Жанр: Драма
Городок
...й, грозило самое
строгое наказание, какое только допускалось мягкими правилами заведения
мадам Бек. Учителя посещали это место безнаказанно, но, поскольку дорожка
была очень узкой, а неухоженные кусты разрослись по обе стороны так густо,
что образовали крышу из ветвей и листьев, через которую проникали лишь
солнечные блики, мало кто посещал аллею даже днем, а уж в темноте ее и вовсе
избегали.
______________
* Запретная аллея (фр.).
С самого начала мне захотелось нарушить этот обычай, ибо меня
привлекали уединенность и царивший здесь мрак. Долгое время я боялась
показаться странной, но по мере того, как окружающие привыкали ко мне, моим
особенностям и чертам характера, - а они не были ни столь поразительны,
чтобы привлекать внимание, ни столь неприемлемы, чтобы вызывать раздражение,
а просто родились вместе со мной и расстаться с ними означало бы потерять
самое себя, - я постепенно стала частой посетительницей этой заросшей узкой
тропинки. Я принялась ухаживать за бледными цветочками, пробившимися меж
густых кустов, очистила от собравшихся за много лет осенних листьев
деревенскую скамейку в дальнем конце аллеи и вымыла ее, взяв у кухарки Готон
ведро и жесткую щетку. Мадам застала меня за работой и одобрительно
улыбнулась, не знаю, правда, насколько искренне, но на вид улыбка казалась
непритворной.
- Voyez-vous, - воскликнула она, - comme elle est propre, cette
demoiselle Lucie! Vous aimez donc cette allee, Meess?*
______________
* Взгляните только, какая искусница эта мадемуазель Люси! Вам нравится
эта аллея, мисс? (фр.)
- Да, - ответила я, - здесь тихо и прохладно.
- C'est juste*, - благодушно заметила она и любезно разрешила мне
проводить здесь сколько угодно времени, сказав, что надзор за пансионерками
не входит в мои обязанности и я могу не сопровождать их во время прогулок,
но она просит меня позволить ее детям приходить сюда, чтобы разговаривать со
мной по-английски.
______________
* Верно (фр.).
В тот вечер, о котором идет речь, я сидела на скрытой в кустах
скамейке, очищенной ото мха и плесени, и прислушивалась к звукам городской
жизни, доносившимся словно издалека. На самом же деле пансион стоял в центре
города, и от нас до парка можно было дойти за пять минут, а до зданий,
отличавшихся ослепительной роскошью, - за десять. Совсем рядом с нами
тянулись широкие, ярко освещенные улицы, где в это время суток бурлила жизнь
- экипажи мчали седоков на балы и в оперу. Тот самый час, когда у нас в
монастыре тушили огни и опускали полог у каждой постели, призывал веселый
город, окружающий нас, предаться праздничным удовольствиям. Однако я никогда
не задумывалась над этим контрастом, ибо мне от природы мало свойственно
стремление к радости и веселью; я никогда не бывала ни на балу, ни в опере,
и, хотя не раз слышала о них и даже хотела бы увидеть собственными глазами,
меня не одолевало желание, если удастся, участвовать в них или блистать в
некоем далеком праздничном мире: я не испытывала ни страстного тяготения, ни
жажды прикоснуться к этому миру, а лишь сдержанный интерес увидеть нечто
новое.
В небе блестел лунный серп, мне он был виден через просвет между
сплетенными ветвями над головой. В этом краю, среди чужих, лишь луна и
звезды казались мне давними знакомыми, ведь их я знала с детства. Сколько
раз в безвозвратно ушедшие дни я видела на синем небе доброй Старой Англии
золотистый серп с темным кругом в изгибе, прижавшийся к доброму старому
боярышнику, возвышающемуся на пригорке над добрым старым полем; теперь же он
притулился у величественного шпиля в этом столичном городе.
О, мое детство! Только вспоминая о нем, давала я волю своим чувствам,
которые смиряла в повседневной жизни, сдерживала в разговорах с людьми и
прятала поглубже, чтобы всегда сохранять безучастный вид. К моему настоящему
мне следовало относиться стоически, о будущем лучше было совсем не думать. Я
намеренно заглушала и подавляла жар моей души.
Мне не свойственно забывать события, которые вызвали у меня особую
тревогу - в описываемое время, например, меня приводили в смятение стихийные
бедствия, они внушали мне страх, будя в душе чувства, которые я старалась
убаюкать, и неодолимые стремления, которые я не имела возможности
удовлетворить. Однажды ночью разразилась гроза: наши постели сотрясались от
ураганного ветра, католички вскочили и начали молиться своим святым, меня же
буря властно пробудила к жизни и действию. Я встала, оделась, ползком
выбралась наружу через узкое окно и уселась на выступ под ним, спустив ноги
на крышу прилегающего низкого здания. Воздух был напоен влагой, кругом
бушевала гроза и царила непроглядная тьма. В спальне все собрались вокруг
ночника и громко молились. Я не могла заставить себя вернуться в комнату: не
было сил расстаться с ощущением неистового восторга от бури и ветра, поющих
такую песнь, какую человек не способен выразить словами, невозможно было
оторваться от ошеломляюще величественного зрелища - туч, раскалываемых и
пронзаемых слепяще яркими вспышками молний.
Тогда и весь следующий день меня терзало страстное желание вырваться из
оков моего существования и полететь навстречу неизведанному. Эту тоску и все
подобные чувства следовало умертвить, что я, образно говоря, и делала,
следуя примеру Иаили, которая вбила Сисаре{120} кол в висок. Но в отличие от
Сисары, мои чувства не погибли, а лишь замерли и время от времени непокорно
дергались на колу; тогда виски кровоточили, а мозг содрогался.
В тот вечер, о котором я уже упоминала, ни дух протеста, ни печаль не
терзали меня. Мой Сисара тихо лежал в шатре и дремал, и, если во сне
ожесточалась боль, над ним склонялся некто идеальный, некто подобный ангелу
и лил бальзам на измученные виски, держал перед его смеженными очами
волшебное зеркало, сладостные и торжественные видения которого наполняли его
сны, и освещал лунным блеском крыльев и одеяния пригвожденного к полу
Сисару, порог шатра и все окрест. Иаиль, жестокая женщина, сидела в
сторонке, несколько подобревшая к пленнику, и нетерпеливо и преданно ожидала
возвращения Хевера. Этим я хотела сказать, что прохладная тишина и росистая
свежесть ночи ниспослала мне надежду - не ожидание чего-то определенного, а
всеохватывающее чувство воодушевления и внутреннего покоя.
Разве столь ровное, безмятежное, необычное настроение не предвестник
счастья? Увы, ничего хорошего не произошло! Тотчас же вмешалась грубая
действительность, большей частью исполненная зла и вызывающая отвращение.
В напряженной тишине, объявшей дома, окаймляющие аллею деревья и
высокую стену, я услышала звук: скрипнула створка окна (здесь все окна
створчатые, на петлях). Не успела я взглянуть, кто открыл окно и на каком
этаже, как у меня над головой качнулось дерево, словно от удара метательным
снарядом, и что-то упало прямо к моим ногам.
На соборе Иоанна Крестителя пробило девять, день угасал, но еще не
стемнело - молодой месяц почти не излучал света, но темно-золотистые тона в
том месте небосвода, где сверкали последние лучи заходящего солнца, и
кристальная прозрачность широкой полосы неба над ним продлевали летние
сумерки, так что мне удалось, выйдя из-под тени ветвей, разобрать мелкие
буквы письма. Без труда я обнаружила, что метательным снарядом оказалась
шкатулка из раскрашенной слоновой кости. Крышка маленького ларца легко
открылась, а внутри лежали фиалки, покрывавшие сложенный в несколько раз
листок розовой бумаги - записку с надписью "Pour la robe grise"*. Я
действительно была в дымчато-сером платье.
______________
* "Той, что в сером платье" (фр.).
Итак, что же это? Любовное письмо? Я слышала, что бывают такие, но не
имела чести видеть их, а уж тем более держать в руках. Неужели сейчас ко мне
попал именно этот предмет?
Едва ли - я и не помышляла о подобных вещах. Меня никогда не занимали
мысли о поклонниках или обожателях. Все учительницы лелеяли мечту обрести
возлюбленного, а одна (она несомненно относилась к числу легковерных людей)
даже надеялась, что выйдет замуж. Все ученицы старше четырнадцати лет знали,
что их в будущем ожидает замужество, а некоторых родители обручили с самого
детства. В эту сферу чувств и надежд моим мыслям, а тем более чаяниям,
запрещалось вторгаться. Выезжая в город, прогуливаясь по бульварам или
просто посещая мессу, другие учительницы непременно (по их рассказам)
встречали какого-нибудь представителя "противоположного пола", восхищенный,
настойчивый взгляд которого укреплял в них веру в свою способность нравиться
и пленять. Не могу сказать, что их и мой житейский опыт совпадали.
Совершенно убеждена, что, когда я ходила в храм или совершала прогулки,
никто не обращал на меня ни малейшего внимания. Все девушки и женщины,
обитавшие в нашем доме на улице Фоссет, утверждали, что каждую из них одарил
восторженным сиянием голубых глаз наш юный доктор. Как это ни унизительно,
но я вынуждена признаться, что оказалась исключением: глядя на меня, голубые
глаза были столь же ясны и спокойны, сколь небо, с которыми они совпадали по
цвету. Так уж повелось: я слышала, как об этом говорят другие, нередко
удивлялась их веселости, уверенности в себе и самодовольству, но даже не
пыталась взглянуть и попристальней рассмотреть стезю, по которой, мне
казалось, они шагают столь бесстрашно. Словом, письмо не было любовной
запиской, и, окончательно убежденная в этом, я хладнокровно открыла его.
Перевожу, что там было написано:
"Ангел души моей! Благодарю Вас несчетное число раз за то, что Вы
сдержали обещание - а я ведь не смел и надеяться. Вы, я полагал, дали
обещание полушутя, да к тому еще Вы, наверное, считали поступок этот
рискованным: неурочный час, глухая аллея, столь часто, по Вашим словам,
посещаемая этим пугалом - учительницей английского языка - une veritable
begueule Britannique a ce que vous dites - espece de monstre, brusque et
rude comme un vieux caporal de grenadiers, et reveche comme une religieuse*
(надеюсь, читатель простит, если из скромности я сохраню в лестном
изображении моей очаровательной особы тонкий покров языка оригинала). Вам
ведь известно, - гласило далее изящное послание, - что маленького Густава
из-за болезни перевели в комнату учителя, ту благодатную комнату, окно
которой выходит во двор Вашей темницы. Мне, самому доброму дяде на свете,
разрешено навещать мальчика. С каким трепетом я подошел к окну и глянул на
Ваш Эдем (для меня это рай, хотя для Вас - пустыня), как я страшился, что
там никого не будет или я узрю вышеупомянутое пугало! Как забилось от
восторга мое сердце, когда меж назойливых ветвей я тотчас приметил Вашу
изящную соломенную шляпку и развевающуюся юбку Вашего серого платья, которое
я узнал бы среди тысячи других. Но почему, мой ангел, Вы не посмотрели
вверх? Жестокая. Вы лишили меня света обожаемых глазок! Как ободрил бы меня
даже один взгляд! Я пишу эти строки в невероятной спешке - пользуюсь
возможностью, пока врач осматривает Густава, вложить записку в ларчик вместе
с букетиком цветов, прелестнее которых лишь ты одна, моя пери, моя
чаровница! Навечно твой - ты сама знаешь, кто!"
______________
* Что ни говорите, настоящая английская тихоня, эдакое чудовище, злое и
грубое, как старый капрал, и суровое, как монашка (фр.).
"Хотела бы я знать, кто", - подумалось мне, причем интересовал меня
скорее адресат бесподобного послания, чем автор. Может быть, его сочинил
жених одной из помолвленных учениц, тогда большой беды нет - просто
незначительное нарушение правил. У некоторых девушек, даже, пожалуй, у
большинства, в соседнем колледже учились братья и кузены. Но вот "la robe
grise, le chapeau de paille"* - уже путеводная нить, однако весьма
запутанная. Не я одна ходила по саду в соломенной шляпке, защищаясь от
солнца. Серое платье едва ли более точная примета: сама мадам Бек последнее
время обычно ходила в сером, одна учительница и три пансионерки купили серые
платья того же оттенка и из того же материала, что у меня; в ту пору серый
цвет был в моде и такие платья служили будничным туалетом.
______________
* Серое платье, соломенная шляпка (фр.).
Между тем мне уже следовало вернуться домой. В спальне задвигались
огоньки, а значит, молитва окончена и ученицы готовятся ко сну. Через
полчаса все двери будут заперты, свет погашен. Парадная дверь стояла еще
открытой, чтобы впустить в нагретый солнцем дом прохладу летнего вечера.
Свет лампы из комнатки консьержки, неподалеку от меня, озарял длинную
прихожую, в одном конце которой была двустворчатая дверь, ведущая в
гостиную, а в другом - большое парадное.
Вдруг послышался звон колокольчика - стремительный, но негромкий,
осторожное звякание, что-то вроде предостерегающего металлического шепота.
Розина выскочила из своей комнаты и побежала открывать. Человек, которого
она впустила, две-три минуты о чем-то говорил с ней: казалось, они
препираются и медлят. Наконец, Розина, держа в руке лампу, подошла к двери,
ведущей в сад, и остановилась на ступеньках, подняв лампу и растерянно
оглядываясь.
- Quel conte! - воскликнула она, кокетливо хихикая. - Personne n'y a
ete*.
______________
* Какой вздор! Здесь никого не было (фр.).
- Разрешите мне пройти, - с мольбой произнес знакомый голос, - прошу
вас, всего на пять минут. - И из дома показалась высокая, величественная
(такой мы все на улице Фоссет считали ее) фигура мужчины, которого я сразу
узнала и который зашагал по саду меж клумб и дорожек. Вторжение мужчины
сюда, да еще в такой час, было истинным святотатством, но этот человек знал,
что пользуется привилегиями, да к тому же, вероятно, доверился
покровительству ночи. Он бродил по аллеям, оглядываясь во все стороны,
забирался в кусты, топча цветы и ломая ветки в поисках чего-то, в конце
концов, он добрался до "запретной аллеи". И перед ним подобно призраку
предстала я.
- Доктор Джон! Вот то, что вы ищете.
Он не стал спрашивать, кто нашел ларец, ибо своим острым взглядом уже
заметил его у меня в руке.
- Не выдавайте ее, - промолвил он, глядя так, словно я действительно
была чудовищем.
- Даже если бы я была склонна к предательству, я не смогла бы выдать
того, кого не знаю, - ответила я. - Прочтите записку и вы убедитесь, сколь
мало можно из нее почерпнуть.
Про себя же я подумала: "Вы, верно, уже читали ее", - но все-таки я не
могла поверить, что это он написал ее: едва ли ему был свойствен подобный
стиль, и вдобавок по глупости я полагала, что ему было бы неловко награждать
меня столь обидным прозвищем. Да и вид его служил ему оправданием: читая
письмо, он краснел и явно возмущался.
- Ну, это уж слишком, это жестоко, унизительно, - воскликнул он.
Взглянув на его взволнованное лицо, я поняла, что это на самом деле
жестоко. Я сознавала, что, достоин он сам порицания или нет, кто-то виноват
еще сильнее.
- Что вы намерены делать? - обратился он ко мне. - Неужели вы
собираетесь сообщить мадам Бек о своей находке и вызвать переполох, даже
скандал?
Я должна рассказать все, думалось мне, - так я ему и заявила, добавив,
что не жду ни переполоха, ни скандала, ибо мадам при ее благоразумии не
станет поднимать шума по поводу такой истории в собственном пансионе.
Он стоял, вперив взор в землю и размышляя. Слишком он был горд и
благороден, чтобы умолять меня сохранить в тайне то, что я по долгу службы
не имела права скрывать. С одной стороны, я хотела исполнить свой долг, с
другой, мне была невыносима мысль о том, чтобы огорчить или обидеть его. Тут
через открытую дверь выглянула Розина - нас она не увидела, а я могла
отчетливо разглядеть ее меж деревьев - на ней было такое же серое платье,
как на мне. Это обстоятельство в совокупности с предшествующими событиями
натолкнуло меня на мысль, что, возможно, мне вовсе не следует беспокоиться
по поводу происшедшего, сколь прискорбно оно бы ни выглядело. Поэтому я
сказала:
- Если вы можете поручиться, что в эту историю не замешана ни одна из
учениц мадам Бек, я с радостью останусь в стороне. Возьмите шкатулку, цветы
и записку; а я с удовольствием предам все случившееся забвению.
- Глядите! - вдруг произнес он шепотом, зажав в руке отданные мною
вещи, указывая на что-то за деревьями.
Я взглянула туда. Кого же я там узрела? Мадам - в шали, капоте и
домашних туфлях. Она бесшумно спустилась со ступенек и крадучись, кошачьим
шагом пробиралась по саду; еще минута, и она натолкнулась бы на доктора
Джона. Но, если она уподобилась кошке, он в не меньшей мере напоминал
леопарда - так неслышно он ступал, когда требовалось. Он следил за ней и,
как только она показалась из-за угла, сделал два беззвучных скачка и
скрылся. Когда ее фигура появилась вновь, он уже исчез. Розина тоже пришла
на помощь, приоткрыв дверь, чтобы заслонить доктора от его
преследовательницы. Я бы тоже могла ускользнуть, но предпочла встретиться с
мадам лицом к лицу.
Хотя все знали, что я часто гуляю в сумерках по саду, я никогда раньше
не задерживалась там так поздно. Я была совершенно уверена, что мадам
обратила внимание на столь долгое мое отсутствие и отправилась искать меня,
рассчитывая внезапно налететь на ослушницу. Я ждала порицания, но нет, мадам
была само добродушие. Она не упрекнула меня, не выразила и тени удивления.
Со своим безупречным тактом, который, я уверена, никто на свете не мог бы
превзойти, она даже призналась, что вышла подышать "la brise du soir"*.
______________
* Вечерним ветерком (фр.).
- Quelle belle nuit!* - воскликнула она, взирая на звезды, - луна
сейчас зашла за купол собора Иоанна Крестителя. - Qu'il fait bon! Que l'air
est frais!** - Когда мы наконец входили в дом, она дружески оперлась о мое
плечо, как бы желая облегчить себе подъем по ступенькам, ведущим к парадной
двери. Прощаясь на ночь, она подставила мне щеку для поцелуя и ласковым
тоном пожелала: - Bon soir, ma bonne amie; dormez bien!***
______________
* Какая прекрасная ночь! (фр.).
** Как чудесно! Какой свежий воздух! (фр.)
*** Спокойной ночи, дружок, счастливых снов! (фр.)
Лежа в постели без сна и размышляя над последними событиями, я вдруг
поймала себя на том, что невольно улыбаюсь - улыбаюсь поступкам мадам. Для
каждого, кто знал ее, появление слащавости и вкрадчивости в ее поведении
было верным признаком того, что в ней проснулась подозрительность. Ей
удалось откуда-нибудь снизу или сверху - сквозь редкие ветви или через
открытое окно - уловить вдалеке или поблизости, обманчиво или безошибочно,
что-то из происходивших той ночью событий. Поскольку она в совершенстве
владела искусством слежки, трудно предположить, что она не заметила
покачивания ветки, проскользнувшей тени, нечаянного звука шагов или
приглушенного шепота (хотя доктор Джон произнес несколько обращенных ко мне
слов очень тихо, гул мужского голоса, я полагаю, проник во все уголки
монастырского сада), то есть она непременно должна была заметить, что в ее
владениях происходят какие-то странные события. Сразу она, разумеется, не
могла определить, какие именно, но ей предстояло раскрыть восхитительный,
довольно сложный заговор, в самом центре которого вдобавок оказалась
опутанная с ног до головы паутиной глупая муха{125} - неуклюжая "мисс Люси".
Глава XIII
НЕСВОЕВРЕМЕННАЯ ПРОСТУДА
Через сутки после эпизода, описанного в предыдущей главе, мадам вновь
дала мне повод улыбнуться, вернее, даже посмеяться над ней.
Климат в Виллете столь же изменчивый, сколь в любом английском городе,
только менее влажный. Вчерашний мирный закат сменился сильным ветром,
бушевавшим всю ночь и днем превратившимся в ураган: небо покрылось тучами,
кругом стало темно, но дождя не было, улицы засыпало песком и пылью с
бульваров. Думаю, будь погода хорошей, меня бы потянуло провести вечер там,
где я гуляла накануне. Моя аллея, да пожалуй, и все дорожки и кусты в саду
приобрели новые, но для меня неприятные черты: уединенность стала
ненадежной, тишина - обманчивой. Окно, из которого сыпались любовные
записки, лишило поэтичности тот некогда уютный уголок, куда оно выходит; по
всему саду глазки цветов обрели дар зрения, а ветки деревьев - способность
подслушивать. Торопливо и неосторожно шагая, доктор Джон наступал на
растения, которые мне теперь хотелось бы выпрямить, он оставил следы и на
клумбах, но мне удалось, несмотря на сильный ветер, стереть их рано утром,
пока их не заметили. С чувством грустного удовлетворения я села за свой
рабочий столик заниматься немецким, пансионерки готовили уроки, а другие
учительницы принялись за рукоделие.
"Etudes du soir"* всегда проходили в общей столовой, значительно менее
просторной, чем любая из трех классных комнат; объяснялось это тем, что сюда
допускались только живущие пансионерки, а их было не более двадцати. Два
стола освещались двумя свисавшими с потолка лампами, которые зажигали с
наступлением сумерек, и этот момент служил сигналом для того, чтобы закрыть
учебники, принять серьезный вид, погрузиться в строгое молчание и внимать
"la lecture pieuse"**. Как я вскоре убедилась, главной целью "lecture
pieuse" было благодетельное умерщвление рассудка и благотворное уничижение
разума; познания преподносились в такой дозе, какую может переварить на
досуге здравый ум, не погибнув при этом.
______________
* Вечерние занятия (фр.).
** Чтению на религиозные темы (фр.).
Приносимая для этой цели книга (всегда одна и та же - когда ее
дочитывали до конца, то переворачивали и начинали с начала) представляла
собой растрепанный том, старый, как мир, и мрачный, как Hotel de Ville*.
______________
* Ратуша (фр.).
Я бы отдала два франка за возможность подержать эту книгу в руках,
перевернуть ее священные страницы, точно установить название и собственными
глазами внимательно прочесть все эти выдумки, которые мне, еретичке,
разрешалось впитывать только со слуха. В книге были собраны жития святых.
Господи боже (произношу эти слова с благоговением), что это за жития! Какими
хвастливыми негодяями, видимо, были эти святые, раз они первыми превозносили
свои подвиги или изобретали все эти чудеса. В самом же деле, эти сказки -
всего лишь монашеская блажь, вызывающая у разумного человека искренний смех.
Кроме того, в книге описывались и всякие поповские дела, причем интриги и
козни духовенства выглядели гораздо хуже, чем сама жизнь в монастырях. У
меня горели уши, когда я волей-неволей выслушивала враки о нравственном
мученичестве, навязываемом людям католической церковью, или ужасающее
хвастовство духовников, которые бесчестно злоупотребляли своим положением,
доводя до крайней степени унижения высокородных дам, превращая графинь и
принцесс в самых истерзанных рабынь на свете. Вновь и вновь повторялись
истории, подобные рассказу о Конраде и Елизавете Венгерской{127}, полные
ужасающего разврата, отвратительного тиранства и гнусной нечестивости, -
повести об ужасах угнетения, лишений и смертельных страданий.
Несколько вечеров я высидела на этих "lecture pieuse" как могла
спокойно и тихо, лишь один раз сломала кончики ножниц, невольно воткнув их
слишком глубоко в источенный жучком стол. Но потом чтения стали приводить
меня в столь разгоряченное состояние, так стремительно стучала кровь у меня
в висках и сердце, а возбуждение так нарушило сон, что больше я не могла все
это выслушивать. Благоразумие подсказывало мне: как только вносят книгу -
причину моих тягостных ощущений, моей особе следует убраться. Моз Хедриг не
испытывала более сильного желания выступить со своим свидетельством против
сержанта Босуелла{128}, чем хотелось мне высказаться по поводу папистских
"lecture pieuse". Однако мне все же удалось сдержаться, обуздать себя, и,
хотя каждый раз, когда Розина зажигала лампы, я стремглав выскакивала из
комнаты, делала я это незаметно, пользуясь суетой перед наступлением тишины
и исчезая, пока пансионерки складывали учебники.
Покинув комнату, я тонула в кромешной тьме, ибо ходить по дому со
свечой было запрещено, и любая учительница, которая надолго покидала в это
время столовую, могла укрыться либо в неосвещенной передней, либо в классной
комнате, либо в спальне. Зимой я обычно выбирала длинные классные комнаты,
по которым ходила взад и вперед, чтобы согреться. Совсем хорошо было, когда
светила луна, в безлунные ночи я удовлетворялась слабым мерцанием звезд, а
когда и они исчезали, мирилась с полной темнотой. Летом, когда вечера бывают
светлее, я обычно поднималась наверх, проходила через длинный дортуар,
открывала свое окно (дортуар освещался пятью огромными, как двери, окнами)
и, высунувшись из него, смотрела вдаль на город, раскинувшийся за садом, и
слушала музыку, которая доносилась из парка или с дворцовой площади,
предаваясь своим мыслям и ведя свою особую жизнь в созданном моим
воображением безмолвном мире.
В этот вечер, убежав, как обычно, от папы римского и его деяний, я
поднялась по лест
...Закладка в соц.сетях
