Жанр: Драма
Городок
...я на лице. Я
поняла, что она не принадлежит к тем людям, которыми правят чувства. Она
глядела на меня серьезно и пристально, изучая и оценивая мой рассказ.
Послышался звук колокольчика.
- Voila pour la priere du soir*, - сказала она и встала. Через
переводчицу она распорядилась, чтобы сейчас я ушла, а завтра утром
вернулась, но меня это не устраивало; я и подумать не могла об опасностях,
которые ждут меня на темной улице. Внутренне горячась, но сохраняя
приличествующую случаю сдержанность, я обратилась непосредственно к ней, не
обращая внимания на maitresse.
______________
* Звонят к вечерней молитве (фр.).
- Смею вас уверить, мадам, что, если вы воспользуетесь моими услугами
немедленно, вы не только не проиграете, но извлечете из этого выгоду. Вы
сможете убедиться в том, что я честно отрабатываю назначенное мне жалованье.
Если вы намерены взять меня к себе на службу, то лучше, чтобы я осталась на
ночь у вас. Ведь не имея здесь знакомых и не владея французским языком, я
лишена возможности найти пристанище.
- Пожалуй, вы правы, - согласилась она, - но вы можете предъявить хоть
какую-нибудь рекомендацию?
- У меня ничего нет.
Она поинтересовалась, где мой багаж, я объяснила ей, когда он прибудет.
Она задумалась. В этот момент из вестибюля донесся звук мужских шагов,
быстро направляющихся к парадной двери. (Тут я поведу рассказ так, как будто
тогда я понимала, что происходит, на самом же деле я почти ничего не
уловила, но впоследствии мне все перевели.)
- Кто это там? - спросила мадам Бек, прислушиваясь к шагам.
- Господин Поль, - ответила учительница. - Он вел вечерние занятия в
старшем классе.
- Он-то мне и нужен! Позовите его.
Учительница подбежала к двери и окликнула господина Поля. Вошел
коренастый, смуглый человек в очках.
- Кузен, - обратилась к нему мадам Бек, - хочу выслушать ваше мнение.
Всем известно, как вы искусны в физиогномике. Покажите свое мастерство и
исследуйте это лицо.
Человек уставился на меня через очки. Плотно сжатые губы и наморщенный
лоб, должно быть, означали, что он видит меня насквозь и никакая завеса не
может скрыть от него истину.
- Мне все ясно.
- Et qu'en dites-vous?*
______________
* Ну что же вы скажете? (фр.).
- Mais bien de choses*, - последовал ответ прорицателя.
______________
* Многое (фр.).
- Но плохое или хорошее?
- Несомненно, и то, и другое.
- Ей можно доверять?
- Вы ведете переговоры по серьезному вопросу?
- Она хочет, чтобы я взяла ее к себе на должность бонны или
гувернантки. Рассказала о себе вполне убедительную историю, но не может
представить никаких рекомендаций.
- Она иностранка?
- Видно же, что англичанка.
- По-французски говорит?
- Ни слова.
- Понимает?
- Нет.
- Значит, в ее присутствии можно говорить открыто?
- Безусловно.
Он вновь пристально взглянул на меня.
- Вы нуждаетесь в ее услугах?
- Они бы мне пригодились. Вы ведь знаете, как мне отвратительна мадам
Свини.
Он опять внимательно всмотрелся в меня. Окончательное суждение было
таким же неопределенным, как и все предшествующее.
- Возьмите ее. Если в этой натуре восторжествует доброе начало, то ваш
поступок будет вознагражден, если же - злое, то... eh, bien! ma, cousine, ce
sera toujours une bonne oeuvre*.
______________
* Послушайте, кузина, ведь поступок этот все равно останется
благородным (фр.).
Поклонившись и пожелав bon soir*, сей неуверенный вершитель моей судьбы
исчез.
______________
* Спокойной ночи (фр.).
Мадам все-таки в тот вечер взяла меня к себе на службу, и милостью
божией я была избавлена от необходимости вернуться на пустынную, мрачную,
враждебную улицу.
Глава VIII
МАДАМ БЕК
Поступив в распоряжение maitresse, я прошла за ней по узкому коридору в
кухню - очень чистую, но для английского глаза непривычную. Сначала мне
показалось, что в ней нет ничего для приготовления пищи - ни очага, ни
плиты, но выяснилось, я просто не поняла, что огромная печь, занимающая
целый угол, отлично заменяет и то и другое. Гордыня еще не обуяла мое
сердце, но все же я ощутила облегчение, когда убедилась, что меня не
оставили в кухне, чего я несколько опасалась, а провели в небольшую заднюю
комнатку, которую здесь называли "чулан". Кухарка в кофте, короткой юбке и
деревянных башмаках подала мне ужин - мясо неизвестного происхождения под
странным кисловатым, но приятным соусом, картофельное пюре, приправленное
сама не знаю чем - вероятно, уксусом и сахаром, тартинку, т.е. тонкий ломтик
хлеба с маслом, и печеную грушу. Я была благодарна за ужин и ела с
аппетитом, так как проголодалась.
После priere du soir* явилась сама мадам, чтобы вновь взглянуть на
меня. Она провела меня через несколько чрезвычайно тесных спален - позднее
мне стало известно, что некогда они служили монахиням кельями, эта часть
дома и впрямь была древней - и через часовню - длинный, низкий, мрачный зал
с тусклым распятием на стене и двумя слабо горящими восковыми свечами. Мы
вошли в комнату, где в маленьких кроватках спало трое детей. Здесь было
душно и жарко от натопленной печи, да к тому же пахло чем-то отнюдь не
нежным, а скорее крепким; аромат этот, столь неожиданный в детской комнате,
напоминал смесь дыма и спиртовой эссенции, короче - запах виски.
______________
* Вечерней молитвы (фр.).
Около стола, на котором шипел и угасал огарок оплывшей до самого
подсвечника свечи, крепко спала, сидя на стуле, грузная женщина в широком,
полосатом, ярком шелковом платье и совершенно не подходящем к нему
накрахмаленном переднике. Для полноты и точности картины следует отметить,
что рядом с рукой спящей красавицы стоял пустой стакан.
Мадам созерцала эту живописную сцену с полным спокойствием: лицо ее
оставалось по-прежнему твердым - ни улыбки, ни неудовольствия, ни гнева, ни
удивления, она даже не разбудила женщину! Невозмутимо указав на четвертую
кровать, она дала мне понять, что здесь мне предстоит провести ночь. Затем
она потушила свечу, заменила ее ночником и тихо выскользнула в соседнюю
комнату, оставив дверь открытой, так, что была видна ее спальня - большая и
хорошо обставленная.
Одни лишь благодарственные молитвы возносила я, отходя ко сну в тот
вечер. Сколь удивительная сила направляла меня тогда, сколь неожиданной была
забота обо мне. Трудно было поверить, что не прошло и двух суток с тех пор,
как я покинула Лондон, ведь я была беззащитна, как перелетная птица, а
впереди виднелся лишь расплывчатый, туманный контур Надежды.
Я всегда спала чутко, и на сей раз в глухую полночь я внезапно
проснулась. Кругом царила тишина, а передо мной белела фигура - мадам в
ночной рубашке. Неслышно двигаясь, она обошла троих детей и приблизилась ко
мне. Я притворилась спящей, и она долго на меня смотрела. Затем последовала
странная пантомима. Добрых четверть часа она просидела на краю моей постели,
пристально вглядываясь мне в лицо. Потом придвинулась еще ближе, наклонилась
ко мне, слегка приподняла мой чепец и отвернула оборку, чтобы открыть
волосы, затем посмотрела на мою руку, лежавшую поверх одеяла. Проделав все
это, она повернулась к стулу, стоящему в ногах кровати, на котором висела
моя одежда. Услышав, что она трогает и поднимает со стула мои вещи, я
осторожно приоткрыла глаза, потому что, признаюсь, мне было очень интересно,
как далеко заведет ее тяга к изысканиям, а довела она ее до того, что мадам
подвергла тщательному изучению каждый предмет моего туалета. Я догадалась,
что она руководствовалась желанием определить по одежде, какое положение
занимает хозяйка платья, какими средствами располагает, аккуратна ли и т.д.
Цель она преследовала разумную, но средства ее достижения едва ли можно
считать благородными или заслуживающими оправдания. Она вывернула карман
моего платья, пересчитала деньги в кошельке, открыла мою записную книжку и
хладнокровно просмотрела ее содержимое, вынув хранившуюся между листками
заплетенную прядку седых волос мисс Марчмонт. Особое внимание она уделила
связке ключей, их было три - от чемодана, секретера и рабочей шкатулки; с
этой связкой она ненадолго скрылась в своей комнате. Я бесшумно приподнялась
в постели, стала наблюдать за ней. Читатель! Она принесла ключи обратно лишь
после того, как сняла с них слепок на куске воска, который положила к себе
на туалетный столик. Совершив все эти дела благопристойно и в надлежащем
порядке, она вернула все мое имущество на место, а платье тщательно сложила
и повесила на стул. Какие же выводы сделала она из проведенного осмотра?
Благоприятные для меня или нет? Тщетно спрашивать. На каменном лице мадам
(ночью оно выглядело именно каменным, хотя, как я уже говорила, в гостиной у
нее был уютный, домашний вид) невозможно было найти ответ на эти вопросы.
Выполнив свой долг, а я чувствовала, что она рассматривает всю эту
процедуру как долг, мадам бесшумно, подобно тени, поднялась и пошла к своей
комнате, у двери она обернулась и устремила взгляд на поклонницу Вакха,
которая все еще спала, издавая громкий храп. В этом взгляде таился приговор
миссис Свини (полагаю, что на языке англов или ирландцев ее имя пишется и
произносится Суини), окончательное решение ее судьбы. Мадам изучала
прегрешения своих подчиненных неспешно, но уверенно. Все это выглядело очень
не по-английски; да, я несомненно находилась в чужой стране.
На следующий день я познакомилась с миссис Суини несколько ближе.
По-видимому, она представилась своей нынешней начальнице как английская леди
в стесненных обстоятельствах, уроженка Мидлсекса, говорящая по-английски с
чистейшим лондонским произношением. Мадам, уверенная в своем безошибочном
умении со временем обнаруживать истину, удивительно смело, не раздумывая,
нанимала людей к себе на службу (что подтвердилось и на моем примере).
Миссис Суини стала бонной троих детей мадам. Вряд ли нужно объяснять
читателям, что на самом деле эта дама родилась в Ирландии, о ее истинном
положении в обществе я не берусь судить, но она отважно заявила, что в свое
время ей "доверили воспитание сына и дочери одного маркиза". Я лично
полагаю, что она скорей была приживалкой, няней, кормилицей или прачкой в
какой-нибудь ирландской семье. Говорила она на каком-то невнятном языке,
приправленном грамматическими особенностями кокни. Неизвестным образом ей
удалось приобрести гардероб, отличавшийся подозрительной роскошью - платья
из плотного дорогого шелка, явно с чужого плеча, которые сидели на ней
довольно скверно, чепцы с оборками из настоящих кружев и, наконец, главный
пункт этой описи - настоящую индийскую шаль. Чары этой шали помогали миссис
Суини вызывать благоговение среди обитателей дома, временно смягчая
презрительное отношение к ней учителей и прислуги, а когда складки
величественного одеяния ниспадали с ее широких плеч, то даже сама мадам Бек
с искренним восхищением и удивлением говорила: un veritable cachemire*. Я
уверена, что если бы не "кашемировая шаль", миссис Суини не продержалась бы
в пансионе и двух дней, только благодаря этому чуду она сохраняла свое
положение в течение целого месяца.
______________
* Настоящий кашемир (фр.).
Когда миссис Суини узнала, что мне предстоит занять ее место, она
показала себя в полную силу - яростно напала на мадам Бек, а потом всей
тяжестью обрушилась на меня. Мадам перенесла эту метаморфозу и тяжкое
испытание столь мужественно, даже стоически, что и я, боясь опозориться,
вынуждена была сохранять хладнокровие. Мадам Бек неожиданно отлучилась из
комнаты, и через десять минут у нас появился полицейский. Миссис Суини
пришлось удалиться вместе с пожитками. Во время всей сцены мадам Бек ни разу
не нахмурилась и не произнесла ни одного резкого слова.
Процедуру увольнения провели быстро и завершили до завтрака: приказ
удалиться отдан, полицейский вызван, бунтовщица удалена, chambre d'enfants*
подвергнута окуриванию и вымыта, окна открыты, и все следы благовоспитанной
миссис Суини, в том числе и нежный аромат эссенции и спирта, который
оказался фатальным свидетельством всех ее "как будто прегрешений"{82}, были
стерты и навсегда исчезли с улицы Фоссет. Все это, повторяю, произошло в
промежутке между мгновением, когда мадам Бек возникла, подобно утренней
Авроре, в дверях своей комнаты, и моментом, когда она спокойно уселась за
стол, чтобы налить себе первую чашку утреннего кофе.
______________
* Детская (фр.).
Около полудня меня призвали одевать мадам. (По-видимому, мне надлежало
стать некоей помесью гувернантки с камеристкой.) До полудня она бродила по
дому в капоте, шали и бесшумных комнатных туфлях. Как отнеслась бы к таким
манерам начальница английской школы?
Я не могла справиться с ее прической. У нее были густые каштановые
волосы без седины, хотя ей уже минуло сорок лет. Заметив мое замешательство,
она высказала предположение: "Вы, наверно, не служили горничной у себя на
родине", после чего взяла у меня из рук щетку, мягко отстранила меня и
причесалась сама. Продолжая одеваться, она мне то помогала, то подсказывала,
что делать, причем ни разу не позволила себе выразить неудовольствие или
нетерпение. Следует заметить, что это был первый и последний раз, когда мне
предложили одевать ее. В дальнейшем эту обязанность исполняла Розина -
привратница.
Одетая должным образом, мадам Бек являла собой женщину невысокую и
несколько грузную, но по-своему изящную, ибо сложена она была
пропорционально. Цвет лица у нее был свежий, щеки - румяные, но не пунцовые,
глаза - голубые и ясные; темное шелковое платье сидело на ней так, как может
заставить его сидеть только портниха-француженка. Вид у нее был приятный, но
в соответствии с ее внутренней сутью несколько буржуазный. Несомненно, весь
ее облик был гармоничен, однако лицо казалось противоречивым: черты его
никак не сочетались с румянцем и выражением покоя - они были жесткими,
высокий и узкий лоб свидетельствовал об уме и некоторой благожелательности,
но не о широте душевной, а в ее спокойном, но настороженном взгляде никогда
не светился сердечный огонь и не мелькала душевная мягкость; губы у нее были
тонкие, твердый рот иногда искажался злой гримасой. Мне представлялось, что
при ее острой восприимчивости и больших способностях, сочетающихся с внешней
мягкостью и смелостью, она поистине была Минос{83} в юбке.
В дальнейшем я обнаружила, что она была и еще кое-кто в юбке{83}: ее
звали Модест Мария Бек, урожденная Кен, но ей подошло бы имя Игнасия. Она
занималась щедрой благотворительностью и делала много добра. Вряд ли какая
другая начальница правила когда-нибудь столь мягко. Мне рассказывали, что
она никогда не бранила даже невыносимую миссис Суини, несмотря на ее
склонность к спиртному, неряшливость и нерадивость. Однако в должный момент
миссис Суини пришлось убраться восвояси. Мне говорили также, что наставники
и учителя никогда не получали выговора или замечания, но отказывали им от
места очень часто: они исчезали каким-то непонятным образом, и их заменяли
другие.
Школа мадам Бек состояла из собственно пансиона и отделения для
приходящих учениц, последних было более ста, а пансионерок - около двадцати.
Мадам, несомненно, обладала значительными административными способностями:
помимо учениц, она управляла четырьмя учителями, восемью наставниками,
шестью слугами и тремя собственными детьми, устанавливая при этом отличные
отношения с родителями и знакомыми учениц, - и все это без заметных
постороннему глазу усилий, без суматохи и усталости, без волнения или
признаков чрезмерного возбуждения; она всегда была занята делом, но
суетилась очень редко.
Мадам Бек управляла этим громоздким механизмом и налаживала его,
пользуясь собственной системой, следует признаться, весьма действенной, в
чем читатель мог убедиться в эпизоде с проверкой записной книжки.
"Наблюдение и слежка" - вот ее девиз.
И все же мадам Бек было ведомо понятие честности, и она даже ее чтила,
правда, лишь в тех случаях, когда вызываемые честностью неуместные угрызения
совести не вторгались в сферу ее желаний и интересов. Она питала уважение к
Angleterre*, а что касается les Anglaises**, то, если бы это от нее
зависело, она только их и допускала бы к своим детям.
______________
* Англии (фр.).
** Англичанок (фр.).
Часто по вечерам, после того как она целый день плела интриги,
составляла заговоры и контрзаговоры, занималась слежкой и выслушивала доносы
соглядатаев, она заходила ко мне в комнату со следами истинной усталости на
челе, садилась и слушала, как дети читали по-английски молитвы; этим
маленьким католикам разрешалось читать, стоя около меня, "Отче наш" и
рождественский гимн, начинающийся словами "Иисусе сладчайший". Когда я
укладывала детей в постель и они засыпали, она заводила со мной беседу (я
скоро уже овладела французским достаточно для того, чтобы понимать ее и даже
отвечать на вопросы) об Англии и англичанках, а также о причинах, которые
побуждают ее с радостью признать, что они обладают высоким интеллектом и
истинной и надежной честностью. Она нередко проявляла отличный природный ум,
нередко высказывала здравые мысли: она, скажем, понимала, что держать
девочек в обстановке постоянного недоверия и запретов, слепого повиновения и
неведения, непрерывного наблюдения, не оставляющего им ни времени, ни места
для уединения, - не лучший способ вырастить из них честных и скромных
женщин. Однако она утверждала, что на континенте иной метод воспитания
привел бы к гибельным последствиям, ибо здесь дети настолько привыкли к
запретам, что всякое смягчение принятого порядка было бы неправильно понято
и стало бы почвой для роковых ошибок. Она не скрывала, что ее удручают те
методы воспитания, которые приходится применять, но она вынуждена прибегать
к ним. И после подобных благородных и тонких рассуждений она уходила в своей
souliers de silence* и тихо, как призрак, скользила по дому, все выведывая и
выслеживая, подсматривая в каждую замочную скважину и подслушивая под каждой
дверью.
______________
* Бесшумной обуви (фр.).
Однако надо отдать ей должное и признать, что система мадам Бек вовсе
не была плохой. Она тщательно заботилась о физическом благополучии своих
учениц: их мозг не переутомлялся, так как занятия разумно распределялись и
велись в легко доступной для учащихся форме; в школе были созданы условия
для развлечений и телесных упражнений, благодаря чему девочки отличались
завидным здоровьем; пищу им давали сытную и полезную, и в пансионе на улице
Фоссет вы бы не встретили ни бледных, ни истощенных лиц. Мадам Бек всегда
охотно предоставляла детям отдых, отводила им много времени для сна,
одевания, умывания и еды; отношение ее к детям было ровным, великодушным,
приветливым и разумным, и хорошо бы суровым наставницам из английских школ
взять с нее пример; я-то думаю, многие из них с удовольствием так и
поступили бы, если б не взыскательность английских родителей.
Поскольку правление мадам Бек зиждилось на слежке, она, естественно,
располагала целым штатом доносчиков. Отлично зная истинную цену своим
сообщникам и без малейшего колебания поручая грязные дела самому грязному из
них, она потом выбрасывала его, как корку выжатого апельсина, и была, как
мне известно, весьма разборчива в выборе незапятнанных душ для ведения
чистых дел. Когда же ей удавалось найти подобную драгоценность, она не
забывала, как дорого она стоит, и хранила ее в шелке и бархате. Но горе
тому, кто полагался на ее бескорыстную верность, ибо соображения выгоды -
основа ее натуры, главная сила, побуждающая ее к действию, сама суть ее
жизни. С улыбкой жалости и презрения смотрела я на тех, кто пытался взывать
к ее чувствам. Мольбы подобных просителей наталкивались на глухую стену, и
никому не удавалось таким способом отвратить ее решение. Напротив, попытка
растрогать сердце мадам - самый верный путь вызвать у нее отвращение к
ходатаю и превратить ее в тайного врага. Ведь такая попытка заставляла ее
осознать, что она лишена отзывчивого сердца, такая попытка указывала на ту
область ее натуры, которая бессильна и мертва. Ни в ком не проявилась столь
наглядно разница между благотворительностью и милосердием, как в ней.
Неспособная сочувствовать ближнему, она умела, от разума, делать добро -
щедро благодетельствовала людям, которых никогда не видела, предпочитая
одаривать целые группы, но не отдельного человека. Ее кошелек был широко
открыт "pour les pauvres"* вообще, но, как правило, был закрыт для
отдельного бедняка. Она принимала живое участие в филантропической
деятельности на благо обществу в целом, но горе одного человека не трогало
ее, как не трогали самые сильные страдания, сосредоточенные в одной душе. Ни
страдания в Гефсиманском саду{85}, ни смерть на Голгофе не исторгли бы ни
единой слезы из ее глаз.
______________
* Для бедных (фр.).
Повторяю, мадам была незаурядной и одаренной женщиной. Пансион
представлял собой слишком ограниченную сферу для проявления всех ее
способностей, ей бы править целым государством или руководить строптивой
законодательной ассамблеей. Никому не удалось бы ее запугать, разволновать,
вывести из терпения или перехитрить. Она могла бы совместить должности
премьер-министра и полицейского, ибо была мудрой, непоколебимой, вероломной,
скрытной, хитрой, сдержанной, бдительной, загадочной, проницательной,
бездушной и, при всем этом, идеально соблюдала приличия - чего же еще
желать?
Вдумчивый читатель, надеюсь, поймет, что все эти сведения,
представленные здесь для его удобства в сжатом виде, я собрала не за один
месяц и не за полгода. Отнюдь! Вначале я рассмотрела лишь пышный фасад
преуспевающего учебного заведения. Я увидела большой дом, полный здоровых,
веселых, хорошо одетых и нередко красивых девочек; их обучение велось по
удивительно легкому методу, не требовавшему от них ни тяжких усилий, ни
бесполезной траты умственной энергии: возможно, они продвигались в науках не
очень быстро; но не слишком усердствуя в учебе, они все-таки постоянно были
чем-то заняты и никогда не ощущали гнета. Увидела я также целый отряд
учителей и наставников, крайне обремененных работой, ведь им, чтобы девочки
не утомлялись, приходилось заниматься напряженным умственным трудом, однако
обязанности распределялись между ними так, что в особенно сложных
обстоятельствах они могли быстро сменять друг друга и каждый получал
возможность отдохнуть. Короче говоря, я столкнулась со школой иностранного
образца, стиль жизни, характер деятельности и особенности которой резко и
весьма выгодно отличали ее от английских учебных заведений такого рода.
Летом ученицы проводили почти все время в большом саду, позади дома,
гуляя среди розовых кустов и фруктовых деревьев. После полудня в сад
выходила и мадам Бек, она укрывалась в просторной, увитой диким виноградом
berceau*, рассаживала все классы поочередно вокруг себя и велела девочкам
шить или читать. В то же время к другим классам ненадолго подходили учителя
и проводили с ними даже не уроки, а короткие занимательные лекции, причем, в
зависимости от расположения духа, одни ученицы делали записи, другие - нет,
рассчитывая, видимо, потом списать заметки у подружки. У католиков, помимо
обычных jours de sortie**, в течение всего года много праздников, поэтому
нередко солнечным летним утром или теплым вечером пансионерок вывозили за
город на долгую прогулку, где их угощали gaufres et vin blanc***, или парным
молоком и pain bis****, или pistolets au beurre (булочками) и кофе. Все это
выглядело очень мило: мадам - сама доброта, учителя - не такие уж плохие,
могли бы быть и хуже, а ученицы - хоть несколько шумливые и озорные, но зато
здоровые и веселые.
______________
* Беседке (фр.).
** Дней отдыха (фр.).
*** Вафлями и легким вином (фр.).
**** Пеклеванным хлебом (фр.).
Таким все казалось издали, сквозь дымку расстояния, но вскоре наступило
время, когда дымка рассеялась, так как мне пришлось покинуть мою сторожевую
башню - детскую, откуда я вела наблюдения, и вступить в близкое общение с
тесным мирком на улице Фоссет.
Однажды, когда я как обычно сидела у себя наверху, слушала, как дети
отвечают английский урок, и одновременно лицевала шелковое платье мадам, она
вошла ко мне в комнату с тем величественно-задумчивым видом, не придававшим
ее лицу мягкости, который иногда любила принимать. Упав на стул напротив
меня, она несколько минут хранила молчание. Дезире, ее старшая дочь, читала
вслух отрывок из учебника госпожи Барбо, а я велела ей время от времени
кое-что переводить с английского на французский, дабы удостовериться, что
она правильно понимает смысл прочитанного; мадам внимательно слушала урок.
Внезапно, без вступления или предисловия, она произнесла как бы
обвиняя:
- Мисс, ведь в Англии вы были гувернанткой?
- Нет, мадам, - ответила я, улыбаясь, - вы ошибаетесь.
- Значит, занятия с моими детьми ваш первый опыт?
Я заверила ее в этом. Она вновь умолкла, но, подняв голову, чтобы
вынуть була
...Закладка в соц.сетях
