Жанр: Драма
Городок
...те. Ну говорите же.
Он молчал. Но я заметила, наконец, его улыбку, опущенный взгляд,
довольное лицо.
- Но как же это? Я должна все, все знать, - закричала я.
Карточки упали на пол. Он протянул к ним руку, но я схватила ее, забыв
обо всем на свете.
- Ах! А вы еще говорите, я забыл вас в эти трудные дни, - сказал он. -
Бедняга Эманюель! Вот какую благодарность получил он за то, что целых три
недели бегал от обойщика к маляру, от столяра к уборщице и только и думал,
что о Люси и ее жилище!
Я не знала что делать. Я погладила мягкий бархат его манжеты, а потом и
запястье. Доброта, его молчаливая, живая, деятельная доброта открылась мне
неопровержимо. Его неусыпная забота излилась на меня как свет небесный; его
- теперь уж я осмелюсь это сказать - нежный, ласковый взгляд невыразимо
трогал меня. И все же я принудила себя вспомнить о практической стороне
дела.
- Сколько трудов! - закричала я. - А расходы! У вас разве есть деньги,
мосье Поль?
- Куча денег, - отвечал он простодушно. - Широкие связи в кругах
учителей обеспечили мне кругленькую сумму; часть ее я решил употребить на
себя и доставить себе самое большое удовольствие, какое позволял себе в
жизни. Я обдумывал свой план день и ночь. Я не мог показаться вам на глаза,
чтобы вдруг все не испортить. Скрытность не принадлежит к числу ни
добродетелей моих, ни пороков. Если б я предстал пред вами, вы бы одолели
меня вопросительными взорами или бы вопросы посыпались с ваших уст: "Где вы
были, мосье Поль?", "Что делали?", "Что у вас от меня за тайны?". И тогда бы
мне не удержать своего первого и последнего секрета. А теперь, - продолжал
он, - вы будете тут жить и у вас будет школа; у вас будет занятие, пока я
буду далеко, иной раз вы и обо мне вспомянете; вы будете беречь свое
здоровье и покой ради меня, а когда я вернусь...
Он оставил эту фразу незаконченной.
Я обещала исполнить все его просьбы. Обещала, что буду работать
неустанно и с радостью.
- Я буду вашим ревностным служителем, - сказала я. - По возвращении
вашем я вам во всем отчитаюсь. Мосье, вы слишком, слишком добры!
Так отчаянно пыталась я выразить обуревавшие меня чувства, усилия мои
были тщетны; слова ничего не передавали; голос мой дрожал и не слушался.
Мосье Поль смотрел на меня; потом он тихонько поднял руку и погладил меня по
волосам; вот его рука случайно коснулась моих губ; я прижалась к ней, я
уплатила ему дань преданности. Он был царь мой; царствен был дар его души, и
я засвидетельствовала свое преклоненье с радостью и по чувству долга.
День угас, и тихие сумерки настали в спокойном предместье. Мосье Поль
попросил моего гостеприимства; с утра он был на ногах и теперь нуждался в
отдыхе; он объявил, что с удовольствием выпил бы шоколаду из моего
китайского, белого с золотом сервиза. Он отправился в ресторан по соседству
и доставил оттуда все необходимое; он поставил gueridon и два стула на
балкончике за стеклянной дверью под завесой винограда. И с каким же счастьем
исполняла я роль хозяйки и потчевала своего гостя и благодетеля.
Балкончик этот был в задней части дома, и с него открывался вид на сады
предместья и расстилавшиеся за ними поля. Воздух был тих, свеж и тонок. Над
тополями, лаврами, кипарисами и розами безмятежно сияла улыбчивая луна и
веселила сердце; рядом с нею горела одинокая звезда, посылая нам кроткий луч
чистой любви. В соседнем саду бил фонтан, и бледная статуя склонялась над
его струями.
Мосье Поль говорил. Голос его вливался в серебристый хор той вечерней
службы, которую служили журчащий фонтан, вздыхающий ветер и шепчущаяся
листва.
Блаженный час - остановись, мгновенье! Отдохни, упокой биенье крыл;
склонись к моему челу, чистое чело Неба! Белый Ангел! Подожди, не гаси
твоего ясного света; пусть подольше разгоняет он неминуемо грядущие тучи;
пусть ляжет отблеск его на тоскливую тьму, которой суждено его сменить.
Угощенье было нехитрое: шоколад, булочки, да еще вишни и клубника,
уложенные на блюде на зеленых листьях, - вот и все; но нам обоим этот ужин
показался роскошней самого пышного пира, а я вдобавок с несказанной радостью
ухаживала за мосье Полем. Я спросила, знают ли его друзья, отец Силас и
мадам Бек о том, что он сделал, видели ли они мой дом?
- Mon amie*, - сказал он, - об этом никто, кроме нас с вами, не знает:
это только наша с вами, ни с кем не разделенная радость. По правде говоря, в
самом секрете для меня особенно тонкое наслаждение, и гласность бы все
испортила. К тому же (здесь он улыбнулся) я хотел еще доказать Люси Сноу,
что умею держать язык за зубами. Как часто трунила она над недостатком во
мне сдержанности и осторожности! Как часто она дерзко намекала мне на то,
что все предприятия мои - секрет Полишинеля!
______________
* Друг мой (фр.).
Он говорил чистую правду; я нещадно высмеивала его излишнюю
откровенность, да и не только ее одну. Великодушный, возвышенный,
благородный, милый, смешной чудак! Ты заслужил искренность, и уж я-то тебе в
ней никогда не отказывала.
Я продолжала допытываться, мне хотелось знать, кому принадлежит дом, и
кто мой домовладелец, и какова арендная плата. Он тотчас представил мне
письменные расчеты, он все предвидел и предусмотрел.
Дом не принадлежал мосье Полю - об этом я догадалась; на роль
собственника он не очень годился; я подозревала в нем плачевный недостаток
бережливости; заработать-то он еще мог, но не скопить; ему нужен был
казначей. Итак, дом принадлежал жителю Нижнего города, по словам мосье Поля,
человеку состоятельному; и он поразил меня, вдруг присовокупив: "вашему
другу, мисс Люси, лицу, которое относится к вам с большим почтением". К
приятному моему удивлению выяснилось, что лицо это не кто иной, как мосье
Мире, вспыльчивый и добросердечный книготорговец, столь любезно отыскавший
для меня удобное место незабвенной ночью в парке. Кажется, мосье Мире был
столь же уважаем, сколь богат, и владел не одним домом в предместье; плата
оказалась весьма умеренная; за такой дом ближе к центру Виллета запросили бы
по крайней мере против нее вдвое.
- А потом, - заметил мосье Поль, - если даже фортуна вам не улыбнется -
я-то надеюсь на лучшее, - я утешусь мыслью, что вы попали в хорошие руки;
мосье Мире не станет вас притеснять. На первый год вы уже скопили денег; а
дальше пусть мисс Люси положится на себя и на божью помощь. Ну, так как же
думаете вы обзавестись ученицами?
- Надо распространять карточки.
- Верно! И не теряя времени, я уже вчера одну вручил мосье Мире. Ведь
вы не станете возражать против трех мещаночек, дочек мосье Мире для начала?
Они к вашим услугам.
- Мосье, вы ничего не забыли; вы просто прелесть, мосье. Возражать?
Этого недоставало! Я и не рассчитываю собрать в своей школе созвездье
аристократок; да и бог с ними совсем. Я счастлива буду принять дочек мосье
Мире.
- А кроме них, - продолжал он, - к вам просится еще ученица, она хочет
приходить ежедневно и брать уроки английского, она богата, так что платить
может хорошо. Я имею в виду мою крестницу и воспитанницу Жюстин Мари Совёр.
Что имя? Три каких-то слова? До этого мига я слушала его с живой
радостью - я отвечала на вопросы тотчас и весело; имя заморозило меня; от
этих трех слов я онемела. Я не могла скрыть своих чувств, да и не хотела,
пожалуй.
- Что с вами? - спросил мосье Поль.
- Ничего.
- Ничего! Да вы побледнели. У вас глаза изменились. Ничего! Вы, верно,
заболели; что случилось? Отвечайте.
Мне нечего было ответить.
Он подвинул свой стул поближе ко мне. Он не рассердился, хотя я
по-прежнему хранила ледяное молчание. Он старался выжать из меня хоть слово;
он был кроток и терпелив.
- Жюстин Мари - хорошая девочка, - сказал он, - послушная и ласковая,
не очень смышленая, но вам она придется по душе.
- Вряд ли. Полагаю, она сюда не явится.
Таков был мой ответ.
- Вы, я вижу, решили меня удивить? Разве вы ее знаете? Нет, как хотите,
а тут что-то кроется. Вот вы опять стали бледная, как статуя. Положитесь на
Поля Карлоса; доверьте мне свою печаль.
Стул его коснулся моего стула; он тихонько протянул руку и повернул к
себе мое лицо.
- Вы знаете Жюстин Мари? - повторил он.
Лучше бы ему не произносить этого имени. Я не могу описать, что
сделалось со мной. Я пришла в страшное волненье, сердце во мне замерло, мне
вдруг вспомнились часы острых мучений, дни и ночи несказанной душевной боли.
Вот он сидел так близко, он так тесно связал свою жизнь с моей жизнью, мы
так породнились, так сблизились с ним - и одна мысль о разлуке наших сердец
приводила меня в отчаянье, и когда он произнес имя Жюстин Мари, я не
сдержала гнева, глаза и щеки у меня вспыхнули, я больше не могла молчать, и
думаю, любая повела бы себя так на моем месте.
- Я хочу вам кое-что рассказать, - начала я. - Я расскажу вам все.
- Говорите, Люси; подите сюда; говорите. Кто еще ценит вас так, как я?
Кто друг ваш ближе Эманюеля? Говорите!
Я заговорила. Я высказала ему все; слова теперь свободно и безудержно
потекли с моих губ; я говорила и говорила. Я вернулась к той ночи в парке; я
упомянула о сонном питье - о том, почему мне его дали - о неожиданном его
воздействии - как я лишилась покоя, покинула постель и устремилась за
странной мечтой - на лоно уединенной летней ночи, на траву, под сень
деревьев, к берегу глубокого, прохладного пруда; я рассказала о том, что я
на самом деле увидела; о толпе, о масках, музыке, о фонарях, огнях и дальнем
грохоте пушек, и перезвоне колоколов в вышине. Обо всем, что видела я тогда,
я ему рассказала, и обо всем, что я услышала; и о том, как я вдруг заметила
в толпе его; и как я стала слушать, и что я услышала, что из этого
заключила; словом, доверила ему всю свою правдивую, точную, жгучую, горькую
повесть.
Он же не останавливал меня, но просил продолжать; он подбадривал меня
то улыбкой, то жестом, то словом. Я не успела еще кончить, а уже он взял обе
мои руки в свои и пристально, испытующе заглянул мне в глаза; в лице его не
выражалось стремленья меня усмирить; он забыл про все свои наставленья,
забыл о том, что в известных случаях лучшим средством воздействия считал
строгость. Я заслужила хорошую выволочку; но когда получаем мы по заслугам?
Ко мне следовало бы отнестись сурово; взгляд его выражал снисходительность.
Я сама себе казалась неразумной и надменной, отказывая в приеме бедняжке
Жюстин Мари; но его улыбка сияла восхищеньем. Я и не знала до сих пор, что
могу быть такой ревнивой, высокомерной и несдержанной; ему во мне все
нравилось. Оказалось, что я полна пороков; он полюбил меня такой, какая я
есть. Мой мятежнейший порыв он встретил предложением самого глубокого мира.
- Люси, примите любовь мою. Разделите когда-нибудь мою жизнь. Станьте
моей самой дорогой, самой близкой.
Назад к улице Фоссет мы брели в лунном свете - такая луна сияла, верно,
в раю, освещая предвечный сад и прихотливо золотя тропу для благих шагов
божества. Раз в жизни иным мужчинам и женщинам дано вернуться к радости
родителя нашего и праматери, вкусить свежесть первой росы и того великого
утра.
По дороге он рассказал мне, что всегда относился к Жюстин Мари как к
дочери, что с согласия мосье Поля она несколько месяцев назад обручилась с
Генрихом Мюллером, молодым богатым купцом из немцев, и в этом году состоится
их свадьба. Кое-кто из родни и близких мосье Поля, кажется, и точно, прочил
ее за него самого, чтобы богатство осталось в семье; его же возмущал этот
план и коробило от этой затеи.
Мы дошли до дверей мадам Бек. Часы на башне Иоанна Крестителя пробили
девять. В этот же самый час, в этом же доме полтора года назад склонился
надо мной этот человек, заглянул мне в лицо и определил мою судьбу. И вот он
снова склонился, посмотрел, решил. Но как переменился его взгляд и как
переменился мой жребий!
Он понял, что я рождена под его звездой; он будто распростер надо мною
ее лучи, как знамя. Когда-то, не зная его и не любя, я полагала его резким и
странным; невысокий, угловатый, щуплый, он мне не нравился. Теперь же я
поняла всю силу его привязанности, обаянье ума и доброту сердца, и он стал
мне дороже всех на свете.
Мы расстались; он объяснился и простился со мной.
Мы расстались; наутро он уехал.
Глава XLII
КОНЕЦ
Нам не дано предсказывать будущее. Любовь не оракул. У страха глаза
велики. О, годы разлуки! Как пугали они меня! Я не сомневалась в том, что
они будут печальны. Я заранее рисовала себе пытки, какими они чреваты.
Джаггернаут{471}, конечно, заготовил мрачный груз для неумолимой своей
колесницы. Я чуяла ее приближенье и - простертая в пыли жрица - с трепетом
слышала заранее скрип безжалостных колес.
Удивительно - и однако ж, это чистая правда, и тому есть в жизни немало
других примеров, - но само мучительное ожидание беды оказалось чуть ли не
хуже всего. Джаггернаут мчался в вышине громко и грозно. Он пронесся как
гром среди ясного неба. На меня повеяло холодом. И только. Я подняла глаза.
Колесница промчалась мимо; жрица осталась в живых.
С отъезда мосье Эманюеля прошло три года. Читатель, то были
счастливейшие годы в моей жизни. Вы с презреньем отвергаете нелепый
парадокс? Нет, вы лучше послушайте.
Я работала в собственной школе; я работала много. Я себя полагала как
бы его управляющим и собиралась с божьей помощью хорошенько перед ним
отчитаться. Являлись ученицы - сперва из мещанок, а потом и из лучшего
общества. Через полтора года в мои руки неожиданно попали еще сто фунтов; в
один прекрасный день я получила эту сумму из Англии в сопровождении письма.
Отправитель, мистер Марчмонт, кузен и наследник моей дорогой покойной
госпожи, только что оправлялся после тяжелой болезни; посылая мне деньги, он
задабривал собственную совесть, которую задели уж не знаю какие бумаги,
оставшиеся после его родственницы и касавшиеся до Люси Сноу. Миссис Баррет
сообщила ему мой адрес. Насколько погрешил он против собственной совести, я
не спрашивала. Я не задавала вообще никаких вопросов, но деньги приняла и
употребила с пользой.
Располагая этой сотней фунтов, я отважилась снять еще и соседний дом.
Мне не хотелось оставлять жилище, присмотренное для меня мосье Полем, где он
оставил меня и рассчитывал найти по возвращении. Школа моя стала пансионом;
пансион процветал.
Успехи мои объяснялись вовсе не моими дарованьями и вообще зависели не
от меня самой, но от переменившихся обстоятельств и бодрости моего духа.
Источник моей энергии находился далеко за морем, на острове в Индии. При
разлуке мне оставили в наследство столько попечений о настоящем, столько
веры в будущее, столько побуждений к упорству и выносливости - что я не
могла унывать. Меня теперь мало что задевало; мало что раздражало, огорчало
или пугало меня; мне все нравилось, в любой мелочи открывалась своя
прелесть.
Не думайте, однако, будто огонь моей души горел без подкормки лишь на
завещанной надежде и прощальных обетах. Мне щедро поставлялось изобильное
топливо. Меня избавили от озноба и холода; я не боялась, что пламя загаснет;
меня не терзали муки ожидания. С каждым рейсом он отправлял мне письма; он
писал так, как привык он дарить и любить - щедро, от полноты сердца. Он
писал потому, что ему нравилось писать; он ничего не сокращал, не
перебеливал, не вымарывал. Он садился, брал перо и бумагу, потому что любил
Люси и ему многое надо было ей сказать; потому что он был верен и заботлив,
нежен и честен; ни притворства, ни пустой болтовни, ни раздутого воображения
не было в нем. Никогда не пускался он извиняться, не прибегал к трусливым
уловкам; он не бросал камень и не оправдывал, не бичевал и не разочаровывал;
письма его были истинной пищей, которая насыщала живой водой, которая
утоляла жажду.
Была ли я благодарна ему? Думаю, каждый, о ком так заботятся, кого так
поддерживают, кому помогают с таким постоянством, не может не быть
благодарен до гробовой доски.
Преданный собственной религии (легкие отступники скроены совсем иначе),
он оставил мне мою веру. Он не дразнил и не испытывал меня. Он говорил:
"Оставайтесь протестанткой. Милая моя англичанка-пуританочка, я в вас
люблю самый ваш протестантизм. Я признаю его строгое очарованье. Кое-что в
обычаях ваших мне не подходит, но для "Люси" - это вера единственная". Сам
папа римский не превратил бы его в ханжу, все силы католичества не сделали
бы из него подлинного иезуита. Он родился честным, а не лживым,
чистосердечным, а не лукавым, - свободный человек, не раб. Тонкость делала
его податливым в руках священника, пристрастье, преданность, истовая
увлеченность часто застили его добрый взор, заставляли забывать о
справедливости и служить чужим коварным и себялюбивым целям; но недостатки
эти столь редки и так дорого обходятся обладателю, что едва ли не будут
признаны когда-нибудь драгоценнейшими достоинствами.
Три года минули; вот-вот воротится мосье Эманюель. Сейчас осень; еще до
ноябрьских туманов он будет со мной. Школа моя процветает, дом приготовлен к
его возвращенью; я устроила для него библиотеку, заставив полки книгами,
какие он сам купил до отъезда; из любви к нему (сама я не питаю страсти к
садоводству) я ухаживала за его любимыми растениями, и иные как раз цветут.
Когда он уезжал, я думала, что люблю его; сейчас это любовь иная; он стал
мне еще родней.
Прошло равноденствие; дни делаются короче, вянет листва; а он - он
скоро приедет.
Небо нависло темно и хмуро - с запада несутся черные тучи; каких только
не принимают они образов, разбросавшись, словно острова в море; зори
сверкают - пурпурные, царственные, как венценосный монарх; небо объято
пожаром; на нем разыгралась горячая битва; кровавое, оно решилось посрамить
гордую Победу. Я разбираюсь в небесных знамениях; они знакомы мне с детства.
Господи, сохрани этот парус! Помилуй и спаси!
Ветер изменился, теперь он западный. Тихо ты, тихо, Бэнши, не голоси ты
под каждым окном! Ветер воет, ревет, надсаживается, броди не броди я всю
ночь по дому, все равно мне его не унять. Все бессонные полуночники с ужасом
слышат, как безумствует юго-западный шторм.
Буря неистовствовала семь дней. Она не успокоилась, пока всю Атлантику
не усеяла обломками; не унялась, покуда не насытились алчные недра. И лишь
покончив с этой страшной работой, ангел бури сложил свои крылья, чей взмах
был гром, чей трепет - ураган.
Воцарись, покой! Тысяча плакальщиков, отчаянно воссылающих молитвы с
жадно ждущих берегов, уповали на эти слова, но они не были произнесены - не
были произнесены до тех пор, пока не настала тишина, которой многие уже не
заметили, пока не воссиял свет солнца, для многих оказавшийся чернее ночи!
Но довольно; довольно об этом. Уже достаточно сказано и так. Печаль, не
терзай доброго сердца; оставь надежду доверчивому воображению. Пусть
насладится оно радостью, заново родившейся из великой муки, счастливым
избавленьем от бед, отменой скорбей и сладким возвращением. Пусть нарисует
оно картину встречи и долгой счастливой жизни потом.
Мадам Бек процветала до конца дней; так же как и отец Силас; мадам
Уолревенс дожила до девяноста лет. Прощайте.
ПРИМЕЧАНИЯ
С. 18. Христиан и Верный - персонажи аллегорического романа английского
писателя Джона Беньяна (1628-1688) "Путь паломника".
С. 24. Методист - член секты англиканской церкви, основанной в 1729
году в Оксфордском университете. Секта отличается строгим методическим
соблюдением внешних религиозных обрядов.
С. 40. Иосиф - библейский персонаж, сын Иакова, которого братья
обнаженным бросили в ров без воды (Бытие, XXXVII, 23-24). Самуил -
библейский царь, которому в отрочестве явился бог (1 Книга Царств, III,
11-14). Даниил - библейский пророк, которого, согласно преданию, персидский
царь Дарий по наущению завистников бросил в львиный ров, но ангел, посланный
богом, закрыл львам пасти, и Даниил остался невредим (Книга Даниила, VI,
4-23).
"С печалью сойду..." - слова, сказанные библейским персонажем Иаковом,
когда он получил ложное известие о смерти своего любимого сына Иосифа
(Бытие, XXXVII, 35).
С. 49. Банши - в ирландском и шотландском фольклоре образ
призрака-плакальщицы, воплями предвещающей смерть человека.
С. 59. Дерево Ионы. - По библейскому преданию, у пророка Ионы было
дерево, которое по велению бога выросло и расцвело, чтобы укрыть Иону от
лучей солнца (Книга Ионы, IV, 6).
С. 60. Улица Патерностер находится в центре Лондона, на ней
располагались самые большие книжные магазины и типография газеты "Тайме".
С. 62. Стикс - в греческой мифологии река, по которой Харон перевозил
души умерших в подземное царство.
С. 66. Иов - библейский персонаж, на которого, чтобы укрепить его веру
и терпение, бог наслал все возможные бедствия, в том числе и полную нищету.
С. 67. "Не в четырех стенах - тюрьма..." - цитата из стихотворения
английского поэта Ричарда Лавлейса (1618-1658) "Послание Альтее из тюрьмы"
(перевод В.Орла).
С. 82. ..."как будто прегрешений"... - частичная цитата из трагедии
В.Шекспира "Отелло": "Вот все мои, как будто, прегрешенья" (перевод
Б.Пастернака).
С. 83. Минос - в греческой мифологии критский царь, ставший после
смерти судьей над мертвыми в подземном царстве.
...кое-кто в юбке... - намек на Игнасио Лайолу, главу испанской
инквизиции.
С. 85. Гефсиманский сад - местность недалеко от Иерусалима, где, по
евангельскому преданию, Христос провел последнюю ночь перед распятием
(Евангелие от Матфея, XXVI. 38-42).
С. 99. Диоген - древнегреческий философ (404-323 гг. до н.э.),
проповедовавший строгую мораль и аскетический образ жизни.
С. 120. Сисара - по библейскому сказанию, полководец хананеян, которого
убила женщина по имени Иаиль, пронзив ему виски колом от шатра и пригвоздив
его к полу (Книга Судей, IV, 17).
С. 125. ...опутанная... паутиной глупая муха... - Автор имеет в виду
известное стихотворение Мери Ховвет (1799-1888) "Паук и Муха", в котором
Паук приглашает Муху зайти к нему в гостиную, т.е. запутаться в паутине.
С. 127. Елизавета Венгерская - ландграфиня Тюрингенская (1207-1231),
дочь короля Венгрии, религиозная фанатичка, доведенная ее духовником
Конрадом Марбургским до полного нравственного падения и уничтоженная им
физически; канонизирована в 1235 г.
С. 128. Моз Хедриг... сержант Босуелл - персонажи из романа Вальтера
Скотта (1771-1832) "Пуритане".
С. 129. Мериба - местность, где, по библейскому сказанию, Моисей ударом
жезла высек из скалы воду.
С. 131. Веселый нищий - образ, заимствованный из кантаты Р.Бернса
"Веселые нищие" (1785).
С. 141. Олдермен - член магистрата, избираемый жителями одного из
районов города.
С. 160. "Разве я сторож ей?" - измененная цитата из Библии; когда бог
спросил Каина, где брат его Авель, которого он убил, он ответил: "Разве я
сторож брату моему?" (Бытие, IV, 9).
С. 171. ...ибо не знала, с чего нужно начинать исповедь... - Речь идет
о том, что протестантская церковь не признает исповеди.
С. 172. ...слезный хлеб и слезную воду... - намек на библейское
выражение: "Ты напитал их хлебом слезным и напоил их слезами в большой
мере..."
С. 173. ...ввергнуть себя в пещь вавилонскую! - Имеется в виду печь, в
которую, по библейскому преданию, Навуходоносор приказал ввергнуть юношей
Ананию, Азарию и Мисаила, отказавшихся воздать божеские почести золотому
идолу (Книга Даниила, III, 3).
Кармелиты - нищенствующий монашеский орден у католиков, основанный в
1156 г. Назван по горе Кармель, находящейся в Ливанском хребте.
Фенелон Франсуа (1651 - 1715) - французский писатель, академик,
архиепископ; автор романа "Приключения Телемака", в котором отстаивал
принципы просвещенной монархии и выступал с критикой деспотизма и
религиозной нетерпимости, за что был отлучен от церкви.
С. 175. "Товарищ юных дней" - строка из песни Р.Бернса (1759-1796)
"Старая дружба" (перевод С.Маршака).
С. 178. Бедр-ад-дин Хасан - персонаж "Сказки о везире Нур-ад-дине и его
брате" из "Тысячи и одной ночи".
Лары - в римской мифологии боги, охраняющие дом и семью.
С. 189. Азраил - ангел смерти в мусульманской мифологии.
С. 193. Бегинки - немонашеская сестринская община, основанная в XII в.
в Нидерландах.
С. 195. Титания, королева фей и эльфов, и ее возлюбленный, ткач Основа,
которого эльф Пэк наградил ослиной головой, - персонажи комедии В.Шекспира
"Сон в летнюю ночь".
С. 214. Геспериды - в греческой мифологии дочери божества вечерней
звезды Геспера, хранительницы сада, в котором росла яблоня, приносившая
золотые плоды.
С. 219. Раб лампы - джинн из сказки "Аладдин и волшебная лампа"
("Тысяча и одна ночь").
С. 220. Юнона - в римской мифологии сестра и жена главного божества -
Юпитера.
С. 221. ...подобна Иакову, Исаву... - Согласно библейской легенде,
Иаков женился на сестрах Лии и Рахили, а его брат-близнец Исав взял себе
несколько жен (Бытие, XXVIII, 9; XXIX, 16-39).
С. 222. ...лицо... совсем иного типа, чем у всех присутствующих. -
Ш.Бронте под названиями Лабаскур и Виллет вывела Бельгию и Брюссель. Бельгия
с 1815 по 1830 гг. входила в состав Нидерландов и находилась во вла
Закладка в соц.сетях
