Жанр: Драма
Карлистские войны 3. Дон карлос. том 1.
...ы!
- Под Сантандером капитан Ириццо попал в руки карлистов.
- Один он и больше никто?
- Их было четверо, принципе! Их заставили принести присягу дону Карлосу!
- Это сообщает начальник Сантандера?
- Да, принципе.
В эту минуту шепотом разговаривающие между собой собеседники приблизились к
стенам монастыря Святой Марии.
- Много ли средств получено из провинций? - спросил Кортецилла.
- Начальник Толедо внес в банк три миллиона, - ответил капитан.
- Он слишком поторопился, деньги эти нужно было разделить.
- Насколько мне известно, начальники сделали это не без основания, у них были на это
какие-то тайные причины, они сами намерены вам их сообщить.
- У вас есть что-нибудь еще, капитан?
- Мне остается только засвидетельствовать вам свое глубочайшее почтение.
- Итак, передайте от меня поклон начальнику Толедо, а также то, что я вам сказал
относительно нашей встречи, - сказал граф Кортецилла, завершая разговор с капитаном
благородным движением руки и легким поклоном, в ответ капитан низко раскланялся.
Вслед за этим собеседники расстались, капитан исчез в вечернем мраке, а граф, позвонив
у монастырских ворот, которые вскоре отворились перед ним, вошел во двор и направился в
аббатство.
Отца Доминго не было, и дежурный послушник сходил за отцом Бонифацио.
- Все готово, мы ждем вас, граф Кортецилла, - сказал патер с сухим неподвижным
лицом. - Я сам руковожу пыткой.
- Итак, вы решились?
- Этого не избежать, такие, как она, покоряются только физической боли, - отвечал
Бонифацио. - Мы предпринимали все, пробовали разные средства, чтобы смягчить душу этой
женщины и переломить ее упрямство, но она твердит свое, и мы так и не смогли добиться от
нее признания, хотя принц в ее присутствии отрекся не только от связи, но даже от знакомства с
нею, а Изидор Тристани открыто сознался, что он былее любовником.
- Зачем вы пригласили меня?
- Мы считаем, что вы должны быть свидетелем пытки и признаний этой женщины,
которые не могут не иметь значения для вас!
- Да, прежде я мог ими интересоваться, но не теперь.
- Что значат ваши слова?
- Разве вам неизвестно, святой отец?
- Что неизвестно? Что случилось, граф Кортецилла? Говорите, ради Бога!
- Дочь моя, графиня Инес, тайно ушла от меня. О, если бы вы знали, как я страшно
страдаю! До сих пор я секретно принимал все меры, чтобы отыскать ее, и старался скрыть от
света мое несчастье, это опозорит мое имя, если станет известным.
- Графиня ушла? - спросил Бонифацио с расширившимися от гнева и изумления
глазами.
- Да, она ушла!
- Если бы это услышал дон Карлос!
- Не думаю, что он может это знать, он уехал.
- Когда случилось это невероятное происшествие?
- Ночью, три дня назад.
- И вы не нашли никаких следов?
- Ни малейших, ни-че-го.
- Безрассудная! Нужно принять все меры, чтобы найти ее и возвратить вам!
- Разумеется, я ничего не упущу из виду.
- Несчастье это нужно скрыть от всех.
- Я бы очень хотел этого, но не думаю, однако, чтобы это было возможно, - прислуга,
отец Антонио, который ушел от меня...
- Как, отец Антонио не у вас, граф Кортецилла? - спросил Бонифацио. - Я как раз
хотел спросить, знает ли он чего-нибудь.
- У нас вышел очень неприятный разговор, и он оставил мой дворец! Я опасаюсь, что он
причастен к бегству моей дочери.
- Если это так, он сильно за это поплатится!
- Я боюсь большего!
- Говорите же все, граф Кортецилла!
- Внутренний голос подсказывает мне, что отец Антонио злоупотребил доверием,
которым он пользовался в моем доме.
- Как, вы думаете, что отец Антонио вступил в предосудительные отношения с вашей
дочерью?
- Теперь я почти убедился в этом, - она пропала, и он ушел от меня, а в монастырь не
вернулся.
- Есть ли у вас какие-нибудь доказательства ваших предположений?
- Недавно я застал графиню Инес с патером в парке, и беседа их показалась мне
подозрительной. Когда вскоре после этого я объявил ей мою непреклонную волю насчет ее
брака с принцем, она убежала.
- И вслед за ней исчез патер, - невнятно проговорил Бонифацио. - Да, это
подозрительно, я тоже начинаю опасаться, что ваши предположения верны. Но будьте
спокойны, граф Кортецилла, его-то мы найдем.
- Теперь вы понимаете, надеюсь, мою озабоченность. Несмотря на мои старания, все,
конечно, станет известно, и тогда слух о происшествии дойдет до принца.
- Этого не должно быть! Брак этот должен состояться, - сказал Бонифацио. - Во что
бы то ни стало мы отыщем графиню! Антонио не осмелится нарушить своего обета.
В этот самый момент в комнату вошел послушник и прервал разговор.
- Отец Антонио! - доложил он.
Бонифацио и граф Кортецилла быстро переглянулись.
- Проводи его сюда, - сказал инквизитор, обращаясь к послушнику.
Вслед за этим на пороге показалась строгая фигура отца Антонио. Он был бледнее
обыкновенного, но другой перемены в его наружности было незаметно. Увидя графа, он
остановился и хотел было выйти.
- Оставайся! - закричал Бонифацио громовым голосом.
- Извини, почтенный брат, - спокойно отвечал Антонио, - но я полагаю, что лучше
отложить наш разговор, так как я вижу здесь светского гостя.
- Граф Кортецилла, которого ты здесь видишь, - отвечал Бонифацио строгим,
повелительным тоном, - может слышать все, что ты будешь говорить.
- В его присутствии я не буду говорить, достопочтенный брат мой, тем более что он,
вероятно, уже рассказал тебе все!
- Далеко не все! Оставайся! Я требую этого! - повелительно заметил Бонифацио.
Антонио подчинился приказанию, делая над собой явное усилие, тогда как Бонифацио
внимательно следил за выражением его лица, стараясь проникнуть в глубину его души.
- Где ты провел последние три дня? - спросил патер.
- В городе.
- Но не в монастыре, к которому ты принадлежишь и куда должен был явиться
немедленно после того, как оставил свое место у графа Кортециллы!
- Мне помешало немедленно явиться в монастырь выполнение одной весьма важной
обязанности.
- Что же за обязанность лежала на тебе?
- Я искал графиню Инес!
- Ты искал ее? И каков результат твоих трудов?
- К несчастью, я не нашел графини.
- Что же, наконец, привело тебя сюда?
- Я пришел просить позволения отправиться за город для продолжения моих поисков.
Неподвижное лицо инквизитора принимало все более и более грозный вид.
- Ступай в свою келью, она слишком долго стояла пустой, там ты получишь ответ на
свою просьбу, - сказал Бонифацио, видимо, делая усилие над собой, чтобы удержаться от
гнева, бушевавшего в его душе.
- Считаю долгом, достопочтенный брат, обратить ваше внимание на то, что следы
бежавшей с каждым днем будет все труднее обнаружить, и потому было бы весьма желательно,
чтобы я мог отправиться на поиски немедленно.
- Ты никуда не пойдешь, знай это, - повысил голос Бонифацио в ответ на слова
Антонио, сказанные тихим, спокойным тоном. - Это был бы открытый соблазн.
- Твоя строгость неуместна, она вредит делу! А потому еще раз прошу тебя дать мне
позволение отправиться на поиски!
- Я остаюсь при том, что сказал, и моего позволения ты не получишь!
- В таком случае, как это ни тяжело для меня, но я отказываюсь подчиниться твоей воле!
Где почтенный отец Доминго? Я обращусь к нему.
- Ты должен повиноваться моему приказанию! Тебе известны последствия
ослушания, - воскликнул Бонифацио.
- Ты не можешь предать меня проклятию, мой почтенный брат, ибо я решился на
ослушание из-за важного, не терпящего отлагательства дела!
Инквизитор пришел в ярость, гнев душил его.
- Говорю тебе, иди в свою келью! - вскричал он прерывающимся от злости голосом. -
Я приказываю, - продолжал он, указывая на дверь. - Ступай немедленно! Мое приказание -
для тебя закон!
- То, что велит мне мое сердце и долг, я ставлю выше твоих приказаний! Будь что будет,
я исполню свой долг, - сказал Антонио и вышел из комнаты.
- Иди же, безумец, к своей погибели! Уйди ты хоть на край света, наши руки и там
достанут тебя, - тихо, почти беззвучно проговорил инквизитор и затем обратился к графу
Кортецилле: - Следуйте за мной, я должен распорядиться пыткой Амаранты, и вы должны
присутствовать, чтобы услышать признания грешницы.
После этого оба вышли из комнаты, за дверьми которой их ожидал монах с зажженной
церковной свечой в руках; он пошел впереди, освещая темные переходы и лестницы, по
которым они проходили.
Спускаясь и поднимаясь по каменным ступеням, пройдя несколько коридоров, они вошли
наконец в ту часть здания, где находились казематы и камеры пыток.
Монах, приблизившись к большой двери, отворил ее, и граф с инквизитором вошли в
пустое обширное помещение со сводами, с почерневшими от сырости стенами и с полом,
вымощенным плитами. Прикрепленные к сводам факелы освещали красноватым ярким светом
страшную комнату, посреди которой стоял деревянный станок около шести футов в длину и
около трех в вышину. В станке были сделаны отверстия для шеи, рук и ног несчастных,
приговоренных к пытке. Крепкие кожаные ремни и железные кольца висели на гладко
отшлифованном блоке, внизу находилась толстая доска с двумя дырами для гвоздей, которыми
прокалывали ноги страдальцев.
В стороне стояли жаровня, ведро с водой, лестницы и другие орудия пыток, от которых не
избавлены и сами монахи.
Получение признаний с помощью пыток сохранилось в Испании, ибо инквизиция,
официально считавшаяся уничтоженной, продолжала действовать тайно и особенно часто
прибегала к так называемым легким пыткам, которые она использовала всегда, когда нужно
было выбить из кого-нибудь признание. Высшие светские власти не волновало, что эти
варварские меры продолжают применяться к монахам и монахиням, ибо ответственность за них
лежала на их монастырском начальстве.
Таким образом, в монастыре Святой Марии камеры пыток не были еще уничтожены, и
хотя святым отцам редко приходилось пускать в дело орудия пыток, они сохраняли их на
всякий случай.
Впрочем, для легкой пытки требовалось совсем немного орудий.
Впервые инквизиция была отменена еще в 18С8 году, после того как, по данным Лорента,
с 1481 года она в одной Испании предала смерти через пытки более 290000 человек и через
сожжение - не менее 31912. Эта отмена не помешала инквизиторам продолжать свое тайное
дело, пока, наконец, в 1834 году инквизиция не была вторично отменена по всей Испании, а
имения, принадлежавшие ей, не были отданы в уплату публичных долгов. Но и после этого
могущественное учреждение продолжало втайне свою неутомимую деятельность,
простиравшуюся до самых отдаленных концов страны.
Инквизиторы вели свои процессы следующим образом.
Обвиняемого или обвиняемую в чем-либо обычно приглашали явиться в секретное
судилище. Если они являлись, их арестовывали, если же, предвидя свою участь, они
игнорировали приглашение, то за ними посылали сыщиков, те находили их и, взяв под арест,
доставляли в инквизицию. После ареста заключенных сразу же бросали в известные уже нам
казематы, куда почти не проникал дневной свет.
Если арестованный признавался в том, в чем его обвиняли, его могли отпустить, лишив
перед этим имущества и подвергнув какому-нибудь покаянию, но в большинстве случаев
казнили, а иногда заключали в душный каземат, где он и оставался, пока смерть не освобождала
его.
Если же кто-то обвинялся в ереси, его, пусть он и успевал оправдаться, в течение
длительного времени подвергали разным наказаниям, покаянию и облачали в позорящие
одежды. Но любого из этих оправдавшихся ожидала неминуемая гибель, если к инквизиторам
поступало вторичное обвинение, - тогда их предавали смертной казни, чаше всего сжигая на
костре. Легко представить себе, сколько невинных жертв погибло из-за ложных доносов, если
вспомнить, что инквизиция никогда не заботилась о проверке их истинности, а добивалась
лишь признания обвиняемых, мнимые преступления которых доносчики сочиняли по большей
части из личной вражды и ненависти. Для получения признаний иногда достаточно было
заточения в каземат, если это не помогало, в ход шли пытки - пытали веревками, водой и
огнем. Но если и после всего этого жертва не сознавалась, ее все равно ждала смерть или
заключение в смертную камеру, откуда никто не выходил живым. Если же под пытками
обвиняемый признавался, то и тогда, чаще всего, его продолжали истязать, чтобы он оговорил
еще кого-нибудь из неугодных инквизиции людей.
Прежде главный инквизиционный трибунал находился в Валенсии и только после 1808
года был переведен в Мадрид, в Санта-Мадре, а оттуда - в аббатство Святой Марии.
В то время власть инквизиции официально была ограничена гораздо сильней, чем при
королевах Христине и Изабелле, мужья которых покровительствовали этому варварскому
учреждению и, оставив в его подчинении все храмы, ордена, приходы, монастыри, все
духовенство, помогли инквизиции, несмотря на ее официальный запрет, сохранить
всемогущество. Неудивительно поэтому, что из аббатства Святой Марии она продолжала
править в Испании, не признавая над собой никакой власти на земле, кроме генерала
иезуитского ордена в Риме.
Когда граф Кортецилла вошел с отцом Бонифацио в камеру пыток, монахи, или так
называемая служащая братия, вытянулись перед инквизитором и низко поклонились ему.
Бонифацио отдал им вполголоса какое-то приказание, и вслед за этим в страшную камеру
была приведена Амаранта.
Она обвела диким, блуждающим взором всех присутствующих.
Граф Кортецилла стоял в стороне, прислонившись к одному из каменных столбов,
поддерживающих свод.
Амаранта, увидев отца Бонифацио, быстро подошла к нему и бросилась перед ним на
колени.
- О, сжальтесь! - воскликнула она. - Делайте со мной, что хотите, но верните мне
моего ребенка!
- Ребенок твой находится в хороших руках, Амаранта Галло! Приди в себя и сознайся в
истине! Там, на этой скамье пыток, ты должна сделать свое признание!
- Что же я могу еще сказать? Вы слышали уже от меня все, что я знаю, - ответила
Амаранта. - Я говорила правду, могу и теперь это повторить, хотя бы целый свет доказывал
противное! Отпустите меня, наконец, избавьте от этих мучений и страданий, верните мне мое
дитя, моего мальчика! О, сжальтесь над горем матери! Сжальтесь, верните мне его!
Сострадание было неведомо очерствевшим сердцам инквизиторов. Бонифацио стоял как
каменная статуя перед прелестной женщиной, валявшейся у него в ногах, ее мольбы нимало не
трогали его, никакого участия не было ни в его лице, ни в его безучастном жестком голосе.
- Итак, ты не хочешь отречься от своих показаний? - сказал этот железный человек и
подал знак одному из своих братьев-прислужников. - Долг повелевает мне заставить тебя
признаться в истине, признаться, что ты из корыстных целей оклеветала принца Карлоса, будто
это он соблазнил тебя и находился с тобой в преступной связи, а не Изидор Тристани, твой
любовник и соблазнитель! Положите ее на скамью, она должна, наконец, сознаться.
Прикрепите ее хорошенько!
Страшный крик отчаяния и испуга вырвался из груди несчастной, но и он не тронул
сердца палачей.
Амаранта в одну минуту была положена на доску и прикреплена к ней ремнями, так что
не могла шевельнуться.
Граф Кортецилла присутствовал при этом, продолжая спокойно стоять у своего столба.
Его, по-видимому, страдания несчастной и вся эта сцена трогали так же мало, как и прочих
присутствующих, он оставался немым свидетелем всего происходившего.
- Еще раз тебя спрашиваю, хочешь ты сознаться, что все, сказанное тобой до сих пор,
была ложь, выдуманная с целью обеспечить себя и ребенка? - сказал Бонифацио. - Хочешь
ты сознаться, что не принц Карлос, а Изидор Тристани был твоим любовником?
- Нет, не хочу и не могу утверждать ложь, я повторяю, что не Изидор Тристани, а дон
Карлос клялся мне в любви и верности, ничего другого не могу сказать. Помоги мне, Господи,
аминь!
- Пытайте ее! - раздался голос инквизитора. Несколько рук накинули в одну минуту на
рот и нос несчастной мокрые тряпки, пропитанные водой так, что воздух едва проникал сквозь
них. Затем один из служащих братьев схватил кувшин с водой и начал, капля за каплей, через
тряпку вливать ей в рот эту воду, которую она вынуждена была глотать беспрерывно, движение
это все ускорялось, капли падали ей в рот чаще и чаще, лишая ее воздуха. Она задыхалась,
глаза выкатились из орбит.
Инквизитор знаком остановил пытку, палачи стащили тряпки с лица Амаранты, которая
до того ослабла, что не могла перевести дыхания, чтобы вздохнуть наконец полной грудью.
- Признаешь ты теперь или нет, что твои показания ложны? Признаешь ты, что Изидор
Тристани отец твоего ребенка? - спросил Бонифацио.
- Можете убить меня, но и перед смертью я скажу, что отец моего ребенка дон
Карлос, - проговорила мученица слабым умирающим голосом. - Сжальтесь, дайте мне
умереть!
Инквизитор опять подал знак.
Еще раз положили тряпки на рот Амаранты, снова начала она захлебываться каплями
воды, и, наконец, руки и ноги ей стали сводить судороги, глаза безжизненно остановились, она
лежала как мертвая, потеряв сознание.
Пытка водой, изобретенная отцом Бонифацио, была окончена.
Тогда помощники инквизитора отвязали безжизненное тело от скамьи и подняли его.
По-видимому, в нем не осталось ни малейших следов жизни.
- Отнесите эту закоренелую грешницу назад в ее келью, - приказал Бонифацио. - Она
не призналась, но вина ее доказана показаниями Изидора Тристани. Позаботьтесь привести ее в
чувство.
Пока палачи выносили Амаранту из камеры пыток, святой отец обратился к графу
Кортецилле со следующими словами:
- Как только она поправится, она будет обвенчана с Изидором Тристани, и тогда все
препятствия устранятся, надеюсь, что это вас удовлетворит?
Граф утвердительно кивнул головой.
- Исполните единственную мою просьбу, единственное мое требование, - сказал он
тихо, причем лицо его оставалось так же холодно и бесстрастно, как во все время истязания
несчастной Амаранты. - Отыщите мое пропавшее дитя.
- Будьте покойны, граф Кортецилла, - ответил Бонифацио, выходя вместе с ним из
камеры пыток, на пороге которой их ожидал прежний их проводник, монах, освещавший им
путь своей свечой. - Мы найдем ее! У нас есть свои средства для этого, свои пути, и я обещаю
вам почти наверняка, что на днях же наши сыщики найдут ее!
- Желаю, чтобы ваши труды увенчались успехом, тогда я немедленно уеду с Инес за
границу, чтобы встретиться с принцем в условленном прежде месте, - сказал граф
Кортецилла, направляясь к выходу из аббатства. - Примите благодарность за вашу готовность
оказать мне содействие, и дай Бог, чтобы оно привело нас к цели!
С этими словами он поклонился инквизитору и ушел.
XXV. Нищий цыган
Вечером на другой день после рассказанных нами событий в аббатстве на углу улицы
Толедо и площади Кабада стоял старик в одежде испанского цыгана. На нем были короткие,
доходящие до колен панталоны, из когда-то черного, а теперь порыжевшего от времени
бархата, белая рубашка и сандалии. Он был подпоясан пестрым поясом, а на шее в качестве
украшения висела цепь, состоявшая из металлических шариков, сверху довольно больших, а
книзу все меньших и меньших.
С плеч его сзади спускался потертый короткий плащ в заплатах, а седые волосы были
прикрыты остроконечной черной бархатной шляпой, впрочем так полинявшей от дождя и
солнца, что первоначальный цвет ее с трудом угадывался.
Лицо и руки старого цыгана были смуглые, загорелые. Возле него сидела огромная,
косматая собака.
Прислонившись к стене дома и поставив посох возле себя, он снял висевшую у него на
поясе старую, грязную скрипку и начал играть. Инструмент, расстроенный от долгого
употребления и непогоды, издавал нестройные звуки, но цыган не смущался и продолжал
наигрывать то жалостные, то зажигательные мелодии, сняв предварительно шляпу с головы и
положив ее на мостовую между собой и собакой для сбора подаяния. Многие, проходя мимо
музыканта с развевающимися от ветра седыми волосами, бросали мелкие монеты в эту
импровизированную кружку, за что старик благодарил их наклоном головы.
Собака сидела над сокровищницей своего хозяина и, угрюмо понурив голову, стерегла ее,
как верный сторож.
Серьезное лицо цыгана, покрытое глубокими морщинами, заставляло думать, что он
очень стар. Брови его и борода были совсем белые, шея и пальцы худые, нос тонкий и острый, а
глаза, которые он постоянно прикрывал, казались очень утомленными.
Очевидно, в молодости он был красавец, и музыкант, должно быть, был очень неплохой;
несмотря на дребезжащие звуки его инструмента, музыкальная даровитость, столь
свойственная вообще сыновьям этого странствующего, бездомного племени, слышалась в
каждой ноте старого цыгана-нищего.
Он играл довольно долго у стены углового дома на улице Толедо и успел уже собрать
порядочно мелких монет, когда поблизости от него остановились два человека, привлекшие,
по-видимому, его внимание.
Наружность этих людей не внушала доверия. На одном из них был короткий камзол и
панталоны до колен, какие обыкновенно носят погонщики вьючных ослов, на другом -
короткий плащ, накинутый на плечи. У обоих на головах были старые испанские шляпы, а на
ногах низкие башмаки. Ни лицом, ни костюмом эти люди не внушали доверия.
- Эй! Фрацко, как ты здесь оказался, - проговорил один из них, - небось поступил в
войско карлистов?
- Это никуда не уйдет, там пока много не добудешь; не больно-то выгодно, Рамон! Ну, а
ты что слоняешься в Мадриде? Все еще у контрабандистов на службе или ушел от них?
- Тише, - заметил Рамон, - вон здесь сколько народа, поосторожнее говори!
- Большое дело, можно подумать, этому народу до нас с тобой! - возразил Фрацко.
- Взгляни-ка сюда, - прошептал Рамон, распахивая свой камзол и показывая
находившийся под ним знак в виде креста, в середине которого находилось сияющее солнце.
- Ого! - проговорил Фрацко со смехом. - И у меня то же самое, вот так славно! Сами
того не зная, мы попали в один цех с тобой! - Он распахнул свой плащ, и на шее у него
блеснул тот же отличительный знак.
- Удачно свела нас судьба, - сказал Рамон. - У меня важное поручение от великого
инквизитора, и его легче исполнить вдвоем, чем одному, в этом я убедился сегодня,
прошатавшись целый день в поисках и совершенно напрасно! Поручение важное и секретное.
- Хочешь, чтобы я пошел с тобой?
- Дело стоит того, Фрацко!
- А сколько можно заработать?
- Тысячу реалов, итого придется по пятьсот на брата!
- Не больно-то много, ну да и этим пренебрегать нечего!
- Ты все такая же ненасытная душа, как и прежде, - заметил со смехом Рамон. -
Слушай же!
- Только не здесь, - проговорил тихо Фрацко, - зайдем куда-нибудь, да там за
бутылкой и поговорим обстоятельно!
Он взял Района за руку и потащил за собой на улицу Толедо.
- Я всегда готов угоститься, - смеясь, заметил последний, - да посмотри только, есть
ли у тебя в кармане деньги!
- Ну, иди что ли, - отвечал Фрацко, и товарищи весело и шумно направились по улице
Толедо.
Старый цыган внимательно наблюдал за ними и видел мельком их блестящие кресты.
Когда они направились на улицу Толедо, он засунул скрипку за пояс, вынул из шляпы
собранные деньги и, надев ее на голову, направился вслед за ними. Собака встала и последовала
за хозяином.
Вскоре товарищи, состоявшие на службе в тайной полиции инквизиции, повернули с
улицы Толедо в маленький переулок и вошли в харчевню, посещавшуюся в основном
цыганами, погонщиками ослов и монахами, собирающими милостыню; комната, в которой
собирались гости, находилась внизу и была уже полна народа, когда туда вошли Рамон и
Фрацко.
Заведение это считалось в округе роскошной харчевней и вместе с тем пользовалось
дурной репутацией, позади были расположены большие сараи и хлевы, служившие ночлегом
для цыган и других бродяг.
Прислуживали гостям сам хозяин и две его дочери, очень смуглые высокие девушки.
Сестры были сильны, смелы и энергичны - качества, весьма необходимые в подобном месте.
При виде их мужественной наружности у посетителей не возникало желания нахально шутить
или любезничать с ними, внешность их ясно говорила, что они постоят за себя и сумеют дать
хороший отпор. В описываемое нами время они были уже не первой молодости, но прежде
должны были быть очень хороши собой, следы красоты еще оставались в их облике, хотя сама
красота уже улетучилась.
Рамон и Фрацко уселись за длинным столом, выкрашенным красной краской, и спросили
вина. Едва успели они занять места, как на пороге показался старый цыган и, смешавшись с
другими гостями, устроился позади Фрацко и остался незамечен агентами инквизиции. Он
также, казалось, не обращал на них внимания и занят был, по-видимому, только блюдом,
поданным ему, которое с жадностью поедал.
Одна из увядших красавиц, дочерей хозяина харчевни, подала друзьям бутылку вина и,
получив за нее плату, удалилась.
- Как подурнела эта Жуанита, не стоит теперь ни гроша! - заметил Фрацко, указывая
приятелю на удалившуюся девушку и наполняя вином стаканы. - Стала костистая да
мускулистая, точно мужик, да и Катана, ее сестра, не лучше выглядит, тоже похожа на
переодетого мужика!
- Гм! Не беда, какие ни есть, а любовников найдут себе, - отвечал Рамон и с
удовольствием принялся тянуть из своего стакана. - Нет ничего лучше и приятнее на свете,
чем глоток хорошего вина!
- Вполне согласен с тобой - как выпьешь хорошенько, так готов весело за всякое дело
приняться!
- Здесь, кажется, нам никто не помешает, можем поговорить спокойно!
- Да, можешь говорить, что нужно делать!
- Дело щекотливое в высшей степени, и то, что я предлагаю тебе принять в нем участие,
доказывает мое дружеское отношение, - сказал Рамон. - Тысяча реалов, это обещано, но я
готов голову дать на отсечение, что сверх той тысячи мы получим еще одну!
- Тем приятнее будет выслушать твое сообщение!
- Но смотри, Фрацко, язык держать за зубами, это самое главное в деле, а само по себе
оно сущие пустяки, работы немного!
- Это я люблю, когда мало работы и высокая плата!
- Кто этого не любит, - смеясь, заметил Рамон. - Так вот в чем дело: на днях, не знаю
точно когда, пропала дочь богатого графа Кортециллы, молодая графиня Ин
...Закладка в соц.сетях
