Жанр: Драма
Тринадцатая рота
...ически. -
Разве только подбирайте на курево, если хорошая бумага. Ни пса в них нет
интересного. Вот в этой, к примеру, пишут: "Гитлер неслыханный обманщик
немецкого народа. Он обещал вам взять Москву до наступления холодов, а взял
ли он ее? Увы! Вы гнетесь в окопах, как бездомные собаки, спите на холодной
земле, а на ваших постелях в Германии с вашими женами спят
хахали-штурмовики". Ну скажите, не брехня ли это? Самая настоящая брехня. Я,
например, доподлинно знаю, что штурмовики, которые квартируют в моем доме,
не спят с моей супругой, а только изредка ее развлекают. Да и одет я
прилично. На мне шерстяная юбка, байковая кофта... Так что в листовке сущее
вранье.
Плащ-палатка, которой был завешен вход в землянку, с шумом приподнялась,
и цепкая рука фельдфебеля выхватила из рук Карке обрывок листовки, а другая
ухватила побледневшего беднягу за шиворот.
- А-а! Попался, субчик. Попался, скот, - просиял фельдфебель. - Вот
теперь-то ты не отвертишься, от гестапо не улизнешь. Идем-ка, я тебя лично
куда следует сдам.
Карке послушно вылез на карачках из землянки, отряхнувшись, сказал:
- Верно, господин фельдфебель. Правильно поступили. Благодарю. Успокоили
вы меня. А то я так волновался, так переживал!
- О чем ты?
- Да как же. На зорьке вот-вот начнут артподготовку русские, и я мог
запросто угодить под снаряд. Теперь же, слава богу, мне опасаться нечего. Вы
меня уводите в тыл. Я только и мечтал об этом. Один-то я уйти не мог.
- Ах, вот оно что?! Значит, ты нарочно взял листовку в надежде, что я
увижу, сдам тебя в тыл и ты таким образом смотаешься с передовой. Не выйдет.
Будешь сражаться. Марш в окоп! Я один пойду и доложу о тебе.
- Вы, видимо, забыли, господин фельдфебель, что во взводе есть телефон, -
лениво зевнул Карке. - Я могу позвонить и сказать, что вы придумали себе
предлог и сбежали от артогня.
Фельдфебель остановился:
- Да, от тебя, скотины, всякое можно ожидать. Придется пойти на уступку,
как-либо твое моральное разложение замять. Словом, давай сделаем так. Ты мне
отдашь чернобурку, которую сегодня выменял на чесотку, а я...
- Какую чесотку? - вытаращил глаза Карке.
- Не хитри. Я все знаю о шулерстве твоем. Теперь ты распространяешь от
замерзания не блох, а чесотку. За нее и чернобурку получил. Так что давай ее
и не раздумывай, иначе за чтение листовки останешься без головы.
Карке расстегнул шинель и, достав из-под мундира чернобурку, протянул ее
фельдфебелю:
- Держите, господин фельдфебель. Так и быть. Выручу вас. Надо же вам
как-то украсить супругу, чтоб и у нее квартировали штурмовики.
Фельдфебель схватил чернобурку, прижал ее к груди, потом, как заправский
скорняк, подул на нее. Глаза его загорелись дьявольским счастьем.
- О мой бог! Какой мех! Какая теплота! Карке, ты останешься тут за меня,
а я на почту. Скорее на полевую почту. О мой бог!
Фельдфебель выскочил из траншеи, пригибаясь, пустился в тыл. И в это
время... И надо же быть такому! Раскололось небо, разлетелась в комья и прах
земля, тысячи железных цепов и кувалд замолотили по заснеженным перелескам и
полям. Всепожирающий огонь метнулся справа налево, в глубину, и при свете
его Карке вдруг увидел своего фельдфебеля. Его подбросило в дыму и грязи,
рвануло и опустило на черный снег.
От Квачке остался только кусок сапога, рядом с которым лежал хвост от
чернобурки.
По всполохам сотен артиллерийских зарниц, по обвальному грохоту адских
"катюш", по реву заведенных танков было видно, что "национальным героям" сто
восьмой егерской дивизии и всего фронта будет тяжко.
30. ГРАНДИОЗНОЕ НАСТУПЛЕНИЕ НАЗАД. НОВАЯ БЛЕСТЯЩАЯ КАРЬЕРА
РЯДОВОГО КАРКЕ
Ранним декабрьским утром на Старой Калужской дороге разорвало фугасным
снарядом геббельсовского пропагандиста. Разорвало в клочья. От несчастного
остались лишь лоскут одеяла, которым он был утеплен, и листок речи, с
которой он собрался выступить перед отходящими на запад солдатами пятой роты
сто пятого пехотного полка. А так как в роте теперь не осталось ни одного
командира, а заодно и фельдфебеля (все они доблестно полегли во славу фюрера
под Москвой), то военная чародейка-судьба выбросила на гребень волны
"национального героя" Великой Германии рядового Карке.
- Доблестного пропагандиста надлежало бы похоронить со всеми почестями, -
сказал "национальный герой", собрав в колонну остатки роты. - Именно с
почестями, как этого и требует воинская субординация, но, видит бог,
хоронить нам нечего. От нашего вдохновителя осталось лишь одно воспоминание.
Возьмем же на память хоть этот клок одеяла и отошлем эту святую реликвию его
разнесчастной супруге. Пусть этот клок одеяла утешит ее в безутешном горе.
Вообще-то я должен сказать, что вашему пропагандисту чертовски повезло. От
него хоть это осталось, а вот от десятого командира нашей роты, как вы
знаете, мы ничего не нашли, так что бедная супруга нашего десятого ротного
осталась без семейной реликвии. Не знаю, хорошо это или плохо, но я не смог
удержаться от проявления жалости и послал молодой вдове на утешение пуговицу
от собственного мундира, якобы найденную в той воронке, где остался ее
любящий Карл.
Солдаты хором подтвердили, что Карке поступил правильно, и он, ободрясь,
продолжал:
- Словом, вопрос о почестях решен сам собой, что же касается той беседы,
которую было собрался проводить с нами покойный господин майор, то вы за нее
не волнуйтесь. Сохранился листок с тезисами, и беседу по нему проведу я.
Прошу повернуться спиной к русской метели, высунуть из-под платков уши и
слушать ободряющую речь покойного господина майора.
Карке развернул опаленный взрывом листок, повысив голос, начал читать:
- "Сукины сыны! Шкурники и жалкие трусы! Вшивые зайцы! За что вас кормят?
За что так тепло одевают и обувают? Я по вашим глазам вижу, что вы,
мерзавцы, заражены пессимизмом". Это, извиняюсь, не я вижу, а господин
покойный майор видит. То есть он уже не видит, а ранее видел. "Вы больше
печетесь о собственной шкуре, чем о победе. Вы наивно думаете, что мы
разбиты и отступаем. Но тот, кто так думает, предатель и изменник рейха. На
самом деле мы не отступаем, а ведем грандиозное наступление назад. Это наше
грандиозное наступление неизбежно приведет нас..." - Карке повертел листок в
руках, заглянул на обратную сторону; сказал: - На этом тезисы господина
майора кончились, вернее, их оторвало осколком русского снаряда. Жаль.
На левом фланге поднял руку солдат, укутанный в конскую попону:
- Вопрос можно?
- Хоть двести, - ответил Карке.
- Скажите, пожалуйста: почему господин покойный пропагандист считает наше
отступление из-под Москвы наступлением?
- Почему это он так считает, это мне, к сожалению, не известно, но лично
я знал одну женщину, которая, ссорясь с мужем, всегда пятилась назад и при
этом царапалась. Знал я также и одну собачку, которая успешно применяла эту
тактику. Она яростно гавкала на своего противника, а сама тем временем
пятилась в свою подворотню. Так что вполне возможно, эти и им подобные
примеры и послужили господину покойному майору доводом назвать наше
отступление наступлением. А возможно, этот новый военный термин "наступление
назад" вовсе и не принадлежит господину покойному майору. Не исключено, что
это открытие сделано и самим верховным командованием. Но давайте не будем
гадать на кофейной гуще, а обратимся лучше к своим насущным задачам. Что нам
нужно во-первых? Во-первых, нам нужно хорошо почесаться и поесть. Но так как
поесть нам нечего, то остается вопрос о чесании. С этих минут я, как ваш
новый командир, разрешаю вам чесаться в строю и вне строя. Чешитесь на
здоровье, сколько кому необходимо. Во-вторых, поскольку по всему нашему
фронту идет грандиозное наступление назад, всем надо подумать о вкладе нашей
роты в это грандиозное наступление. Конечно, если бы разгромленные нами
русские не захватили под Москвой нашу технику, мы теперь наступали бы назад
высокими темпами, а так как мы теперь наступаем пешком, высшее командование,
вероятно, и вполне законно, нами недовольно. Что же нам сделать, чтоб резвее
наступать? В нашей роте из механизированной техники осталась лишь одна
бельгийская кобыла. Что же нам с ней делать? То ли использовать ее как тягу
для наступления назад, то ли пустить в котел для поддержания бодрости
желудка. Лично я за бодрость желудка, но вот закавыка. Успеем ли мы съесть
кобылу? Не захватят ли нас русские вместе с кобыльим рагу?
- Отходить надо! Отходить! Русские наседают! - зашумели солдаты. - Не до
вареной кобылы!
- Мудро! Молодцы! Хвалю за бодрость духа и понимание задачи! - выкрикнул
Карке. - А теперь слушать приказ об отходе, извиняюсь, наступлении назад.
Карке протоптал своими большущими соломенными ботами дорожку в намете на
дороге и, пройдясь по ней, взмахнув рукой, всунутой в женский чулок, начал
отдавать приказ:
- Разгромленный под Москвой противник пытается догнать нас на лыжах и
танках, но это ему не удается. Пятая пехотная рота сто пятого пехотного
полка отходит, извиняюсь, наступает назад на Сухиничи сверхдоблестно и
организованно. Темп ее марша назначаю на сегодня пятнадцать километров в
час.
- Ужас! Сумасшествие! Карке, побойся бога! - раздались голоса. - Мы же
выдохлись. Еле тащим ноги.
- Смирно! Не пререкаться! - крикнул Карке. - Командование роты в моем
лице знает, что приказывает подчиненным. Для ускорения темпа нашего
наступления назад мы используем имеющуюся в нашем распоряжении тягу, а
именно бельгийскую кобылу. Сейчас я сяду на нее верхом, вы же привяжете к ее
хвосту веревку, возьметесь за нее и блицкриг назад! Мы удивим весь фронт. Мы
покажем экстра-класс наступления! Вопросы есть? Нет вопросов? Тогда хайль
Гитлер! Вперед за хвостом кобылы! Но, стоп! Вначале запомните текст песенки,
которая поможет вам быстрее наступать назад. Я не артист, но постараюсь
спеть более доходчиво. Слушайте же:
Пока Эм ждет и не забыла,
Пока ты ходишь с головой,
Вперед к победе, дойч кобыла,
Скорей назад, назад домой!
Где нет чесотки,
Где есть красотки
И где нет мин над головой.
Вези ж, кобыла,
Ты не забыла
Дорогу, милая, домой.
Карке взобрался на бельгийскую ломовую, солдаты взялись за привязанную к
хвосту веревку, и остатки пятой пехотной роты сто пятого пехотного полка с
песенкой "Вперед, кобыла!" двинулись в грандиозное наступление назад.
31. ВТОРОЙ СУДЕБНЫЙ ПРОЦЕСС ПО ДЕЛУ "НАЦИОНАЛЬНОГО ГЕРОЯ"
ВЕЛИКОЙ
ГЕРМАНИИ РЯДОВОГО КАРКЕ
- Подсудимый Карке, встаньте! Признаете ли вы себя виновным к
преступлениях, предусмотренных статьями сто тридцать четвертой, двести
семнадцатой, триста девятнадцатой, семьсот пятьдесят шестой, девятьсот
девяносто четвертой и тысяча семьсот семнадцатой пунктов а, б, в, и, ж
уголовного военного кодекса рейха?
- Господа судьи! Я не кончил юридического факультета и потому разбираюсь
в этих статьях, как ефрейтор в стратегии военных действии, - сказал Карке.
- Но... но вам была только что произнесена обвинительная речь военного
прокурора, - заговорил раздраженно судья. - Вам было ясно и определенно
сказано, что вы преступник первой степени, место которому только на
виселице.
- Господин судья, я готов кинуться в петлю сейчас же, но, позвольте, за
что?
- Подсудимый Карке, не притворяйтесь. Вы великолепно знаете, что
совершили тягчайшее преступление перед рейхом, - резко оборвал прокурор. -
Во время отхода к Сухиничам вы разлагали моральный дух солдат рейха. Нет вам
пощады. Я еще раз требую, господа судьи, этому негодяю смертной казни.
Знакомый рядовому Карке по первому судебному процессу судья обратился к
незнакомому прокурору (того, кто произносил обвинительную речь на первом
процессе, убило бомбой):
- У вас все, господин прокурор?
- Да, все. Излишние слова к этому преступнику напрасны.
- Благодарю вас. Военно-полевой суд приступает к допросу обвиняемого. Я
повторяю свой вопрос, подсудимый Карке. Признаете ли вы себя виновным в
статьях сто тридцать четвертой, двести семнадцатой, триста девятнадцатой,
семьсот пятьдесят шестой, девятьсот девяносто четвертой и тысяча семьсот
семнадцатой пунктов а, б, в, и, ж уголовного военного кодекса рейха?
- Нет, не признаю.
- В таком случае, может, вы нам споете вашу популярную песенку? Как это
она у вас называется?
- "Вперед, кобыла!", господин судья.
- Вот, вот, эту самую "Вперед, кобыла!". Говорят, она стала очень
популярной в вашем батальоне.
- Не совсем точная информация, господин судья. В нашем батальоне она не
могла быть популярной, так как от нашего батальона после наступления от
Москвы осталась лишь одна наша рота, да и та в укороченном составе.
- Господа судьи! - вскочил сидящий на краю стола толстый прокурор. -
Подсудимый нагло ведет разлагающую пропаганду и на суде. Я требую приобщить
к его делу и статью тысяча двадцатую.
- Вашу просьбу отклоняем, господин прокурор.
- Основание, господин судья?
- Основание: документ командования сто пятого пехотного полка, - устало
ответил судья. - От второго батальона действительно осталась одна третья
рота, так что в этой части обвиняемый прав. Послушаем же его по существу.
Спойте нам, подсудимый. Спойте свою "Вперед, кобыла!", суд, к сожалению, не
знает ее полного текста. Те, кто сообщил в гестапо об этой песенке, к
сожалению, замерзли.
- С удовольствием спел бы вам, господа судьи. Вы так мне знакомы. Но... -
Карке пожал плечами. - Я, видит бог, не артист. К тому же у меня простужено
горло и к тому же, сами посудите, кто поет бодрые песенки перед петлею. Вот
если бы...
Карке сделал популярный среди мужчин всех наций знакомый жест. Судья
обратился к прокурору:
- У вас нет возражений, господин прокурор?
- Нет, не имеется.
Судья кивнул сидящему за столиком на отшибе секретарю - усатому офицеру:
- Принесите. И яичек...
- Есть принести! И яичек...
Не успел судья облизать усы, как секретарь суда поставил около
подсудимого канистру со спиртом и решето яичек, при виде которых заметно
ободрился не только подсудимый, но и судья.
Из большой автомобильной канистры подсудимому Карке досталось только две
крышки из-под фляжки. Остальное сейчас же уплыло в руки правосудия, и оно в
данной ситуации сочло необходимым сделать пятиминутный перерыв, приобщив к
перерыву и решето с яичками.
После перерыва заседание суда пошло гораздо оживленнее и веселее.
Гнетущая атмосфера петли уступила место благодушию и размягчению. Скучные
глаза судьи теперь весело блестели.
- Ну-с, подсудимый, мы ждем вас. Запевайте!
- Не могу, господин судья.
- Почему же? Мы же вас так взбодрили!
- Верно, взбодрили. Благодарю вас, но у меня нет той естественной
обстановки, в которой я пел.
- Что вы подразумеваете под этой естественной обстановкой?
- Я подразумеваю под ней Калужскую дорогу, метель, коченеющих солдат
рейха и кобылу, ту самую кобылу, о которой песенка и на которой я пел.
Впрочем, с вашего разрешения...
Ни слова не говоря, Карке схватил за шиворот часового с автоматом -
толстого фельдфебеля, ловко пригнул его и, вскочив на него верхом,
раскачиваясь, запел:
Пока Эм ждет и не забыла,
Пока ты ходишь с головой,
Вперед к победе, дойч кобыла,
Скорей назад, назад домой!
Толстый фельдфебель попытался вырваться, но судья одернул его:
- Фельдфебель Крац! Смирно! Стоять так. Не мешайте суду устанавливать
истину преступления. А вы пойте, пойте, подсудимый Карке, свою "Эх, кобыла,
ты не забыла!"
- Извиняюсь, господин судья, не кобыла, эх, не забыла, а Эмма ждет и не
забыла, а далее идет припев, господа судьи. Ах какой припев! Но я спою вам
все сначала:
Пока Эм ждет и не забыла,
Пока ты ходишь с головой,
Вперед к победе, дойч кобыла,
Скорей назад, назад домой!
Где нет чесотки,
Где есть красотки
И где нет мин над головой.
Вези ж, кобыла,
Ты не забыла
Дорогу, милая, домой.
Прослушав и пропев вместе с подсудимым до конца всю песенку, судья
сказал:
- Песенка великолепна, но вредна. Виновность подсудимого суд считает
доказанной по всем статьям предъявленного обвинения, за исключением статьи
тысяча двадцатой. Суд предоставляет вам, подсудимый, последнее слово.
Карке, почесав за ухом, заговорил:
- Господа судьи! Обвиняя меня в тяжких грехах и еще черт знает в чем,
господин уважаемый прокурор обозвал меня изменником, предателем, разгильдяем
и вполне законченным идиотом, место которому в петле. Что ж... Пускай я
идиот, пускай я подлец и мерзавец, но при всем при этом, господа, я патриот.
Великий патриот Германии и к тому ж еще и национальный герой. Я уже не
говорю о том, что у меня есть любящая жена, у которой на постое штурмовик.
Так что вам, господа судьи, господин прокурор, грешно надевать мне петлю на
шею. Не за что, господа. Вы лишь на минуту представьте себе, что бы было с
нашей пехотной ротой, если бы я ее не взбодрил песенкой и не привязал к
хвосту кобылы, в то время как наседала кавалерия Доватора. Роту наверняка бы
всю с потрохами захватили в плен или оставили без головы. А так наша
доблестная рота блестяще наступала назад на Сухиничи, и ее не могла догнать
даже кавалерия. Под моей командой ни один солдат не остался в кювете и не
задубел. За что же вы меня судите? Где же логика?
- Да, - сказал судья. - Логики нет. Суд удаляется на совещание - поискать
ее.
32. ВОЗВРАЩЕНИЕ ГУЛЯЙБАБКИ ИЗ ДЕМЯНСКОГО КОТЛА ПОД МОСКВУ
- Прохор Силыч! Голубчик! Сто лет, сто зим!!! - увидев на опустелом дворе
гостиницы своего кучера, воскликнул обрадованный Гуляйбабка. - Какое
счастье! Какая великая радость, что я вас увидел!
В свою очередь Прохор также взмахнул руками и произнес примерно то же
самое, лишь добавив несколько вздохов, означавших, что он так долго и
безнадежно ждал Гуляйбабку. Об этом же возвестила своим тяжким вздохом и
застоявшаяся в возке заиндевелая на морозе тройка белогривых.
- Где наши? Почему меня никто из свиты не встречает?
- Да кому же встречать, коли уехали, сударь. Все до единого. Вам тоже
велено ехать туда.
- Куда же?
Прохор неопределенно махнул рукавицей:
- Туда. В Сухиничи. Вслед за войсками фюрера. Разве вы не видите, что все
горит и рушится? Я за три дня, кои жду вас, оглох от бомбежек. Вот только
что до вашего прихода на меня опять пикировал наш ястребок. Ударил из пушки,
да промахнулся, а потом второй заход сделал, и вижу, стрелять у него нечем,
так он кулаком мне погрозил:
"Ну погоди, дескать, хрыч старый, сивая твоя борода, я до тебя доберусь.
Будешь ты знать, как фрицев возить на тройке". Я ему, тому летчику, и так и
этак показываю, что не фашиста, мол, вожу, пойми ты, голова еловая, а своего
же товарища командира, а он шиш понимает. Прицепился, и ни в какую. Третий
день из пушек по возку, да по мне. Как отбомбится, так сейчас же сюда. Вот и
опять на бомбежку пошли. Едемте, сударь. Едемте скорей! Он непременно опять
прилетит.
Гуляйбабка сел на возок, изрешеченный пулями.
- Да подождите вы, Прохор Силыч, не тараторьте. Толком объясните, что тут
в мое отсутствие произошло и происходит. Я из-за этих "куропаток" фюрера
совсем оторвался от подмосковного фронта. Ни газет, ни радио, решительно
никакой информации,
- В дела войск, сударь, я вмешался за всю жизнь только один раз, когда
обхаживал в Полесье Матрену. Чем все это кончилось для меня, вам хорошо
известно.
- Да, помню, помню. "Сто дивизий вправо, сто дивизий влево", - засмеялся
Гуляйбабка.
- А раз командующий из меня, как из хрена тяж, то не лучше ли вам
прочесть листовку, которыми, видите, усеян весь двор. Тут их лежит слоя
три-четыре. Сначала город посыпали самолеты фюрера, потом наши... Умный
прочтет - сразу поймет, а дурень и уши развесит.
Гуляйбабка поднял листовку на белой лощеной бумаге, прочел: "Доблестные
войска рейха одержали под Москвой неслыханную победу. Вся русская армия
уничтожена. Вся ее техника захвачена. Отчаянно сопротивляется и пытается
наступать лишь жалкая кучка фанатиков, которая в ближайшие дни будет
уничтожена".
Гуляйбабка бросил листовку фюрера и поднял другую - с крупным черным
заголовком "Смехотворные измышления гитлеровских фальшивомонетчиков о
потерях советских войск".
"В приказе по немецкой армии Гитлер хвастливо объявил о начавшемся
решающем наступлении против советских войск. Гитлер немцам в тылу и войскам
наобещал, что это наступление нанесет советским войскам смертельный удар и
война закончится еще до наступления зимы. Но, как говорит русская пословица,
"страшен черт, да милостив бог", обещанное Гитлером наступление началось...
и с треском провалилось. Зима наступила, советские армии не только не
уничтожены, а в огне войны еще более окрепли, а гитлеровская грабьармия,
вшивая, раздетая и голодная, щелкает зубами от холода и голода. Гитлер
теперь опять вынужден извиваться ужом перед населением Германии и опять
врать и хвастать, хвастать и врать. Он врет, что его войска далеко
продвинулись к Москве, что могут рассматривать ее в бинокль. Но нет. Не
видать шулеру Гитлеру Москвы, как свинье неба".
Дочитав листовку, Гуляйбабка покачал головой:
- Несчастный фюрер. Как грубо обругали его. "Фальшивомонетчик", "шулер".
С горя можно удавиться.
Над крышами уцелевших домов с обвальным ревом и свистом пронесся
краснозвездный штурмовик. Кони вздрогнули. Прохор кинулся в возок:
- Он! Он, сударь. Унеси бог ноги.
- Кто он? Чего ты?
- Да летчик тот, молоденький. Сейчас развернется и пыль от нас оставит.
Дело в принцип зашло. Уверяю!
Рев не затухал, а усиливался. Было похоже, что штурмовик заходит для
атаки, а спрятаться на дворе гостиницы некуда. Гуляйбабка махнул рукой:
- Поехали!
- Куда прикажете? - крикнул, сжавшись от нарастающего рева, Прохор.
- Вслед за войсками рейха. На Старую Калужскую... Смотреть на победу
фюрера.
..."Победа", одержанная войсками фюрера под Москвой, была видна на
Калужской дороге как на ладони. О "победе" кричали опрокинутые вверх
колесами автобусы и легковики, "победу" славили, задрав в небо дула стволов,
тяжелые и легкие пушки. "Победе" улыбались, широко раскрыв свои люки,
застрявшие в сугробах танки. Весть о неслыханной "победе" войск рейха
уносили господу богу доблестные солдаты и офицеры. Души их уже были там, в
небесах, но посиневшие, окровавленные руки и ноги их все еще торчали из
снега и славили фюрера. Некоторые так спешили поделиться своей радостью с
богом, что позабыли на дороге сапоги и шали, котелки и ранцы, винтовки и
пулеметы.
"Бог" был милостив. Он принял всех явившихся к нему с вестью о "победе".
Только одному отказал - длинному, рябому, натянувшему на голову теплые
женские рейтузы. А он просил. Так долго просил, бедняга, прислонясь к
телеграфному столбу, что и застыл с протянутыми к небу руками.
Меж тем как одни докладывали богу о "победе" фюрера под Москвой, другие
герои рейха, оставшиеся на земле, готовили новую "победу". С факелами и
гранатами в руках они расчищали от собственной техники Калужскую дорогу.
Ухали взрывы, взметались в небо все новые и новые костры, слышались крики
"хох". Целые взводы и роты наваливались на автобусы, грузовики и сталкивали
их в кюветы. Артиллерийская канонада, наползавшая тяжелой грозой с востока,
поторапливала их.
- Мать моя! Как же мы проедем? - воскликнул Прохор, приподнявшись с
облучка и глядя на запруженную техникой дорогу.
- Валяй в объезд, по целине, - кивнул Гуляйбабка.
- Какой объезд, коли слева болото, а справа снег коням по брюхо.
Гуляйбабка спрыгнул с возка.
- Тогда обожди, пока расчистят. А я пройдусь пешочком. Разомнусь, ноги
погрею.
- Только не уходите, не затеряйтесь ради бога, - попросил Прохор. - Мне
велено вас в целости в Сухиничи доставить.
- Не беспокойтесь. Я вас на горке обожду.
Все заметенное снегом взгорье, куда направился Гуляйбабка, запрудили
легковые машины. Каких только тут не было красавиц! И "оппели", и
"мерседесы", и "адмиралы", и французские "шевролеты", и всех их постигла
одна участь. Лишь некоторым счастливцам удалось добраться до вершины горы,
но там их подстерег гололед, и они так и пристыли на ветру.
В километре позади себя Гуляйбабка увидел две большие команды немцев,
расчищающих дорогу. Одна с криком и свистом сваливала машины в кювет, другая
шагала с факелами в руках и поджигала их. Взвивался копотный дым, морозное
небо чернело.
По обочине расчищенной дороги мчалась пара гнедых, впряженных в сани, на
санях поблескивал стеклом и никелем кузов новенького "мерседеса". Из кузова
неслись музыка, женский визг и развеселейшие, как на свадьбе, песни.
Гуляйбабка и подумать не успел, что бы это такое значило, кто в такую
грустную для фюрера пору мог жениться, как "мерседес" в оглоблях остановился
рядом и из кузова, забитого по крышу разгромленными ящиками, тряпьем,
чемоданами, бутылками, высунулась взлохмаченная голова майора Штемпеля,
сидящего в шоферском отсеке в обществе двух расфуфыренных красоток.
- Мой гость! Господин Гуляйбабка! - закричал вне себя от радости
начальник полевой почты. - Давай сюда. Поехали!
- Благодарю за приглашение. Рад бы, но у меня так много дел по оказанию
помощи фюреру.
- Плюнь на все к черту! Садись. Смотри, какие у меня красотки! - Штемпель
облапил расфуфыренных, и они завизжали. - Ах, что за прелести эти мои
почтовые девочки! Бери любую. Они
...Закладка в соц.сетях
