старых
тренировочных штанах. Он был огромен и напоминал гору.
- Ты сегодня гость, прямо со мной пойдешь, - объявил Рогову Константин.
Это, видимо, считалось исключительной честью. Через три дня Рогов перестанет
быть гостем, станет как все и будет подвержен любым наказаниям, но теперь у него
был зыбкий статус нового человека, сомнительная привилегия гостя, чья расплата
отсрочена. Константин был единственным, на ком Рогов не замечал никаких увечий -
по крайней мере видимых. Впрочем, в стране слепых и король кривой - было вполне
естественно, чтобы над этой коммуной прокаженных властвовал здоровый.
- Виноват я, папа, - густо, неразборчиво, словно с кашей во рту, проговорил
Андрон. - Я сперва подумал, что ты не возьмешь его, а ты его взял. По закону я
не мог про тебя так думать, а я подумал. Записать мне?
- Подойдешь к старосте и скажешь, - с легким раздражением ответил старик. - Что
тебе на себя писать, ты что, не запомнишь? Пошли...
Старик подтолкнул Рогова, они вышли, и Рогов впервые смог осмотреться. Под теми
же холодными и ясными звездами, под которыми он пережидал прошлой ночью приступ
тоски и слабости, на идеально утоптанной, твердой площадке среди леса, стеной
обозначавшегося вокруг в радиусе доброго километра, стояли семь или восемь
больших бревенчатых домов. Рогов, памятуя кретовский рассказ, ожидал увидеть
именно бараки, но тут же понял, что в новом, добровольном своем отшельничестве
обитатели Чистого наверняка должны были обзавестись более цивильным жильем. Избы
казались огромными, грозно-прочными; света не было ни в одной. Людей Рогов
различил только возле самой дальней избы, около которой попыхивали красные
папиросные огоньки и угадывалось движение небольшой, человек в двадцать, толпы.
Кто-то входил, кто-то выходил.
К этой дальней избе они и направились. Рогов подумал было, по своему
обыкновению, что сейчас последний его шанс бежать: Андрон шел сзади, но миссия
его была, по всей видимости, охранять старика и прислуживать ему, да если он и
бросится за Роговым вслед в темный лес - что он там различит единственным
глазом, среди ночи? Но здесь люди какие-никакие и жилье, - там же был холод,
ощущавшийся все острее, да и рюкзак с теплыми вещами, ножом, спичками остался в
стариковой избе. Рогов мало верил, что нашел тех, кого искал, но кто бы они ни
были - надо было по крайней мере получить новый и неожиданный опыт. И потом,
сколько он себя помнил, попытка бегства всегда оставалась для него лишь
теоретической возможностью, своего рода утешением для испуганной души. Он
спрашивал себя иногда: а если бы его дед знал, что за ним завтра придут, - стал
бы убегать или нет? Ведь всегда есть возможность шагнуть в сторону, ночью выйти
из дома, взять билет на поезд, уехать в глушь, в Тмутаракань, спрятаться там...
Многим, как он знал, страна представлялась такой же глухой толщей, как ему -
ночной лес: там можно спрятаться, переждать, пересидеть бурю. Но никто не
уходил, все тряслись в ожидании ночных звонков - и не потому, что на новом месте
трудно было устроиться, а новый человек обратил бы на себя внимание: была еще
такая глушь, где и устраиваться было не надо, и на новых людей не обращают
внимания - живи себе, никого не трогай... Шага в сторону никто не делал
исключительно потому, что слишком сильна была вера в неизбежность, должность
происходящего: таков был заведенный порядок, игра по правилам. Наказание в этой
игре входит в правила и не предполагает вины, - виной же является нарушение
правил, отход от них, и уж отошедшему не будет никакой пощады. Тот, кого возьмут
ночью, еще может доказать свою невиновность, но тот, кто сбежит, не должен
рассчитывать на снисхождение, если попадется. А если не попадется - значит, в
игре от его бегства сдвинется какой-то такой винтик, от которого в итоге
разрушится вся система, и это будет хуже любого наказания. То, что происходило с
Роговым сейчас, тоже было должным, - не зря же какая-то сила сорвала его с места
и погнала из уютной Москвы, которая теперь выглядела несуществующей, в глухие
леса, в деревню уродов, на похороны казненного. Хотя какой смысл имела казнь в
поселке, где каждый здоровый мужчина наверняка на счету?
Чем ближе они подходили к избе, тем отчетливее был виден свет сквозь глухие,
почти без щелей, ставни. Свет этот казался особенно ярок в густой тьме и словно
распирал избу изнутри. Стоявшие на крыльце люди, которых Рогов не рассмотрел,
стремительно расступились перед Константином. Старик поднялся на крыльцо,
подталкивая перед собой Рогова. Сзади протопал Андрон. Видимо, ждали только их:
курившие затоптали папиросы и без единого слова поднялись следом.
В избе пахло сырым деревом и горячим свечным воском, пол был устлан хвоей. Весь
дом состоял из крошечных сеней и огромного, просторного, ярко освещенного
помещения с забитыми окнами: помимо ставней, изнутри все три окна были забраны
щитами, сколоченными из грубых серых досок. Горело множество свечей: и
привычных, церковных, гладко-коричневых, и самодельных - витых, перекрученных,
неровных, а то и вовсе состоявших из плошки с расплавленным воском и длинного,
угрем плавающего в ней фитиля. У дальней стены на таких же грубых и серых козлах
стоял свежеструганый, белый, любовно и заботливо сделанный гроб - кощунственнозатейливая
лиственно-ягодная резьба покрывала его, и вообще в этой сырой и
просторной избе он выглядел самым светлым и праздничным предметом. В гробу,
укрытый по самую бороду линялым ватным одеялом, лежал седой мужик лет сорока
пяти - возраст его Рогов мог определить единственно по крепкому и почти
дородному сложению: мужик был, судя по всему, гол; по бугристым безволосым
плечам и груди не без живописности были разложены длинные, черные с сединой
космы и почти сплошь седая борода. На плечах виднелись следы побоев - как
показалось Рогову, от бича, недавние, едва запекшиеся. Свежий труп, свежие раны,
свежий гроб - Рогов сам подивился тому, что именно это определение просится и к
мужику, и к антуражу; одно только линялое одеяло снижало праздничность картины.
Новоказненный Гавриил имел выражение надутое и тупое. Рогов редко видел
покойников, но в лице каждого замечал тайну - или покой, или невыразимое
презрительное равнодушие, вот уж подлинно несовместимое с жизнью, как писали в
медицинских заключениях о травмах и ранах. Если новоказненному Гавриилу что-то и
открылось в последние его микросекунды, зрелище это преисполнило его такой
важности, такого запоздалого достоинства, словно он всю жизнь догадывался именно
о том, что увидел, и подтверждение собственной прозорливости даже на смертном
одре было ему важнее, чем эта новая реальность. Впрочем, возможно, он просто
никогда не считал себя достойным рая, а увидев рай, первым делом напыжился от
гордости. Каким именно способом казнили этого могучего бородача, Рогов не понял:
странгуляционной полосы не было видно из-за волос и бороды, да и вряд ли перед
повешением кто-либо стал бы полосовать приговоренного кнутом, - а никаких
увечий, кроме шрамов на плечах, издали видно не было.
В светлом помещении Рогов вдруг и сразу перестал бояться, он и вообще не боялся
покойников, скорее жалея их - отыгравших свое, оставленных той силой, которая
одушевляла мир и вот отвернулась от них. Они сделали что-то такое, что от них
требовалось, и внимание невидимых хозяев переключилось на других, - какой смысл
интересоваться законченными вещами? В загробную жизнь Рогов тоже не верил ни
секунды: она полностью обессмысливала земную. Реализоваться следовало на
отведенном пятачке.
Вышло так, что, подталкиваемый Андроном, он оказался на самой середине избы и
здесь остановился, не решаясь подойти ближе. Чуть поодаль, сунув озябшие руки
под мышки, стоял Константин: при ярком свете было видно, что ему никак не меньше
семидесяти пяти, а может, и хорошо за восемьдесят. При этом белые волосы его
были густы и аккуратно расчесаны на прямой пробор. Прочих Рогов видел смутно, да
и мудрено было разглядеть их - почти все мужчины заросли бородами,
немногочисленные женщины стояли в платках, повязанных низко, над самыми глазами.
Все были в ватниках и кирзовых сапогах - впрочем, чистых: видимо, по
торжественному случаю.
- Погляди, погляди, - прогудел Андрон, подталкивая Рогова в спину. - Так же вот
лежать будешь.
- Почему? - обернулся Рогов.
- Все так лежать будем, - вздохнул Андрон.
Рогов пожал плечами и ничего не ответил. Старик подождал, пока все зайдут в избу
и встанут вдоль стен: набилось человек семьдесят.
- Все ли? - спросил он, почти не повысив голоса.
- Все, - ответил кто-то от двери.
- Ну, начнем, что ли, - произнес Константин все так же ровно, выступая на
полшага вперед, к гробу, - и чем ближе он к нему подходил, тем с каждым шагом
громче делался его ровный голос. - Гавриил, солагерник наш, - (при слове
"солагерник" у Рогова вздрогнуло сердце - он тут же перестал сомневаться, что
достиг наконец цели), - знал закон - и отступил от закона; отступил от закона -
и соблюл закон; соблюл закон - и отлетел от закона.
В дальнейшей его речи, более всего похожей на паутину или, верней, на ус
телескопической антенны, где каждая фраза общим звеном соединялась с предыдущей,
Рогов немедленно запутался и перестал видеть хотя бы тень смысла. Он поразился
только тому, как может старик помнить весь этот двадцатиминутный бубнеж, в
котором все вертелось вокруг закона: отступил от закона, исполнил закон, исказил
закон; иногда глаголы повторялись, но с неправильной периодичностью, которая
окончательно лишала рационального зерна эту странную молитву. Рогов попробовал
считать, глядя в пол: вот "преступил" прозвучало через три слова, вот "исказил"
промелькнуло через пять, вот появилось вовсе уже странное "распустил закон",
"испустил закон", - но Константин строил свою речь строго, явно по заранее
заготовленному чертежу, и через пятнадцать минут этого словоплетения Рогову
стало уже казаться, что, если тот ошибется, недоплетет, пропустит глагол, рухнет
и изба, и гроб, и лес. И напротив, правильное, в строгом соответствии с законом
повторение слов про закон могло каким-то образом если не оживить голого
Гавриила, то препроводить его в мир иной максимально гладким образом. Бог не
упоминался ни разу, и ни разу Константин не повернулся лицом к собравшимся, - он
так и стоял у гроба, опустив голову и внятно произнося слова. Закончил он так же
внезапно, как начал: "Раздражил закон - и умилостивил закон, умилостивил закон -
и принял закон, принял закон - и вместил закон", - и на этих словах внезапно
развернулся, встав лицом к толпе. Рогова поразили его застывшие расширенные
глаза.
Но не успел Константин повернуться, как сзади, от дверей, взлетел звонкий до
пронзительности женский голос - Рогов машинально поднес руки к ушам;
оборачиваться было бесполезно - сзади монолитно, тесно стояла темная сырая
масса, и он все равно никого не разглядел бы в ней. Голосившей было лет сорок,
судя по визгливости и надсаде, а может, и меньше - кто знал, быстро ли тут
старели.
Везут бревно семь коней,
Семь не увезут - восьмого припрягут,
Восьмого припрягут - второго не уймут,
Второго не уймут - налево не пойдут,
Налево не пойдут - чужого не возьмут,
Чужого не возьмут - другого не поймут,
Другого не поймут - дороги не примнут,
Дороги не примнут - подковы не погнут,
Подковы не погнут - шелкову не порвут...
Дальше смысл опять потерялся, и Рогову показалось, что повторы эти нужны только
для того, чтобы, повторяя очередное звено, плакальщица успела придумать
следующее. Ни пресловутого закона, ни логики во всем этом странном плаче,
размеренном, как свист военной флейты, уловить было нельзя - соблюдалась лишь
рифма, а потом исчезли и слова, превратившись в кашу слогов, созвучий,
организованных только внешне: "Корова баламут - подова роговут, подова роговут -
заслова калабут, заслова калабут - угова забарут..." Здесь вступили два мужских
голоса, частящих и причитающих на одной ноте: "Шел кузнец - нес песец, нес песец
- плел борец, плел борец - пал боец, пал боец - стал отец..." Рогов перестал
вдумываться и только ждал, когда это кончится. Но до конца было далеко -
вступали все новые голоса и вносили новые ритмы: слово было не более чем
материалом, строительным кирпичом. Рогову подумалось про радения, но на радениях
бичевали друг друга, бились и падали, - здесь же стояли неподвижно, истово
выкрикивая непостижимую ахинею, прерывая ее в четко определенный момент и словно
передавая другим эстафету обряда. Сам обряд, видимо, заключался только в смене
ритмов, то есть в чисто внешнем следовании какому-то давно утраченному канону;
на канон указывали осмысленные, как будто ясные первые строчки каждого нового
плача, Рогов даже знал фольклорные прообразы этих текстов - о бревне, о
кузнеце, - но стоило плакальщикам начать, как от оригинала оставался только
размер да фонетический рисунок, соблюдавшийся с бессмысленной строгостью.
- Вышиб дно и вышел вон, - снова заговорил от гроба Константин, - выпил дно и
выжег вон, видел д
...Закладка в соц.сетях
