Жанр: Драма
Тринадцатая рота
...емахнувший через него генерал были у него перед глазами.
- И что же он? Убежал? - спросил Гуляйбабка.
- Какой, к шутам, "убежал"? Не то слово сказали. На рысях пошел. Внакид.
Жарким галопищем. Ах как он мчал! Как мчал, бродяга! Красотища! Только снег
из пят, только белые портки мелькают!
- Что же вы не стреляли? - выкрикнул умирающий со смеху Чистоквасенко. -
Чи нема було патронив?
- Хе-е, не стреляли. Что проку стрелять? Бах, и с копыльев долой. А когда
тебе, человече, доведется еще раз увидеть зрелищ такой? Через сугробы прет
мерином сам генерал в одинесеньких кальсонах! Да будь у меня в тот час
киношная камера, я бы заснял этого генерала, и после войны нашему районному
кинотеатру - крышка. Весь люд бы шел ко мне смотреть на беспорточного
генерала.
- Откуда же беспорточный? - возразил Лосев, - Ты ж только сказал, в
портках он бежал.
- Так это ж по-первости. А как мы крикнули "ура", и портки потерял. Но,
признаться, мы за ним не больно-то и торопились. Куда, думаем, уйдет, коли
Болва вскрылась? Но где там. Ахнул животом об лед и поплыл, каналья, только
крехот стоить. И не успели мы дух перевести, как он на том берегу очутился,
и снова деру. "Ваше благородие! Куда ж вы? - кричим. - Остановитесь! Вам
приз положен. Венок за три рекорда!" Э, какой там! Сорок пять верст бежал и
не остановился.
- От це марафон! - восхитился Чистоквасенко. - От це тренировка!
- Вот и я про то, - сказал Мошков. - Куда там нашему начальству.
- Все, дед? - встал Туркин.
- Все. А чего ж еще? Ругать вас дале, что фашист бегает быстрее, не
стоит. Мы их, фашистских жеребцов, в Берлине догоним. И в честь этого
поручательства дозвольте мне, деду Мошкову, поднять свою стопку.
- За смоленских друзей! - чокнулся с Гуляйбабкой секретарь райкома.
- За брянских партизан! - сказал Гуляйбабка. - За тех, кто заставил
потерять портки фашистских генералов.
После ужина в райкоме остались Туркин, Лосев, Волков и Гуляйбабка.
Начиналась деловая часть беседы. Первым завел ее Туркин:
- Ну, гость, выкладывай свои просьбы. Надеюсь, пополнения у нас не
попросишь. У тебя у самого хлопцы крепкие, а остальное - пожалуйста, чем
богаты, тем и рады.
- У меня две просьбы к вам, - заговорил Гуляйбабка, глядя на цыгански
черное лицо Туркина. - Первое. Мне нужен изящный хрустальный бокал. И
второе... свадебная фата и платье. На худой конец хотя бы фата.
- И все?
- Все, товарищ секретарь.
- Так мало?
- Э-э, не торопитесь, - улыбнулся Гуляйбабка. - Вы еще с моей первой
просьбой наплачетесь. Бокал-то мне нужен необычный, именной.
- Именной?
- Да, только именной.
- А вот именной, - Туркин развел руками, - нам не сделать. Заводы стоят.
- А может, на готовом надпись нанести, - предложил Волков. - Дед Гераська
что хошь распишет на нем.
- Разве что по готовому. Как ваше мнение?
- Да мне все равно. Лишь бы надпись была. Туркин взял листок бумаги:
- Тогда прошу диктовать. Гуляйбабка склонился над столом:
- Напишете, значит, так: "Другу и покровителю БЕИПСА, доблестному
интенданту рейха генерал-майору фон Шпиц от Гуляйбабки". Нет, не то. Прошу
извинения. Добавьте: от преданного Гуляйбабки.
Туркин внес исправление, протянул листок стоявшему у стола Волкову:
- Под личную ответственность.
- Будет сделано!
- И свадебное платье. Тож лично отвечаете.
- Какой срок? - уточнил Волков у Гуляйбабки.
- Когда достанете. Мы не торопим. Туркин вздохнул:
- Ох, Волков! Вечно ты выпрашиваешь время.
- А как же, Сергей Гаврилыч. Да затяни я это дело, вы ж шкуру с меня
спустите. Подчиненный должен точно знать, когда и что...
- Ну вот что, подчиненный, - вмешался командир отряда Лосев. - Нынче все
подготовишь, а завтра лично вручишь.
- Вот это дело! - пробасил Волков. - Разрешите действовать?
- Действуй!
Туркин подошел к стоявшему в углу кабинета рыжему сейфу, отомкнул его и
достал какой-то замусоленный конверт-треугольник.
- А теперь, наш гость, позволь вручить тебе, надеюсь, долгожданное, - и
протянул конверт. Гуляйбабка схватил письмо:
- Когда оно пришло? Как к вам попало?
- Вчера, самолетом. Видать, за вами следят. Знают, где вы.
- Но оно же из Белоруссии. Из Полесья. Туркин улыбнулся:
- Чудак. Думает, мы тут сидим, как удельные князья во время нашествия
хана Батыя. У нас со всеми связь. И с Белоруссией, и с Украиной... Едино
оккупантов лупим.
Туркин говорил еще что-то, но Гуляйбабка уже весь был в письме.
"Милый Ванечка! - начиналось оно. - Шлю тебе с этими листочками низкий
поклон и частичку своего сердца. Я бы послала тебе его полностью, но боюсь,
письмецо мое не дойдет, затеряется. Лучше я буду беречь его для тебя. Я
жива, здорова, только все ноги в кровавых мозолях, потому что мы не стоим на
месте и все время в боях, походах... Воевать нам стало труднее. Фашисты не
те пошли. Осторожничают, прячутся, а от нас бегают как угорелые. Да и как им
не бегать, коли вся земля, вся Белоруссия горит у них под копытами. Ты,
может, слыхал? На днях наши минчане укокошили прямо в постели палача
белорусского народа гауляйтера Кубе. Ему подложили в постель мину, и она
разнесла его в клочья. Получила весточку от мачехи. Она тоже "воюет". Пишет,
что одного обера, который лез в курятник, огрела по спине коромыслом, за что
три дня просидела в подвале полиции, но, слава богу, выпустили. Взяли
расписку, что коромысло против оккупационных властей она больше не применит.
Ну, прощай! Меня торопят в дорогу. Целую тебя сто тысяч раз!
Твоя Марийка".
Гуляйбабка бережно сложил письмо, улыбнулся. Это заметил секретарь
райкома, кивнул:
- Ну что? Доброе письмецо тебе вручил?
- Лучше и быть не может. Я получил в нем частицу сердца и сто тысяч
поцелуев! Туркин кивнул Лосеву:
- Слыхал, Лось, какие подарки шлет нам Белоруссия?
- Слыхал, Сергей Гаврилыч. Завидно. Моя жена очень скупа на поцелуи. На
днях сказала: "Если в этом году не разобьете фашистов, мы вас так поцелуем,
что забудете, каков и вкус у поцелуев".
Туркин, занятый своим, не расслышал этих слов. Он подошел к собравшемуся
уходить Гуляйбабке:
- Куда ж вы теперь, Иван Алексеич? Из дятьковских лесов, имею в виду?
- Поближе к Брянску, товарищ, секретарь. Туда, где старосты и фрицы так
нуждаются в помощи БЕИПСА.
16. "ПОДАРОК" МАЙОРА ШТЕМПЕЛЯ. ЗАВЕЩАНИЕ "НАЦИОНАЛЬНОГО ГЕРОЯ"
Пока Гуляйбабка гостил у дятьковских партизан, его подчиненные разыскали
знаменитую полевую почту майора Штемпеля, передали (как и было велено) ему и
его "ланям" поклон от БЕИПСА и заодно "стащили" мешок писем, предназначенных
к отправке с фронта в Германию. То, что представляло интерес для
командования, было отослано по назначению, а оставшуюся корреспонденцию
Гуляйбабка взял на чтение своим бойцам и партизанам.
Послушать, что пишут претенденты на Брянские леса, Урал и
кубанско-полтавский чернозем, собралось человек двести. У пылающего средь
елей костра негде было ни стать, ни сесть. Гуляйбабку прижали к самому огню,
и он вынужден был взобраться на поваленную буреломом ель, а, усевшись там,
долго призывал к вниманию жмущихся поближе к теплу людей. Но вот наконец
угнездился, угомонился последний оттертый, в костер подбросили сухого
хвороста, и Гуляйбабка взялся за письма.
- Товарищи! Я не буду вам читать письма от и до, - оговорился сразу он, -
в письмах, разумеется, много интимного, и для вас это неинтересно.
- Как так неинтересно?!
- Читайте все! Все нам читайте! - зашумели партизаны.
- Ну что ж. Все так все. Читаю: "Дорогая моя берлиночка, - пишет некий
солдат Кранц. - Шлю тебе поклон из медвежьих Брянских лесов. Как и прежде, я
люблю тебя крепко и не менее крепко ругаю. Не бог, не черт и не Гитлер
подтолкнули меня, не подлежащего призыву, в войска рейха пойти воевать. Ты!
Только ты, Кет, совершила эту глупость. Вспомни, что говорила ты, когда мы
сидели с тобой на лавочке в парке и слушали бодрые марши духового оркестра.
Ты тогда сказала: "Не пугайся, милый, иди. Война молниеносная. Ты
обогатишься в России и молниеносно вернешься". Да, ты оказалась "права", как
доктор Геббельс. Мы "победили". Война "кончилась" молниеносно, и я сижу
рядом с тобой и целую тебя в розовые губки. Идиотизм! Несбыточные иллюзии.
Молниеносно тут можно получить только пулю в лоб или осколок в брюхо".
- Молодец солдат! Верно разобрался! - зашумели вокруг. - Послал бы он эту
Кет к козлу под копыто.
- Поздно хватился, идиотина!
- Тише! Не мешай читать. Продолжайте, Иван Алексеич.
- Читаю: "Что касается обогащения, то могу сказать одно. Я давно уже
обогатился. Вшами! Их у меня, моя милая, полон мундир. Мы три месяца не
мылись. Ходим грязные, как свиньи. Жаль, что не хрюкаем. Но, видимо, скоро
захрюкаем. Прощай!"
Гуляйбабка вскрыл еще конверт, быстро пробежал глазами по страничке.
- Письмо свеженькое. От обер-ефрейтора Бегге. Он пишет: "Тяжко нам тут.
Ох, как тяжко! Впереди смерть от русской пули или снаряда, сзади смерть от
русских партизан. Куда ни обернешься, всюду смерть смотрит па тебя. Народ
ненавидит нас, русские стараются всячески помешать нам, кто чем может".
- А что ты, курва, думал, что с цветами тебя встречать тут будут? -
выкрикнул кто-то. - Не на тех нарвался, господин обер-ефрейтор.
Пока произносился этот короткий монолог, Гуляйбабка подготовил к чтению
еще одно письмо. Впрочем, это было не письмо, а страницы из дневника,
которые владелец обер-лейтенант Фридрих Бишеле отсылал своей супруге.
- "В мрачную пустыню вступили мы на танках, - читал Гуляйбабка. - Кругом
ни одного человека, но всюду и везде, в лесах и болотах носятся тени
мстителей. Это партизаны. Неожиданно, точно вырастая из-под земли, они
нападают на нас, режут и исчезают, как дьяволы, проваливаются в преисподнюю.
Проклятие, никогда и нигде на войне мне не приходилось переживать ничего
подобного. С призраками я не могу воевать. Сейчас я пишу дневник и с
тревогой смотрю на заходящее солнце - лучше не думать... Наступает ночь, и я
чувствую, как из темноты неслышно ползут, подкрадываются тени, и меня
охватывает леденящий ужас".
Гуляйбабка обратился к кочегарившему у костра деду Артему:
- Ай-яй-яй, дед Авдошенко. Какого страху нагнал ты на обер-лейтенанта!
Душа у бедняги вскочила в пятки.
- Я что? Я безоружный проводник, - усмехнулся Артем. - Это все они вот,
ребята.
- А тень ваша, тень!
- Ну разве что тень. Гуляйбабка вскрыл четвертое письмо:
- А вот что думает один из тех, кто не боится теней. Он пишет: "Дорогой
папа! Радуйся и танцуй. Мы одерживаем победу за победой. Прочесывая Брянские
леса, мы спалили уже тридцать семь деревень. Вчера к этому счету добавили
еще восемь - Липово, Першено, Дорожово, Ромашево, Васильевка, Денисовка,
Николаевка, Ляды. О, если б ты видел, папа, как красиво горели дома
партизан! Мы умирали со смеху и здорово погрелись у гигантских костров.
Работы у нас еще много. Мы стараемся не оставить в лесах ни одной деревни,
ни одного дома. В селе Липове местные жители просили нас не трогать один дом
для детей. Но мы выбросили этих детей на снег, как щенят, а дом подпалили.
За проявленную храбрость мне, папа, вручили Железный крест. Я в восторге! Я
на крыльях ангела! Пылающий факел в моих твердых руках. Я готов подпалить
весь мир! До свидания. Ждите от меня новых побед!"
Гуляйбабка скомкал письмо и бросил в костер.
- Подпаливать мир этому оберу не придется. Как гласит внизу приписка
окопных друзей, обер-лейтенант Крах во время ночлега в деревне убит долбнёю.
- Аминь убиенному! Слава долбне! - зашумели партизаны. - Кто же это
постарался укокошить обера?
- А это, брянцы, вам лучше знать. Я гость, - сказал Гуляйбабка и взял из
мешка еще один конверт. - Вашему вниманию предлагается письмо... Нет,
извиняюсь, не письмо. Тут прямо сказано: "Завещание". Итак, завещание
фельдфебеля пятой пехотной роты сто пятого пехотного полка Фрица Карке,
разжалованного за какую-то провинность в рядовые и сосланного в штрафной
батальон. "Через час я, национальный герой Германии, кавалер двух Железных
крестов и двух медалей "За зимовку в России", отправляюсь в сто первое
"победное" наступление на дзот, перед которым уже одержали "победу" семь
наших рот. Сто побед принесли мне осколок в зад, потерю любимой супруги (она
удрала со штурмовиком) и тяжкую коросту, от которой я, национальный герой,
чешусь день и ночь и вспоминаю добрым словом фюрера. Предстоящая сто первая
"победа", чувствую сердцем, приведет меня к окончательной "победе",
именуемой могилой.
Покидая белый свет, милую мне Германию и отправляясь с помощью фюрера в
царство вечной ночи, я, национальный герой Фриц Карке, завещаю всем парням и
девушкам Германии: Первое. Послать к бельгийской кобыле под хвост всех, кто
затевает войны за чужие земли. Не оставляйте свои первые ночи для
штурмовиков! Второе. Свое несметное "богатство", нажитое мной на войне, а
именно: вшей, блох и коросту, я завещаю нашему мудрому Адольфу Гитлеру. Да
чешется он - сукин сын - и в могиле. Позор слепцам! Слава прозревшим!"
Комиссар Бондаренко, взяв у Гуляйбабки письмо, обратился к партизанам:
- Я думаю, товарищи, это письмо нам надо размножить и распространить по
всему фронту. Пусть солдаты рейха читают исповедь своего собрата и думают:
"А надо ли им идти в сто первое "победное" наступление?" Кто за это
предложение?
Руки, шапки, буденовки, автоматы, винтовки взметнулись над головами. Дед
Артем поднял пылающую головешку: так тому и быть!
Комиссар подозвал Гуляйбабку:
- Иван Алексеич, вас приглашает генерал.
17. СВАДЬБА В ПОЛИЦИИ
- Гей, Прохор Силыч!
- Слушаю вас, сударь.
- Резвую тройку в сани да кнут повеселей.
Прохор Силыч одернул под витым ремнем меховую поддевку:
- Значит, едем. Давно бы пора, а то кони застоялись. Все сидим да
сидим...
Он нахлобучил на уши шапку, сунул за пояс кнут, снял с теплых кирпичей
обогрейки овчинные рукавицы, спросил:
- А далеко ли едем, сударь?
- В загс, Прохор Силыч. В полицейский загс.
- Батюшки! Ай женитесь, что ль?
- Да, женюсь, Прохор Силыч! Конец холостяцкому житью.
- Но, позвольте, у вас же есть невеста. Марийка!
- Другую нашел, - Гуляйбабка взглянул на распахнувшуюся дверь. - Да вот и
она.
В землянку, пропустив впереди себя робкую молоденькую девушку в белой
шубейке, с короткой до плеч фатой на голове, вошел генерал Емлютин. Будто
назло трескучему морозу, он был в солдатской гимнастерке, на которой
поблескивала Золотая Звезда Героя. Емлютин подвел девушку к Гуляйбабке и,
держа ее за плечи, сказал:
- Принимай, Иван Алексеич. Самую лучшую девушку Брянщины, самую отважную
партизанку доверяем тебе. Береги ее. Именем крестного отца прошу!
Гуляйбабке надлежало что-то сказать на эти слова, вроде "постараюсь",
"буду беречь", или хотя бы успокоить, дескать, ничего не случится, что все
будет хорошо, но он стоял онемело. Он точно ослеп от такой чистой красоты.
Перед ним стояла нежная, светлая мартовская "березка" в белом пушистом
снегу, уже отогретая вешним солнцем и робко смотревшая на мир своими синими,
как небо, глазами. Как она похожа на Марийку! И волосы, и губы, и ямочки на
щеках - все, как у Марийки. Только Марийку он не видел в свадебной фате.
Такой ли она была б, когда поехали бы регистрироваться в Хмельки? Всего лишь
пять часов не хватило до этих светлых минут. Ах, Марийка, Марийка! Как ты
там ходишь с кровавыми мозолями? Где, в каком лесу звучит в эфире твой
голосок:
"Я - "Ромашка", я - "Ромашка"! Отвечай".
- Что молчите, Иван Алексеич? - окликнул Емлютин. - Ай не по нраву
невеста наша?
- Нет, нет, что вы! Невеста - лучше не сыскать. Я о другом подумал...
Размечтался, короче говоря.
Генерал знал, что у смоленского гостя осталась в Полесье необвенчанная
жена. Он понял тоску души его и поспешил покинуть землянку.
- Ну, вы тут побеседуйте наедине - и в путь. Желаю удач! - Он тронул
девчонку за плечи, слегка тряхнул ее, как бы говоря: "Держись, дочка, не
робей!" - и вышел.
Гуляйбабка испытующе глянул девушке в глаза:
- Вы знаете, куда мы едем?
- Да, знаю, - тихо сказала она. - Мы едем расписываться. В полицию.
- А вы знаете своего жениха?
- Да, знаю. Он стоит передо мной.
- Простите, как вас звать?
- Валя.
- А ты знаешь, Валя, тебе могут задать в полиции вопрос: "Любишь ли ты
своего жениха?" Что ты скажешь на это?
- Я скажу "да".
- Но ведь опытный полицай может заметить в твоих глазах фальшь.
- А у меня не будет фальши.
- Как не будет? Ты что, артистка? Умеешь перевоплощаться?
- Я уже давно.
- Что давно?
Валя покраснела. Густые красивые ресницы ее опустились.
- Что ж ты молчишь? - спросил Гуляйбабка, не дождавшись ответа.
- У меня нет ее.
- Чего?
- Фальши нет. Я... Я и вправду...
- Что вправду?
Она подняла на него полные слез глаза. Гуляйбабка испугался их,
отшатнувшись, чувствуя, как и у него самого лицо краснеет до ушей, выпалил:
- У тебя... у тебя что? Парень есть? Она молча отрицательно покачала
головой:
- Нет. Мне ведь только еще восемнадцать.
- Ну так кого же... кого же ты любишь, Валя?
- Вас. С той поры, как увидала. Помните, как на дороге остановила вашу
тройку коней? И еще у костра... когда читали письмо полицаям. И дале как
полоумная за вами. Как тень...
Гуляйбабка ласково прижал девчонку, стиснув губы, простонал: "Проклятье!
Как же я ее под пули повезу? Что будет, если я ее не уберегу?"
...Свадебная тройка с бубенцами остановилась у здания поселковой управы в
тот час, когда шестеро полицаев из местной охраны осушили второй графин
самогонки и, азартно сразившись в карты, заспорили о том, кто из них
"дурак"?
- Самый настоящий дурак - это ты, Пантелей! - кричал полицай с красным,
как кирпич, лицом.
- Пошел ты к зайцу под хвост, - огрызнулся вислоухий с белой повязкой на
рукаве пиджака. - Сам ты набитый тюфяк. Ишь, разъелся на чужих хлебах.
- А ты что - отощал? Глянь на пузо свое. Только вчера стащил у бабки
Мотри поросенка, а ноне нет уже его. Сожрал!
- Хватит вам грызться, как кобелям, - выругался старший полицай, -
поросенка не поделили. Завтра залезете в любой хлев, и будет вам свинья.
- Это кто свинья? - с трудом приподняв голову, лежавшую в тарелке с
остатками холодца, спросил четвертый игрок.
- Да не про тебя, дубина. Будет дремать. Сдавай карты.
Игра возобновилась с новой силой.
- Десятка!
- Валет!
- Козырь!
- Какой козырь? Протри бельмо. Это тебе не дарковских старух надувать.
Крести! Крести клади!
- Какие крести? Бубни козыри.
- Я тебе дам бубни! - полицай схватил кувшин со сметаной и занес его над
головой рябого.
Кувшин уцелел только потому, что полицай вовремя посмотрел на дверь. На
пороге, держа девушку под руку, стоял молодой человек в белом полушубке и
пышной барсучьей шапке. Мужчина не произвел на полицаев ни малейшего
впечатления. Бросились в глаза разве только фюрерские усики да быстро
бегающие по углам конторки глаза. Зато девушка привела полицаев в восторг.
Они, забыв о картежной игре, все вдруг встали и, облокотясь на перила
стойки, хором протянули:
- О-о! Какая!!!
- Какая цыпа!
- Господин жених, - еле держась на ногах, вылез из-за стойки рябой. -
Уступи нам свою кралю, чего тебе стоит?..
Гуляйбабка с маху ударил полицая в переносицу. Тот с грохотом повалился в
угол. Полицаи схватились за оружие. Гуляйбабка опередил их. Шагнув вперед,
он распахнул полушубок. На мундире у него блеснули два Железных креста.
- Вы что? На кого оружие? Распустились тут. Доблестный немецкий офицер
приехал зарегистрировать брак, а они, свиньи... Где ваш начальник?
Полицаи опешили. Некоторое время стояли они, разинув рты, не зная, что им
делать, пока один из них, самый прыткий и менее других хвативший самогонки,
не бросился в соседнюю комнату:
- Сейчас, сейчас, господин офицер. Сию минуточку позовем.
Начальник полиции - тонкая жердина - появился тут же с двумя графинами
самогонки в руках. Он сиял.
- Ваше благородие! Какая радость! Мне только что сообщили о вашем решении
зарегистрировать у нас вступление в законный брак. Мы с радостью. Я уже
готов. Вооружился, - и он потряс над головой графинами.
- Я польщен. Благодарю, - ответил Гуляйбабка. - А где ваш заместитель?
- Так что с вашего разрешения заместителя я за окороком услал. Сейчас
явится.
И точно. Не успел начальник полиции расставить на столе стаканы, как
явился, неся под мышкой огромную копченую булдыгу, заместитель -
интеллигентный мужчина лет тридцати пяти, одетый в черную шинель. На рукаве
у него болталась плохо привязанная белая повязка.
- Честь имею! Закусочка первый сорт. Лично реквизировал.
Гуляйбабка, сосчитав всех толпившихся вокруг стола, спросил:
- Все в сборе?
- Так точно! За исключением уличного наряда, все в наличии.
- Отлично! Молодцы! В честь моего бракосочетания прошу всех построиться
по чинам и рангам.
Толкая друг друга, полицаи начали занимать места в шеренге. На правом
фланге стал начальник полиции, рядом с ним, все еще держа под мышкой окорок,
пристроился заместитель.
- Ну что ж, - сказал Гуляйбабка. - Будем начинать. Он откинул овчинную
полу, рывком выхватил автомат и, крикнув: "Смерть предателям!" - дал длинную
очередь.
Ударом ноги Валя распахнула дверь, крикнула:
- Бежим!
Гуляйбабка еще раз прострочил из автомата корчившихся на полу полицаев,
кинулся вслед за Валей. Они были уже шагах в десяти от саней, когда в доме
полиции зазвенело выбитое ударом приклада окно и раздалась дробь пулемета.
Гуляйбабка упал. Из двери выскочил полицай. Он вскинул автомат, но Валя
удачным выстрелом из пистолета успела сразить предателя. Больше никто не
показался. Гуляйбабка не вставал. Уткнувшись лицом в снег, выкинув вперед
руки, он был недвижим. Валя испуганно подскочила к нему:
- Иван Алексеич! Скорей! Скорей в сани. Бежим! Она подхватила его и,
стреляя одной рукой по окну, из которого все еще бил пулемет, поспешила к
саням. Вместе с подоспевшим кучером она положила тяжелораненого на солому,
упала рядом сама.
- Иван Алексеич... Иван Алексеич. Как же вы так? Что же будет со мной?
Тройка взвилась на дыбы, рванула с места к угрюмо притихшему лесу.
Снежная мгла, крутясь и завывая, белой простыней затягивала санную дорогу.
18. ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО ПАНАСА ЗАКОВЫРЧЕНКО И СЕМЕНА ГЛЕЧЕКА
Ранним зимним утром тысяча девятьсот сорок третьего года жителей
районного городка Хмельки, что на Волыни, любезно разбудил грохот прикладов
и крики: "Шнель! Шнель! На площадь фюрера!"
Тетку Гапку, пришедшую в городок разузнать у родственников, нет ли
весточки от Марийки, пригнали на площадь тоже. Она оказалась у самой трибуны
- той самой трибуны, где полтора года назад бургомистр Панас Заковырченко и
голова управы Семен Глечек снаряжали в дорогу ее зятя Ивана Бабкина.
Ничего не изменилось на площади за минувшее время. Тот же бурьян вокруг,
та же дощатая, засиженная воробьями трибуна... Только теперь на ней
хозяйничали не полицаи, а офицеры гестапо, одетые в длинные зеленые шинели с
меховыми воротниками. Одни стояли с автоматами наизготовку в оцеплении,
другие торопились поскорее соорудить возле трибуны виселицу для двух петель.
Визг пил, стук топоров, треск сухих досок далеко разносились в морозном
воздухе. Плохо, наспех одетые старики, женщины, дети дрогли от страха и
холода.
Со свирепым ревом к виселице подкатила тупорылая грузовая машина. В
открытом кузове ее стояли раздетые до нижнего белья, босиком, с непокрытыми
головами Панас Заковырченко и Семен Глечек.
- Господи! За что же их? Чем же они им не угодили? - проговорила тетка
Гапка, вставая на цыпочки, чтоб через головы впереди стоящих горожан получше
разглядеть знакомого мельника и заведующего пивным ларьком. - Они же так для
них старались! Обоз в помощь хвюлеру снаряжали.
- А вот зараз послухаем. Послухаем, що тот толстый на комарьих ножках
скаже, - отозвался согбенный дед в телячьем треухе.
На трибуну поднялся толстый офицер с забинтованной головой.
- Господа! Житель городок Хмелька! - заговорил гестаповец. - Лето сорок
первый год на эта площадь фюрер вон те два саботажник, что стоял в машина,
снаряжал команда помогайт фюрер. - Гестаповец поднял над головой палец. -
О-о! Это был ловко работа, как это говоряйт, фикций! Ширма! Я долго вел
охота за эта фикций, и он - мой работа имейт победа! Гестапо точно
устанавливайт, что БЕИПСА они создавайт не помогайт фюрер, а вел саботаж,
насмешка над фюрер.
- Что он сказал? Что сказал? - переспросила Гапка.
- Ц-ц, тихо, - погрозил пальцем дедок в телячьем треухе. Склонясь к
платку Гапки, прошептал: - Он сказав, що той обоз, що снаряжали останним
литом, дулю Гитлеру показав. Ду-лю!
- Господи! Да неужто?!
- Да цыц ты! Слухай.
Офицер гестапо меж тем навалился грудью на перила трибуны и, показывая
пальцем на стоявших в машине, закричал:
- И эта швайн, русс свинья есть не бургомистр, не голова управ, а
коммунист, русь партизан! Эта швайн не имеет полномочий президент, а ловко
выполняйт работа секретарь райкома, то есть коммунист президент. И значайт
мы именем фюрер и командований дойчланд армий будем господин Заковырченк и
господин Глечек смертна казнь, то есть вешайт!
Офицер гестапо взмахнул черной кожаной перчаткой:
- Ваш последний слов, господин фикций бургомистр. Заковырченко подошел к
краю машины, стряхнул снег с головы.
- Люди добры! Не треба слиз. Витряк на гори буде крутитись
Закладка в соц.сетях
