Жанр: Драма
Оправдание
.... Только один взгляд он почувствовал кожей - взгляд, полоснувший его,
как узкое лезвие. Рогов уставился в тот угол барака, откуда блеснул темный глаз,
горячо скользнувший по нему: невысокая девушка в низко повязанном платке,
согнувшись, сидела на лавке, протянувшейся вдоль стены, и что-то бормотала,
покачиваясь. Рогов вслушался: ему померещилось, что из угла доносится тот самый
жаркий шепот, который послышался ему тогда в лесу.
- Марака... карака... барака... тарака... - бормотала она с ударением на втором слоге,
опустив голову, повязанную грязно-белым платком, и сцепив перед собой пальцы. Но
вдруг, словно почувствовав его взгляд, подняла лицо и посмотрела на него
исподлобья, прямо, с вызовом.
Он испуганно заметил, что у нее один глаз - один, но огромный, черный и влажный,
как ягода; вторая глазница была прикрыта дряблым веком. На вид ей было лет
двадцать пять, лицо смуглое и скуластое - треугольное лицо с маленьким
коричневым ртом. Что-то притягивающее и пугающее было в ее птичьем, круглом
глазе, и странная связь была между Роговым и ею - он понял это сразу и в тот же
миг вспомнил, что в странной фантазии, пришедшей ему по поводу Имы Заславского,
тоже была любовь к одноглазой троцкистке. С ним часто бывало такое, он знал за
собой эту способность угадывать будущее, на первый взгляд абсурдное и
непостижимое, - самые бредовые догадки, которые он боялся даже додумывать до
конца, вдруг сбывались в его судьбе, и не зря же пришла ему в голову эта
одноглазая! Теперь она сидела напротив, нацелившись в лицо ему своим
единственным глазом, и он понимал, что забрел в эти края не без ее тайного
участия.
- Пошли, - подтолкнул его Павел. - В женский барак нашим ходу нет, только новым
показываем - чтоб знали, куда ходить не след.
Они вышли на свет. Рогов посмотрел на часы - было уже два.
- Часы не положены, - важно сказал Павел и протянул за ними руку в полной
уверенности, что Рогов безропотно повинуется.
Часы было жалко - дорогие, купленные в Чехии, - но Рогов и впрямь их отдал. Это
почему-то вызвало у Павла скептическую ухмылку.
- Не въедешь ты в закон, - покачал он головой, и Рогов так и не понял,
относилось ли это к тому, что он не отдал часов сразу, или к тому, что отдал их
теперь.
Обедали долго, все той же тушенкой - правда, теперь с водянистой намятой
картошкой; выдано было несколько арбузов. После молча курили. К Рогову никто не
подходил, словно пребывание в карантине делало его заразным, зачумленным и
доступным только для Павла. Рогов понимал, что на этот и ближайшие два дня попал
в полную зависимость от Павла, и боялся того, чем все это могло закончиться.
Павел же охотно разговаривал с остальными, но Рогова не упоминал: обсуждали в
основном предстоящее шоу Петра. Судя по всему, посмотреть было на что. Самого
Петра видно не было: из реплик Павла следовало, что тот готовится, уединившись в
будочке около помоста. Шоу предполагалось через три часа после обеда, и время,
особенно без часов, тянулось для Рогова невыносимо медленно. Из курилки,
представлявшей собою деревянный, типа караульного, гриб возле столовой, все
постепенно начали расходиться. Больше всего Рогова занимал вопрос - куда
деваются люди из поселка днем: они сходились для вечернего сбора или для жирной
консервно-крупяной трапезы, но на утрамбованной территории лагеря Рогов со своим
гидом за все предобеденные три часа встретил только Андрона с тремя помощниками,
несших непонятное бревно. В лагере никто не работал: лишь женщины, судя по
всему, так и сидели в бараке, штопая свою и чужую одежду или заготавливая
затируху. Все бросали окурки в железное ведро, стоявшее под грибом, и уходили в
разных направлениях - иногда поодиночке, иногда по двое-трое. Одни исчезали в
бараках, другие в лесу: стало быть, выход за территорию поселка на работы был
разрешен.
Глядя на этих людей, уходивших делать свои таинственные дела, Рогов испытывал
все более глубокую тоску: такую же тоску он чувствовал всегда, попадая в новые
места, где люди уже живут заведенным порядком, а ему в этот порядок еще только
предстоит войти. Вот так же чувствовал он себя, оказавшись в новой школе после
переезда - то был восьмой класс, - или впервые проснувшись в армии, в учебке,
куда он прибыл с последней партией. Все уже маршировали, бегали, что-то
таскали, - они же, последняя троица только что обскубанных тупой машинкой
новобранцев, только пришивали погоны к хебе. Их посадили как раз в ротную
курилку и предоставили самим себе; иногда кто-то из "духов", прослуживших уже
неделю-другую, забегал к ним и с видом прожженного, опытного знатока
предупреждал, что скоро придется вешаться. Кругом кипела жизнь, какая-никакая,
они же были выброшены из всякой. Подшиваться надо было так, чтобы между стежками
не проходил палец. Шить Рогов не умел. Но тоска происходила не только от этого и
даже не от этой отдельности от всех, которая в другое время Рогова бы
обрадовала, - а главным образом от того, что все это было преддверием новой и
ужасной жизни, в которую будет вовлечен и он. Любые переходные и межеумочные
времена вообще всегда были для Рогова мучительны - он любил определенность, и
даже солнечный осенний день заставлял его в душе кричать: скорее бы! Скорее бы
началась мерзость зимы с ее темными утрами и тотальной враждебностью человеку -
враждебностью, которую он и так чувствовал во всем, но летом она маскировалась,
а зимой бывала обнажена: если убивать, то лучше сразу и честно.
Вот и теперь, сидя в курилке, он мучился больше всего оттого, что пока
присутствует в аду туристом, а через три дня натурализуется, и тогда
непостигаемые правила преисподней распространятся и на него. Плохо быть отдельно
от всех, но хуже будет со всеми, - это он понимал, и душа его выла.
- Павел, а что они все делают? - решился он спросить, потому что не мог больше
молчать.
- Да кто что. - Павел сплюнул. - Время проводят. Одни деревья метят, другие
считают. Гавриил вон сбился - видал, что было с Гавриилом? Ну, по дереву
работают по мелочи... Иногда пилят, валят... Мышцу качают...
- А кто задания дает?
- Да в начале сезона Константин определяет, где кому быть, - они там и торчат.
Только дежурных назначают да вот с новичками в карантин. Меня часто на карантин
бросают - я закон хорошо знаю. Всосал.
Рогова озадачили слова о начале сезона, но входить в детали он не стал, даром
что Павлу, казалось, нравилось болтать. Рогов ничего не понимал в настроениях
Павла. На глазах сбывался один из самых страшных кошмаров его детства -
путешествие с безумным спутником; кошмар этот возникал чаще других и заставлял
его вскакивать с колотящимся сердцем. Ему снилось, что он бродит по пустому
закатному городу, как правило, по Москве, по каким-то ее районам, на которых она
тогда для него кончалась, и по мере расширения географии его поездок - к родне,
к друзьям, к репетитору - изменялся и пейзаж сна, пока действие его наконец не
переместилось в реальные окраины и пригороды вроде Новопеределкина. Был
болезненно-красный закат, солнце уже село, но все небо было в алом тумане, и
жарким, пыльным вечером он бродил и по городу с сумасшедшим спутником (реже
спутницей), не зная, как от него отвязаться. Самое страшное заключалось в том,
что спутник был непредсказуем - мог засмеяться, мог наброситься, и приходилось
его все время заговаривать, причем с какого-то момента тот переставал слушать
начатую историю и только смотрел на Рогова в упор, как умеют смотреть
сумасшедшие, - с бессмысленной подозрительностью. Так они кружили и кружили,
пока спутник вдруг не лез в нагрудный карман за чем-то невыносимо страшным - но
за чем именно, Рогов никогда не успевал досмотреть. Больше всего на свете он
боялся безумия - чужого, потому что о своем и подумать не мог без дрожи.
- А зачем считать деревья? - спросил Рогов.
- За вопрос "зачем", вообще говоря, по закону бичевание, - сказал Павел с
мрачным удовлетворением. - Имей в виду.
- Что, запишешь мне?
- Во время карантина не пишут. А вот ты себе где-нибудь запиши.
- А еще какие вопросы нельзя?
- По ситуации, - расплывчато ответил Павел. На лице его заиграло что-то похожее
на вдохновение: видимо, он действительно хорошо знал и любил закон. - Иногда,
например, нельзя спрашивать: "Как дела?" При ясной погоде нельзя спрашивать:
"Что мне сегодня делать?" При пасмурной погоде нельзя про патруль: кто, мол, в
патруле да когда я дежурный? При северном ветре нельзя спрашивать, который час.
- Так ведь часы запрещены, - полувопросительно произнес Рогов, потому что погода
была пасмурная, а мало ли какие слова нельзя произносить при такой погоде.
- Ну, - рассудительно кивнул Павел. - Запрещены. - (Он сделал паузу, словно
придумывая объяснение.) - Но это только в карантине, а после карантина кой-кому
разрешены. Мне, например, можно - но только при условии, что у меня будут свои.
Видишь, у меня свои. - Он вынул из кармана часы Рогова и невозмутимо показал
ему.
Тень догадки мелькнула в голове Рогова - на секунду ему показалось, что он
ухватил самую суть закона, - но тут же все потонуло в прежней мути.
Неожиданно - он всегда появлялся неожиданно - из дальнего барака (второго
мужского, мысленно окрестил его Рогов) выскочил Николка и стремительно понесся к
столовой. Ни на завтраке, ни на обеде его не было, видимо, он ел отдельно и
вообще обладал привилегиями.
- Что, Павлушко, - кричал он издали, - не все сожрали, не все смолотили? А? Не
все новый пожрал? Здоровый малый, здоровый, здоровый, брюхо-то набил! - Он
закружился вокруг Рогова. - Пожрешь, потом отработаешь, всем отработаешь!
Полюбуемся, полюбуемся новым! - Он еще попрыгал, зловонно дыша на Рогова, а
потом отскочил в сторону и боком побежал к столовой, все косясь на курилку.
- А Николка что делает? - спросил Рогов.
- Что хочет, то и делает, - пожал плечами Павел. - Он на таком положении, что
ему только Константин указ. Николка Божий человек, блаженный.
Рогов затруднялся представить себе Бога, у которого такие люди, но другого Бога
здесь, видимо, не знали.
- И что, его трогать нельзя?
- Трогать нельзя, жаловаться на него нельзя, спорить с ним нельзя. В нем закон и
есть. По закону, скажем, воровать нельзя. Но ежели Николка сворует, то ему
можно. Кому другому - нельзя, а ему можно.
- И что ж вы его терпите?
- Мы не терпим, - вдруг озлился Павел. - По закону он нужен. Без него закон
неполный. В Николке соль земли. Богоносец он, понял ты или нет?
- Бого-кто? - спросил Рогов, откровенно издеваясь. Ему начало всерьез надоедать
все это, а злоба у него всегда изгоняла страх, как жажда забивает голод.
- Богоносец! - рявкнул Павел. - "Бого-кто"! Это ты бого-кто, чумоход болотный, а
Николку не трожь! Из него все вышли, от него сам Константин зависит! Им
повелевает, но от него и зависит. Глас Николкин - глас Божий. Тут все во имя
Николкино. Для кого иначе-то?
Снова что-то знакомое мелькнуло Рогову во всех этих сочетаниях - глас Николки,
вышли из Николки, во имя Николкино, - но ум его в Чистом мутился, и мысль снова
потонула в страхах и тоске.
- Все уж видели, - раздумчиво между тем сказал Павел. - Разве свинарник тебе
показать... Пошли посмотрим. - И они направились к краю поселка, забирая левее
помоста.
Свиньи, общим числом двенадцать, толкались и хрюкали в загоне. Только что двое
одноруких чистовцев, которые накануне снимали с козел гроб новонедоказненного
Гавриила, приволокли им из столовского барака огромный котел объедков,
оставшихся с обеда. В котле, в отвратительной жиже, хлюпали арбузные корки,
куски хлеба, каша с жирным мясом. Котел был встречен взрывом хрюканья и визга.
Свиней содержали чисто, но свинья грязь найдет - загон был вытоптан и вымешен
полусотней копыт, и в этой пыли, которую после каждого дождя, вероятно,
развозило в липкую кашу, валялись две самые толстые, уже не в силах подняться.
- Свинья - зверь простой, а умный, - с непонятной гордостью за свиней сказал
Павел. - Знает, когда жрать несут.
- Когда резать будете? - спросил Рогов, чтобы что-нибудь спросить.
- До холодов всех порешат, - с такой же гордостью, но уже, видимо, не за свиней,
сказал Павел. - Каких поедим, каких продадим. Надо тебя Прову показать. Пров!
На зов из крошечной слепой избушки вышел низкорослый мужик лет тридцати, с
желтым, одутловатым лицом и мутными глазами. Рогов по привычке искал у него
увечья, но не нашел - видимо, что-то под одеждой, вроде Гаврииловых шрамов.
- Кто звал? - спросил он равнодушно, но Рогов за этим равнодушием, за бегающими
глазами навыкате уже чувствовал дикую злобу, искавшую только повода.
- Я звал, - радостно сказал Павел, предчувствуя, видимо, развлечение. - Нового
показать привел.
- Ты, что ли, новый? - все так же ровно, но в высшей степени пренебрежительно,
словно Рогов принадлежал к безнадежно низшему сорту, спросил Пров. - А? Чё
молчим, новый?
Это обращение на "мы", имитирующее разговор с ребенком, Рогов хорошо знал по
армии: что буреем, воин?
- А что с тобой говорить-то? - спросил он, начиная закипать.
- А чё ты чёкаешь-то? - незабытым, столь знакомым тоном безнаказанной шпаны
спрашивал Пров. За Провом явно был опыт шестерки, долго наблюдавшей подобные
инициации в качестве рядового члена команды, - команда, верно, стояла
полукругом, пока пахан производил ритуальный опрос, служивший прелюдией к
долгому и изощренному измывательству. - Ты чё чёкаешь-то, чё? Чё ты чёкаешь,
ты? - И он ткнул Рогова в грудь кривым пальцем.
Павел стоял у загона, отвратительно скалясь. Рогов ощутил ненавистный холод в
желудке, словно ледяной кулак сжимался там.
- Карантин, - сказал он, ненавидя себя за подлое желание прикрыться здешним
законом. - Что ты лезешь, я в карантине.
- В карантине, ну и чё? - невозмутимо повторял Пров, наступая на него. - И чё? И
трава не расти?
- Пров, новых не трогают, - подал голос Павел, но явно исключительно ради
проформы, рассчитывая на изобретательный ответ.
- И чё? - спросил и его Пров. - А про число сегоднее ты помнишь? Какое седня
число? Седня двадцать пятое число. - И снова повернулся к Рогову, продолжая
наступать на него. Число было двадцать первое, это Рогов помнил. - Карантин ему.
Закон он выучил. Закон тебе, да? Говно жрать - твой закон. А? Чего молчим-то?
А? - И Рогов, не успев увернуться, получил тяжелый, неожиданной силы удар в
челюсть; рот сразу наполнился кровью.
Этого ему хватило, чтобы мобилизоваться: он ненавидел прелюдии, ожидания,
подготовки, но после первого удара страх исчезал, и тогда Рогов действовал четко
- на зависть шпане. Никогда не тренируясь, не занимаясь никакой борьбой, считая
ниже своего достоинства изучать приемы самообороны, Рогов чувствовал иногда
такую душную ярость, что оттащить его от жертвы бывало непросто. В армии он так
дрался всего единожды, когда сержант выбросил из его тумбочки материнские
письма; инцидент стоил ему пяти и потом еще пяти нарядов по роте, но сержанта
никто не любил, и большая часть роты была на роговской стороне. Так что драться
Рогов не умел, а вот убить, вероятно, в известном состоянии мог бы.
- Убью, сука! - взвыл Пров, еле успевая заслоняться от града ударов, но Рогову
этот визг только прибавил прыти. Он и ноги пустил в ход, и Пров уже встал на
одно колено, закрывая только голову, а потом и вовсе упал, - но тут Рогова сбил
с ног прыгнувший на него Павел.
- Ты что, тебе ж конец теперь! - заорал он. - Оставь его, ты, чума бешеная! Он
же свинарь, тебе за свинаря знаешь что будет?!
- Убери, убери его! - стонал Пров, катаясь по земле. Сквозь шум крови в ушах
Рогов слышал бешеный топот и хрюканье, доносившиеся из загона. Он оглоушил бы и
Павла, но начал уже выдыхаться, да и Павел был здоров.
- Ты что, - уже мирно продолжал Павел. - Свинаря кто же трогает? За свинаря по
закону тебе шкаф, да после шкафа три дня самому за свинаря. - Рогова особенно
раздражало, что Павел произносит "свинаря" с ударением на "и", но сил злобиться
у него уже не было: как всегда после приступа ярости, он чувствовал только
опустошение.
- Что за шкаф? - спросил он равнодушно.
- Теперь узнаешь, тебе через три дня сразу шкаф. И учти, свинарь в любом случае
пишется: в карантине ты, не в карантине...
- Лично ему шкаф сделаю, - плюясь красным и поднимаясь с кряхтением, говорил
Пров. - Лично, гад буду, лично!
- Ладно, - широко улыбаясь, сказал Павел. - Познакомились. Пошли обратно, скоро
сбор большой. Пров, ты пойдешь Петра-то смотреть?
- Не видел я твоего Петра, - сплюнул Пров.
На обратном пути Рогов спросил Павла:
- Слышь, а почему за свинаря пишут в карантине? Три дня же, Константин говорил.
- Три дня, пока закон не всосешь, - с прежним дружелюбием отвечал Павел. - А раз
на свинаря полез, значит, ты закон всасывать начал. Глядишь, у тебя на второй
день карантин закончится.
- Понятно, - сказал Рогов. - А сколько он у тебя был?
- А тебя скребет? - оскалился Павел, с прежней внезапностью переходя к злобе.
- Скребет, а чё? - вопросом на вопрос ответил Рогов.
- Смотри ты, - проговорил Павел с подобием уважения и чуть ли не любования в
голосе. - Еще чуть - и совсем всосешь. Я все три дня всасывал, даже в книжку
писал - то-то надо, то-то нельзя... Константин увидел книжку, мне потом груша
была.
- Полная груша-то? - спросил Рогов, полагая, что груша - что-то аналогичное
крантам.
- Была бы полная - жив не был бы, - сплюнул Павел. - До половины раскрыли.
Рогов, не в силах представить себе грушу, замолк. В оставшиеся до сбора полтора
часа он валялся на траве под присмотром Павла и, кажется, даже задремал
ненадолго - настолько все было нереально и так он устал от этого.
Сбор был главным событием дня: кто в чем - в старой военной форме, в
тренировочных костюмах древнего образца, в ватниках и болоньевых куртках, в
грязных китайских пуховках жители Чистого тянулись к помосту. Откуда они только
не брались: из леса, из бараков, из столовой, из-под земли; Рогов наконец
увидел, что пятеро копали яму, явно слишком большую даже для братской могилы.
Она располагалась на краю площадки, за Константиновым бараком, и смысла в ее
рытье было не больше, чем в таскании бревна. Земля, выброшенная из ямы, видимо,
тут же разбрасывалась и разравнивалась: насыпей Рогов не видел.
Из своей избы вышел Константин с неизменным Андроном - сам в чистом длинном
пальто, доходившем ему до пят, Андрон - во вчерашнем тулупе. Свежело, Рогов
попросил у Павла разрешения сбегать в барак за рюкзаком, но одного его,
естественно, никто отпускать не собирался. Они дошли до барака, Рогов натянул
свитер. Павел с явным нетерпением торопил:
- На сбор не опаздывают. Ты знаешь, что тебе после карантина будет за опоздание
на сбор? Палец, не меньше.
Что такое все эти груши и пальцы, Рогов уточнять не хотел. Он пробыл в поселке
меньше суток, а ему уже до смерти надоело метаться между страхом и злобой:
других состояний - просветлений, озарений, благости - он и не предполагал тут.
Последние сомнения мог развеять сбор - главное, видимо, что он должен был тут
увидеть. Но самой страшной была мысль о том, что только такая жизнь, всецело
подчиненная сложному и изощренному закону, и могла стать уделом обитателей
подлинного Чистого или их наследников: ни в чем, кроме усложнений закона и кар
за его несоблюдение, смысла для них быть уже не могло. И поскольку Рогов нигде в
мире не видел ничего подобного этому поселению, оставалось признать, что его-то
он и искал - и не мог бы найти ничего другого, потому что лишь беспрерывное
самоограничение со все новыми изощрениями могло представлять интерес для
человека, прошедшего Верховную проверку. Такой человек должен был обожествлять
принципы и в принцип возводить любую мелочь, регламентировать каждый чих и за
несоблюдение регламента в мелочах карать так же, как за убийство, например, -
ибо с точки зрения человека, выдержавшего полгода пыток и не сдавшегося, разницы
между ошибкой, проступком и преступлением по определению нет.
Но что такое закон, думал Рогов, идя со всеми к помосту, - что такое закон,
который он, по словам Павла, начал уже понимать - и понимать, если верить Павлу,
после нападения на свинаря? Впрочем, чему здесь можно было верить... Все было
обманкой для нового человека, и пройти по этому минному полю, не подорвавшись,
не смог бы и самый тренированный провидец. Закон двадцать пятого числа, бывшего
к тому же двадцать первым; северный ветер; чудесное превращение чужих часов в
собственные; неприкасаемый Николка, груша, палец, палки-рогульки, три сезона -
все сливалось в один затяжной, бессмысленный кошмар, и подобрать к нему единый
код было по определению нельзя; только отсутствие кода могло быть единственным
законом - но в этот миг его отвлекли. Он так сосредоточился на собственных
мыслях, что не заметил, как одноглазая подошла к нему и тронула за рукав. От нее
шел тот же тонкий, тошный запах женского барака, но она накрасилась - и что
самое отвратительное, накрасила не только губы и щеки, но даже грубо, как на
тюремном вечере самодеятельности, размалевала веки; особенно ужасно было
сморщенное синее веко отсутствующего левого глаза. А ведь она молода, мелькнуло
у Рогова, молода и была бы хороша, будь при ней оба глаза и пропади куда-нибудь
эта боевая раскраска.
- После сбора приходи, со мной пойдешь, - тихо сказала она, наклонясь к его уху
и чуть не касаясь его губами; он узнал влажный, жаркий шепот, который вчера на
закате морочил его в лесу.
- А этот? - Он кивнул на Павла.
- Этот ничего тебе не сделает, я с ним договорюсь. Как будет отбой, час выжди.
Часы взяли?
Рогов кивнул.
- На. - Она быстро сунула ему крошечные женские часики с браслетом. - В десять.
- А ты?
- Я себе еще возьму, я староста барака. - В голосе ее зазвучала начальственная
гордость. - Что, не ждал?
Рогов пожал плечами.
- А патруль?
- Ты не понял? - Во взгляде единственного ее глаза читалось явное
разочарование. - Нет никакого патруля. На тебя случайно напоролись, там наши
деревья метили. Что ж ты тормозной-то такой, новый? Мне ж Пашка сказал, ты вроде
продвинулся.
- Когда он успел? - удивился Рогов.
- Нам много время не надо. Ты бы спал побольше. - Она хихикнула и отстала.
Тут же к Рогову подпрыгнул Николка.
- А, новый, новый! Петра посмотришь, Петра посмотришь! А потом сам, а потом сам!
Внимательно смотри, пригодится!
- Пошел ты, - сказал Рогов.
- Сам пойдешь, сам пойдешь! Андронушко, запиши ему!
Но Андрон был уже далеко впереди, и было ему не до Николки. Он давал последние
наставления четверке мрачных людей, окруживших пятого, связанного. Разглядеть
его толком за широкими спинами охранявших Рогов не сумел - видел только, что
толстый; в Чистом вообще было на удивление много дородных. Помост пока стоял
пустым; потом двое вынесли на него кресло - для Константина, догадался Рогов.
Догадывался он и о том, кто был Константин, и понимал даже, почему его
однополчанин с такой смесью ужаса и омерзения, словно увидев выходца из ада,
бежал от лейтенанта Сутормина в сорок восьмом году. Как будто прочитав его
мысль, Константин обернулся в его сторону и кивнул - не ему, а своим мыслям;
потом пальцем подманил Андрона и что-то шепнул ему, подобострастно нагнувшемуся.
Андрон направился к Рогову, и тот со стыдом и омерзением почувствовал, как
потеют руки и снова ледяная рука сжимает желудок. Двадцать пятое число: карантин
больше не охранял его. Он не был застрахован ни от одной из местных казней.
Господи, подумал он, что ж я не остался с ними, с теми? Господи, сделай меня
деревом, травой, тропой, Господи, спрячь меня от человека!
- Пойдем, - пробасил Андрон. - Константин возлюбил тебя, воспомнил. Говорит,
поставьте нового, чтобы лучше видно было.
- Свинарь! Свинарь! - закричали в толпе, снова с ударением на "и". Рогов понял
кое-что, и это кое-что его не обрадовало.
Между тем постепенно темнело, пасмурный свет мерк. Константин тяжело поднялся на
помост и медленно опустился в кресло. Андрон пять раз звучно хлопнул в огромные
ладони, - видимо, это заменяло бой курантов. Воцарилась тишина. Еле-еле покрапал
дождь, но тут же стих.
- Собратья, - тихо и скрипуче выговорил Константин. - Сегодня мы в первый раз
казним двух новопосвящаемых, Алексея и Елисея, удушаем сестру нашу Анну,
предавшую нас, и в последний раз прощаемся с братом нашим Петром, превысившим
меру терпения нашего. Время позднее, погода серая, - поторопимся. Андрон,
подымись да прочти.
Всего, что происходило затем, Рогов старался не видеть, но не мог ничего с собой
сделать и время от времени смотрел: искушение было сильно, хоть он и понимал
темную, подземную природу этого искушения. Страшное возбуждение владело им, и
только одно оправдание могло быть у этого возбуждения - он так до конца и не
верил в реальность происходящего. Между тем происходящее было реально: двое
дюжих выволокли на помост бледного, онемевшего от ужаса молодого парня, который
трясся и повисал у них на руках.
- Новопосвящаемый брат наш Алексей! - возгласил Андрон. - Преступление: выбросил
окурок между полуднем и первым часом пополудни. Наказание через отрубление.
Свинарь, делай свое дело.
- Стой, стой. - Константин поднял руку и остановил церемонию. - Не задерживай,
да не гони. Надо слово сказать. Говори, Алексей, свинарь-то у нас дело знает, он
успеет.
Но Алексей не мог не только говорить - он еле стоял. Рогов снова опустил глаза,
однако хорошо успел разглядеть его белое лицо, длинные рыжие кудряшки, забранные
в хайратник, и широко раскрытые серые глаза. Парня этого гораздо проще было
представить в хипповой коммуне или программистской, допустим, тусовке; смотрелся
бы он и у толкиенистов. Алексей немного похватал ртом воздух, оглядел лица,
скользнул и по Рогову, который нет-нет и взглядывал воровато на помост. Прошло
около минуты.
- Пу...пу...пустите меня, я передумал, - очень тихо сказал Алексей.
В толпе зааплодировали. Рогов наконец оглянулся: на всех лицах был написан
жгучий интерес и непритворное наслаждение.
- Молод. - Константин поощрительно улыбнулся. - Молод, но перспектив не лише
...Закладка в соц.сетях
