Жанр: Драма
Тринадцатая рота
...:
- Три дня тому... Ай, горе какое! Ай, горе! Утонув, утопився наш
обожаемый, наш наидобрейший пан Песик.
- Пан Песик?! Что вы говорите? Да куда ж его угораздило? Куда он нырнул?
У вас вроде и озера глубокого нет.
- Правда ваша. Правда, хлопче. Ставка нема. Зато навозная яма есть. Дюже
глубокая бучилина. В ней вин, - старик перекрестился, - царство ему на тому
свете, и утопився.
Гуляйбабка обернулся к кучеру:
- Вы слышите, Прохор Силыч, какое у них несчастье? Пан Куцый, то есть пан
Песик, утонул в навозной яме.
- Слышу, сударь. Что и говорить. Несчастье так огромно, что неизвестно
теперь, как людям и жить.
- Ой и не говорите! - тряс головой старик. - С головушки не идет утрата.
Что делать нам без Песика, как жить?! Все село стонет. На гроб собирали, все
как один по рублю принесли, а кое-кто и по два не пожалел. Это ж такой был
человек, такой был Песик!
- Простите, папаша, один вам вопрос, - прервал причитание старика
Гуляйбабка. - А при каких обстоятельствах пан Пуцик, простите, Песик нырнул?
Подробности знаете?
- Знаю. Как же не знать. - Старик поправил крышку гроба. - Я и сват
Задримайло как раз были при этом за понятых. Я цигарку курил, а сват
Задримайло держал ту шлангу, через которую пан Песик, сейфу выискивая,
воздух глотал. Поначалу ее, то есть шлангу, сам пан полицай направлял. А
тут, как на грех, его, пана полицая, по нужде в кусты потянуло. Ну он шлангу
нам, а сам брюки в руки и гайда. А пан Песик с маской на лице где-то там, на
дне ямы, денежки колхозные ищет. Старательно ищет! Только булькута из
вонючей жижи идет. А пан полицай все в кустах. Ну, как на грех, прижало его.
То ли он чего жирного наелся, то ли гнилого. А сват Задримайло та я стоим,
шлангу держим, про то да се балакаем. А дале сват и говорит: "А не пора ли
нам, сватове, тянуть его?" Я тоже говорю, что вроде бы пора, а вроде бы и
нет. "Это же такое дело, как и хлеб печь. Передержишь - плохо, недодержишь -
худо". Сват тоже так рассуждает, однако мы потянули. Не дай бог сбрехать,
дружненько так потянули. Да-а... Вытягиваем, а пана Песика нет. Только маска
с него. Сват и говорит: "Снял, поди, пан Песик, чтоб легче было. Сейчас
вынырнет". Но ждем-пождем, а он не выныряет. Опять закурили по цигарке. Нет
старосты - и баста. Что за хвороба? То булькута со дна шла, а то смотрим -и
пузырей нет. А пан полицай все в кустах пребывает. Что делать? Мы быстро
суем длинной палкой маску на дно. Сват еще крикнул в шлангу: "Держи, пан!
Только не молчи, ради бога. Как найдешь гроши, скажи. Мы здесь. Ждем тебя.
Вытянем зараз". - Старик вытер нос рукавом, безутешно потряс головой. - Ой,
горенько! Горе мое! В другой раз втроем тянули его. Дюже дружно тянули. Пан
полицай ще сказал, что "не иначе пан Песик сейфу с капиталом подцепил". Но
нет. Вместо сейфы какую-то корявую железяку вытянули.
- А с Песиком что же? - спросил Прохор. Старик перекрестился:
- Царствие утопленному. Багром вытянули его. В жиже захлебнулся.
Верхом на конях подскакали Волович, Цаплин, Трущобин, отец
Ахтыро-Волынский.
- Что случилось? Почему стоим?
- Шляпы долой, господа! - встал на передке Гуляйбабка. - Смертью героя
третьего рейха... в подлой навозной яме погиб непревзойденный мастер по
выгребанию ям, кавалер медали БЕ - пан Цуцик, извиняюсь, Песик.
Всадники встали на стременах. Старик снял шляпу, перекрестился:
- Упокой его душу грешную.
Цаплин надел цилиндр, тронул разрисованную крышку гроба:
- Роскошный гробик. Где такой достали, старина?
- Там, за Припятью, - махнул хворостиной в сторону синеющего на горизонте
леса старик. - У нас степь. Досок не достать. В колхозе, правда, было много
досок, но их все на гробы в соседнее село забрали. Там, говорят, паны
полицаи большую победу над партизанами одержали, и на гробы панов полицаев
досок не хватило.
- Вам повезло. Люкс достали, - продолжал помощник президента по свадебным
и гробовым вопросам. - Такой гроб - это мечта многих старост и полицаев.
- А-а, где там повезло, хлопче добрый? Горе-то, горюшенько какое! -
ухватясь за седую голову, заголосил старик. - Утонул, пропал в клятой жижке
наш замечательный, наш обожаемый Песик...
Гуляйбабка слез с передка, подошел к фуре, тронул за плечо старика:
- Уймите свое безутешное горе, диду. Поберегите горькие слезы. Еще не все
такие выдающиеся ямокопатели утонули в навозной жиже. Еще много их на земле.
Будет о ком слезы лить.
Старик поднял голову, глянул повеселевшими глазами:
- Ой, спасибочко, сынку! Утешил старика. Правду сказал. Не все еще, не
все сгинули. Будет о ком слезу обронить. Низко кланяюсь вам и на этом добром
слове дозвольте мне поспешать. Время душное. Не зимой хоронить, пан староста
может - тьфу! - завонять.
- Счастливый путь, - протянул руку Гуляйбабка. - Приятных похорон!
Старик крикнул на волов, хлестнул их хворостиной, и скрипучая фура вновь
запела свою дорожную, а вместе с ней затянул опять и старик:
Ой ты, куме, ты, Масею,
Чи ты бачив чудасею...
Гуляйбабка окинул взглядом свой спешенный на привал обоз и крикнул:
- По коням!
21. ОТЕЦ АХТЫРО-ВОЛЫНСКИЙ ОТКРЫВАЕТ СМЕХОЧАС, ЕГО РАССКАЗ О
БЕСПОДОБНОЙ
АНГЕЛИЦЕ
Трудно просыпаться на птичьей заре... Сон-чародей этак и манит тебя
вздремнуть еще минутку, понежиться, побыть в плену какой-нибудь сказочной
феи. Но тот, кто отбросит к дьяволу эти сладкие соблазны и воспрянет вместе
с птицами, ни за что не пожалеет потом. Он попадет в еще более прекрасный,
но уже не сказочный, а живой мир, распахнутый перед ним во всей волшебной
красе. Раннее утро околдует его, зачарует переливами лучей и красок,
радостными звуками и песнями, дивными рисунками и картинами, захватит в
плен, вдохнет ему свежие силы, даст птичьи крылья, и человек вдруг гордо
поднимет голову, вздохнет во всю грудь и, улыбнувшись, скажет:
"Как же прекрасно жить на земле, дышать воздухом росных трав и берез,
встречать рассвет, слушать милые песни птиц, любоваться созданием природы и
человека и самому петь и созидать!"
Утро в России! Есть ли еще где-нибудь на земле такие чистые росы, такой
дивно свежий, настоенный на тысячах цветов и трав, хмеле, хвоях, листьях
кленов, берез и тополей, смешанный с запахами зрелых хлебов воздух, такой
синевы, глубины и размаха небо, такие веселые птичьи ярмарки и такое дух
захватывающее раздолье, которое открывает каждое утро синий рассвет перед
человеком?
Иван Гуляйбабка проснулся оттого, что на него сыпанул крупным горохом
дождь. Рывком отбросив с головы дорожный плащ и все еще лежа на спине, он
увидел над собой растрепанные косы дремной березы, а выше них -
иссиня-чистое, в затухающих звездах небо. Оно как бы разделилось надвое.
Левее березы было почти таким, как и в полночь, когда просыпался проверять
часовых, правее же чуть развиднелось, дрогнуло легким, еле заметным
румянцем. "Что за диво! Небо чисто, а сыпануло дождем. Ах, вот кто виновен!
Комендант зари - белка. Прыгнула с березы на березу и сбила росу. Куда же
ты, милая, держишь путь в такую рань? Ах, вот куда! Ну, ну! Поспешай,
товарищ комендант".
Рыжий юркий зверек с загнутым вверх пушистым хвостом, держа направление к
чернолесью, пробежал по толстому суку березы, легко перемахнул на соседнюю
осинку и, рассыпая серебро росы, пошел скакать по макушкам сосен и елей.
Вздрогнули, устыдясь своей неубранности, березы. Тихий шепот побежал от них
по земле: "Просыпайтесь, просыпайтесь, просыпайтесь... - послышалось вокруг.
- Румяниться, румяниться, румяниться пора".
"Ха-ха-ха-ха", - раскатисто засмеялся в орешнике дрозд, подслушавший
шепот белоногих красавиц.
"К чему наряжаться, к чему наряжаться? Совсем, совсем, совсем ни к чему",
- заговорила в кустах ивняка варакуша - соперница соловья.
В разговор вступила зорянка, за ней скворец, малиновка, скандальная
сойка... и вскоре защелкала, засвистала, защебетала, заспорила вся
бессчетная птичья рать. Тщетно пытался перекричать их с луга коростель. Не
разогнал и метавшийся меж деревьями коршун. Спор разгорался с каждой минутой
все сильней и сильней. А березы меж тем подрумянились, причесались,
сбежались то парочками, то по трое, то в целые хороводы и начали поглядывать
на луг, где фыркали кони и сладко похрапывали невесть откуда занесенные в
такую глушь раскудрявые женихи.
Гуляйбабка, молодецки раскинув по мягкотравыо руки, ноги, сладко
потянулся, вдохнул хмель черемушно-березового настоя и, крякнув от
удовольствия, вскочил на ноги.
- Подъем! Побудка, хлопцы!
Задвигался, закашлял, зазевал спавший на лужке близ берез походный лагерь
"Благотворительного единения". Одни возрадовались хорошей зорьке, другие
заворчали:
- В такую рань! Еще бы часок!
- Вставай, вставай! Да живо. По тревоге. Поможем фюреру - тогда и
отоспимся. Все проснулись? Ста-но-вись!.. Равняйсь! Смирно! Нале-во! Правое
плечо вперед! За мной! На зарядку. Шагом-м...
И вот уже вся команда, растянувшись в гусиную цепь, замелькала между
берез. Впереди сам личный представитель президента. Позади, задрав рясу выше
колен, с крестом на шее, босиком едва поспешал отец Ахтыро-Волынский.
- Бог не супротив порядку и тоже любит физзарядку, - бросил он на ходу
стоявшему у кареты Прохору.
- Зря, батя! Бог сниспошлет крепкий дух, - кричал от кухни повар.
- Пока с небес дождешься, семь раз согнешься, - хохотал священник,
сверкая пятками, мокрыми от росы.
Закружились, завертелись в хороводе с удалыми молодцами березы, только
успевали то приседать, то вставать, то низко кланяться.
- Спинку! Спинку пригните, батюшка. А теперь руки кверху, выше над
головой, будто на небо лезете уже. А вы, Чистоквасенко, что чешете за ухом?
Кверху тянитесь, К веткам березы, а то женитесь - невесту без лестницы не
сможете поцеловать. Вот так. Хорошо!
...Зарядка, утренний холодок, ключевая вода взбодрили гуляйбабкинских
молодцов. Заулыбались, повеселели они, будто каждый по доброй чарке горилки
хватил. Ну а крепкий, заваренный брусничником чай с пшеничными сухарями и
вовсе развеял усталость, поднял общий настрой.
- Ожили? Хорошо! - кивнул чаевничающим солдатам Гуляйбабка. - А час тому
ведь ворчали, как старые деды. Признавайтесь: ворчали, что подняли в такую
рань?
- Был такой грех, - ответил за всех самый молодой в обозе солдат. -
Только начала сниться девчонка, обнял было... И бац тебе - подъем. Нет, что
ни говори, а наш брат по части сладких сновидений бедный, несчастный
человек. Обкрадывают нас.
- "Обокрали". "Несчастный человече". Эх, голова твоя два уха! - вздохнул
Гуляйбабка. - Да прежде чем слово сказать, надо язык привязать. Уж если на
совесть, то наш брат солдат - самый счастливейший человек. Сколько утренних
зорь он встретит за службу свою! Сколько раз увидит, как солнце над землей
встает! И вовсе он не тот бедный Макар, на которого все шишки валятся, а
богач! Самые чистые росы - его. Самый свежий воздух - его. Самые первые
песни пернатых - его. Самое дивное небо - тоже его. И коль обкрадывают кого,
так это только того, кто дрыхнет до обеда и тюфяком встает.
- Истина. Истина глаголет вашими устами, - подтвердил отец
Ахтыро-Волынский. - Кто рано встает, тому бог дает.
- Не бог дает, а человек сам берет, - внес поправку Гуляйбабка. - Как
говорится, пока лежебока храпел, работящий все сделать успел. Да я бы за
один только петушиный крик с чертом вместе с постели вставал.
- Нет теперь тех петухов, что на зорях пели. Всех фрицы поели, - вставил
реплику молодой солдат.
- Не ной, как комар над ухом, - обернулся на голос Гуляйбабка. - Будут
вам и петух и куры. А что касается сна про девчонку, то сказал бы тебе,
паренек, да жаль, что отец священник рядом.
- Коль бухнули в один колокол, то бейте и в остальные, - хлебая с
присвистом чай, отозвался священник. - Ничто земное мне не чуждо.
- Мой звон только для холостяков, - сказал Гуляйбабка. - Пусть тот, кто
вздумает выбирать невест, также воспользуется зарей.
- А почему? Почему зарей-то? - раздались голоса.
- А потому, что в это время они выходят без краски, без замазки, в
натуральном виде. Рассказал бы вам про случай один, да не смею хлеб у других
отбивать. Давайте договоримся так. На каждом привале один час изучаем
немецкий язык. Другой - отводим смеху. Выступать по алфавиту. Каждый
рассказывает какую-либо самую веселую историю из своей жизни. Повторяю. Из
своей, а не из бабушкиной. Тем самым, мы убьем сразу по два зайца. У
приунывших будем разгонять хандру и побольше узнаем друг о друге. Согласны?
- Согласны! Все "за". Даешь смехочас!
- Отлично! Принимается. Не будем раскачивать быку хвост, он у него и так
качается. Начнем сейчас же. У кого из вас фамилия с буквы А? - Гуляйбабка
бросил взгляд на отца Ахтыро-Волынского. Тот пожал плечами:
- Не смею перечить воле людской. Да простит Христос, - он перекрестился,
отмахнув заодно комаров, и начал: - А было сие сотворенье под крещение
Христово, в ту пору, когда мне ошнадцатый пошел. Дает мне как-то матушка моя
один гривен, бутыль и говорит: "Пойдешь, Афоня, в соседнее село во храм,
поставишь Николаю-чудотворцу свечку и наберешь святой водицы". - "Пойду,
говорю, мамань. Наберу, говорю, и непременно поставлю", а самого аж кинуло в
жар: "Как же я пойду из села куда-то на ночь, коли меня моя возжеланная -
дочь дьячка - ждет? Да отлучись я не только на ночь, а на малую малость, как
ее тут же за амбар уведут". А скажу вам, братья, было кого уводить. Мне ноне
архигрешно описывать все ее бесподобные прелести: полные ножки там,
округления прочих мест... Я позволю сказать лишь одно. Возжеланная Ольга моя
была отменно хороша. Я по ней, окаянной, с ума сходил.
- А она по вас? Как она?
- Если б замечал подобное, опаски б не имел, - ответил священник. - А так
душой весь исходил. Как оставить ангелицу одну, коли за ней соблазников, яко
за волчицей в рождественский мороз. Ну, сунул я бутыль под забор в лопухи и
на крылечко к ней - моей бесподобной. До третьих петухов богохульных
соблазнителей палкой отгонял, до той самой поры, пока опочивать не отошла. А
я тем часом бутыль в руки и к речке. Зачерпнул там воды и тихонько домой:
"Получай, мамань, святую водичку. Из священного чана набрал". - "Спасибо, -
ответствует, - Афонюшка. Спасибо, детка моя. Ложись спать. Небось эвон как
уморился". Лег я и давай святых молить, чтоб вода не протухла. Всех святых и
угодников вспомнил. Одного, анафема, забыл - апостола Павла. Он-то на меня и
возгневался. Встала утром матушка, взяла бутыль, чтоб избу опрыскать, а там
- о пресвятая богородица! - жук плавает. Форменный из речки жук. Мать за
веник. Я на колени. Крещусь, молюсь: "Из святого чана, мол, брал,
собственноручно, а откуда жук мерзкий взялся, сном и духом не чую. Может, в
шутку подкинул кто". Поверила матушка, с миром отпустила. А вскорости и
пасха подошла. Матушка кулич мне в руки, пяток крашеных яичек: "Ступай-ка,
Афонюшка, со старушками, освяти. Да Николаю-угодничку поставить свечку не
забудь". - "Освящу и не забуду, мамань", - отвечаю, а сам чуть серым волком
не взвыл. "Да как же я пойду, коли бесподобная Ольга перед очми стоит?" Взял
я кулич и туда ж, под забор, в божьи лопухи. Да простит всевышний! Не терять
же возжеланную из-за кулича.
- Мудро, батюшка! Правильно решили, - одобрительно загудели вокруг. -
Живой кулич куда вкусней! Поп отмахнулся рукавом:
- Да цыц, ты. Не богохульствуй. Внемли, что дале было.
- Внемлем, батюшка. Внемлем.
- А дале пришел сей раб божий к дьячку на крыльцо, а бесподобной и след
остыл. Только запах духов да черемух преогромное охапище на той лавке, где
восседала. Увели, анафемы! Экое сокровище вырвали из рук! Кинулся я к речке
в черемушные кусты ее искать - свою возжеланную. Туда бегу, сюда, ухом к
земле припадаю, очи деру, ан шиш тебе. Будто нечистый ее проглотил. А тут
еще крапива. Обстрикался весь, спасу нет, руки зудят, лицо тоже. Э-э да
сгинь она, пропади с бесподобностыо своей! Вылез я из болота и к забору, где
кулич спрятал. Домой пора. Божьи старушки из храма идут. Матушка и братья со
священным куличом ждут.
- Правильно, батюшка! - выкрикнул все тот же голосок. - Я бы тоже по
Волге-матушке ее послал.
- Помолчи, не сбивай. Поставь на чеку язык.
- Ставлю, батя. Уже на предохранителе стоит. Священник поймал согнутой в
совок ладонью летавшего перед носом настырного комара, смял его, бросил под
ноги, зло плюнул:
- Тьфу, анафема! И сотворит же бог такое. Будто нечего было делать ему.
Тьфу! Ну, пришел я к забору, сунулся в лопухи, а там... мать пресвятая
богородица, отец заступник! Преогромный пес, облизываясь, стоит. Нос в
куличной пудре. На языке канальи скорлупа от яиц.
- Неужто сожрал?! - всплеснул руками Прохор.
- Все, как есть, употребил, - махнул рукавом священник. - И этак
благодарными очами зрит на меня. Дескать, "превеликое спасибо вам за
пасхальный кулич. Отродясь такого не едал".
- Ну и влипли вы, ваше священство! - покачал головой Гуляйбабка. - Как
шмель в повидло.
- Да уж видит бог, влип. Так влип, что и досель не очухаюсь.
- Как "досель"?
- А вот так, мирские отроки. Помышлял я в ту пору учителем стать. А
богомерзкий кобель и дьячкова дочка сие помышление опрокинули в тартарары. В
наказанье за грех услали раба сего учиться на священника. Да так до сих дней
и служу.
- А возжеланная-то как? Что с ней? - спросило сразу несколько голосов.
Отец Ахтыро-Волынский только рукавом махнул:
- Отстаньте, не тревожьте больше мою грешную душу.
Гуляйбабка встал:
- Смехочас окончен. Благодарим вас, батя. На другом привале слушаем
Воловича. Приготовьтесь, Волович.
- Есть приготовиться! - скрипнув кожаной курткой, встал Волович и показал
Гуляйбабке зажатые в ладонь часы: - Пора в дорогу.
- Да, пора. По коням!
22. ЖАЛОБА РЯДОВОГО ФРИЦА КАРКЕ
Заклеив шишку на голове и вдосталь отоспавшись на мягкой, чистой постели,
Фриц Карке, побродив в поисках укромного местечка по лазарету и не найдя его
(все было забито ранеными), закрылся на крючок в туалетной комнате и,
усевшись на подоконник, начал писать жалобу.
"Командиру сто пятого пехотного полка сто восьмой егерской дивизии майору
Нагелю, - строчил торопливо он, - от рядового Фрица Карке. Ставлю вас в
известность, что сего числа, августа месяца тысяча девятьсот сорок первого
года, меня, национального героя пятой пехотной роты, начисто ограбили. У
меня похитили сорок семь десятин земли! Сорок семь десятин кубанского
чернозема!
Подробности грабежа. Еще накануне войны с Россией вы, господин майор,
любезно выдали мне ордер фюрера на сорок семь десятин русской земли и
сказали, что я могу получить ее по своему желанию, где угодно: на Украине, в
Белоруссии, на Кубани и даже на Урале. Тогда же мне вручили и медальон, куда
я и вложил свой ордер, чтоб в том случае, если меня разорвет в крошки,
похоронная команда нашла его и вручила моей любящей жене.
Свои сорок семь десятин я, господин майор, мог получить далеко не топая,
тут же, рядом с границей. Но как истинный патриот Германии, желающий помочь
фюреру, я считал своим кровным делом двигаться дальше и получить положенные
мне сорок семь десятин под Полтавой. Об этом своем намерении я, господин
майор, доложил своему ротному командиру и сообщил письмом жене Эльзе.
Обер-лейтенант Дуббе мое патриотическое рвение одобрил тут же. От Эльзы
получил телеграмму, где она писала: "Рада через край. Поздравляю. На Полтаву
готова хоть без юбки. Вот как только оставить одного Отто?"
В дверь постучали. Карке не отозвался и продолжал увлеченно строчить:
"Вторым письмом я уведомил супругу, что от полтавской земли отказываюсь,
так как она далеко от моря, а получу свои сорок семь десятин лучше на
Кубани, поближе к субтропикам. Эльза одобрила мое решение и сообщила, что
она готова выехать на Кубань в сопровождении Отто в любое время. По этой
причине, господин майор, я пел, ликовал. Кубанский чернозем мне снился по
ночам. Я видел себя там в пшеничных полях и виноградниках и вот..."
В дверь опять постучали. На этот раз более настойчиво. Карке не
отозвался. Катитесь вы со своей нуждою. Мне не до вас. Тут сорок семь
десятин чернозема гибнут, а они стучат. В крайнем случае можно во двор
сходить. Отстаньте!
"И вот... - писал он далее, - все рухнуло. Неизвестные грабители (есть
предположение, что это солдаты из похоронной команды) украли у меня
драгоценный ордер вместе с брюками. Я остался без брюк и чернозема. Вы
спросите у меня, как могли грабители стянуть с меня, здоровяка, брюки?
Охотно поясняю, господин майор. Брюки с меня снимали в тот час, когда я
лежал контуженый и раненный в зад на высоте "102". Я отчаянно сопротивлялся.
Тогда они ударили меня чем-то твердым по голове и, завладев моими сорока
семью десятинами, скрылись. Очнувшись и не обнаружив ордера, я пришел в
отчаяние и долго бился головой о землю. Меня одурачили. Мне подрезали
крылья. Если раньше я рвался вперед, то теперь, не скрою, мне стало все
безразлично. Добравшись до воронки, где сидел командир моего отделения
Квачке, я немедленно доложил ему о случившемся. Фельдфебель как мог утешил
меня и лично свел в лазарет, где я теперь и пребываю".
В дверь туалета стучал теперь не один нуждающийся, а несколько, и, как
показалось Карке, они уже не просили, а угрожали. Открыть бы, но как
откроешь, когда недописан рапорт, когда мысли оборваны на самом важном
месте. Потоптавшись у двери и потрогав довольно-таки крепкий крючок, Карке
снова сел на подоконник и заскрипел пером:
"Кто может теперь меня утешить? Что будет с моей милой Эльзой, если она
узнает, что у меня похищена земля? Бедная! Она, господин майор, не выдержит
такого горя. В моей супружеской жизни может произойти трагедия. Я стал
нищим, а штурмовик Отто богат. У него в Свинемюнде имение. Кто знает, что у
него на уме? И это меня угнетает, не дает мне покоя. Я день и ночь думаю об
украденных десятинах, о жене и штурмовике Отто".
Дверь туалета грохотала от костылей, кулаков, пяток. Не спуская глаз с
крючка, Карке поторопился:
"Обращаясь к вам с этим рапортом, господин майор, я убедительно прошу вас
понять мое горе и силою власти, данной вам фюрером, принять меры к розыску,
задержанию грабителей и строгому наказанию мерзавцев".
Кто-то за дверью громовым, угрожающим голосом крикнул:
- Эй, копуша! Слезай живее, а не то стащим за ноги. Взломаем дверь.
Карке отлично понимал состояние солдат, стоящих за дверью, но что он мог
сделать в эти минуты, когда оставалось совсем немного, чтоб завершить
рапорт. Тут, пожалуй, и стрельба из пушки не помогла б. Мысли его работали с
лихорадочной быстротой, авторучка моталась взад-вперед по листу бумаги, как
челнок в ткацком станке. Карке стал было излагать приметы грабителей, но ему
помешал знакомый голос начальника лазарета:
- Рядовой Карке, отворите. Сейчас же откройте дверь! Поймите, что вы
создали в лазарете аварийную обстановку. Вы слышите, Карке?
- Слышу, господин полковник. Так точно! Сейчас закругляюсь.
- Сколько минут вам надо для закругления?
- Сей момент! Сей момент, господин полковник.
- Мы ждем, Карке. Поторопитесь! Карке не только торопился, а скакал
галопом. Выхватив из бокового кармана другой лист, он бегло писал:
"По моим предположениям, грабителей надо искать в тыловых частях армии.
Мне помнится, что они что-то говорили о приказе ноль пятнадцать. Но могли
быть и просто одиночные бандиты, решившие награбить себе побольше земли.
Мерзавцы! Что им слезы какого-то рядового Карке? Что им с того, что он,
оставшись без земли, может остаться без любимой жены? Они готовы всю Россию
положить себе в карман. Таких хапуг, господин майор, мне не жалко, и если вы
их поймаете и будете казнить, пригласите меня. Я первым влеплю в затылок
грабителя пулю".
Раздался опять голос начальника лазарета. Вначале он был угрожающим,
потом смягчился до вежливого уговора:
- Ну откройте, Карке. Войдите в положение своих собратьев. Им тяжко.
Невмоготу. Снимите крючок. Ну что вам стоит? Мы вас не накажем. Напротив, я
прикажу, чтоб вам дали фляжку шнапса.
Терять фляжку шнапса из-за двух-трех недописанных строчек Карке не
хотелось. Он спрятал в подкладку лазаретного халата рапорт и снял крючок.
Толпа натерпевшихся хлынула в туалет. Карке схватили под руки офицеры
гестапо.
- Признавайтесь без проволочек. Что вы делали в туалете? - держа наготове
лист бумаги и авторучку, спрашивал подполковник Румп - следователь гестапо
по особо тяжким преступлениям.
- Я же сказал, господин следователь. У меня запор. Я просто долго сидел.
- Вы лжете, заметаете следы. Начальник лазарета видел в замочную скважину
- вы что-то писали.
- Ничего я не писал. Я просто держал в руках листок бумаги.
- А авторучка зачем? Зачем держали в руках авторучку? Не ковырять же в
носу вы ее с собой брали.
- Нет.
- Так отвечайте же! У нас есть предположение, что вы, уединившись в
туалете, писали враждебную листовку. Писали вы ее? Признавайтесь!
- Нет.
- А вообще сочиняли вы там что-нибудь или нет?
- Да, сочинял.
У следователя глаза загорелись, как у карточного игрока, азартом.
Высокий, тощий, с тонкой кадыкастой шеей он показался Карке похожим на
гусака, увидевшего сидевшую на лукошке гусыню.
- Так, так, - забарабанил пальцем по столу Румп. - Говорите,
...Закладка в соц.сетях
