Жанр: Драма
Дар гумбольдта
...акой степени, что даже неудобно рассказывать, я сказал:
- Нет, нет, лучше ты меня подожди. Это оглушительное визгливое тра-ля-ля сводит меня
с ума. Я сейчас спущусь, и мы пойдем куда-нибудь выпьем. Все равно мне надо взять пальто.
Я снова поднялся наверх в шикарном лифте, думая о дерзком чудачестве Ренаты и о ее
постоянной борьбе с угрозой инертности, поистине всеобъемлющей угрозой. Раз я думаю о ней,
значит она должна быть всеобъемлющей. Последние дни я не обманывался. Всеобъемлющее
сделалось моим пунктиком, решил я, надевая другую пару туфель. Эти легкие, почти
невесомые красные туфли от "Харродс" немного жали в носках, но своей легкостью и
стильностью вызывали восхищение у темнокожего чистильщика обуви в Сити-клубе. В них,
немного тесных, зато красивых, я спустился вниз.
Этот день был посвящен Гумбольдту и пропитался его духом. Поправляя шляпу, я
почувствовал, что у меня непроизвольно дрожат руки, и понял, насколько взволновало меня это
незримое воздействие. Пока я подходил к Кэтлин, у меня начала подергиваться щека. И я
подумал: "Эк меня пронял доктор Гальвани ". Я вдруг увидел двух мужчин, мужей Кэтлин,
гниющих в своих могилах. Любовь этой чудесной женщины не спасла их от смерти. Затем
перед моим мысленным взором темно-серым облачком мелькнула тень Гумбольдта. Пухлые
щеки, пышные волосы, всклокоченные и спутанные. Я шел к Кэтлин под аккомпанемент трио,
игравшего музыку, которую Рената прозвала "пирожное с оборочками". Теперь музыканты
углубились в "Кармен", и я сказал:
- Пойдем в темный тихий бар. Главное, тихий.
Я выписал официанту чек на колоссальную сумму, и мы с Кэтлин ушли и долго бродили
по холодным улицам, пока на Западной пятьдесят шестой не набрели на подходящее местечко,
достаточно темное на любой вкус и не слишком погруженное в предрождественскую суету.
Нам многое нужно было наверстать. Прежде всего, поговорить о бедняге Тиглере. Я не
мог заставить себя назвать его милым человеком, потому что он вовсе не был милым. Этот
немолодой ковбой топал ногами, как Мальчик-с-Пальчик, и буквально вскипал, когда ему
перечили. Он получал несказанное удовольствие, надувая и облапошивая людей. И больше
всего презирал тех, кто оказывался слишком робким, чтобы жаловаться. Его постояльцы, а я
был одним из них, не получали горячей воды. То и дело отключали свет, и им приходилось
сидеть в темноте. Они являлись с жалобами к Кэтлин и уходили полные сочувствия и
понимания, любви к ней и ненависти к нему. Тем не менее не думаю, что к Кэтлин подходит
мое определение проигровыигрыша. Она полна очевидных достоинств: большая, спокойная
женщина с бледным веснушчатым лицом. Самое главное - ее спокойствие. Когда Гумбольдт
играл роль Бешеного турка, она была его Христианской пленницей, она читала посреди
заваленной книгами гостиной небольшого коттеджа в краю пустошей и курятников, не замечая,
как красное солнце безуспешно пытается пробиться сквозь заляпанные грязью окошки. Затем
Гумбольдт велел ей надевать свитер и выгонял во двор. Они играли в футбол, словно два
светловолосых новобранца. Пошатнувшись на неудобных каблуках, он посылал мяч над
веревкой для сушки белья сквозь осеннюю листву клена. Я прекрасно помнил, как Кэтлин
бежит чтобы поймать мяч как летит вслед за ней звук ее голоса как она вытягивает вперед руки
и ловит виляющий хвостиком мяч в объятия а потом они с Гумбольдтом сидят на диване
потягивая пиво. У меня так разыгралось воображение, что я увидел даже сидящих на
подоконнике котов, причем у одного были гитлеровские усики. И слышал свой голос. Кэтлин
дважды побывала спящей красавицей, заколдованной демонами-любовниками.
- Знаешь, что говорят мои деревенские соседи? - спросил меня Гумбольдт. - Они
говорят, держи жену в строгости. Иногда, - добавил он, - я думаю об Эросе и Психее.
Он льстил себе. Эрос был прекрасен, он приходил и уходил, не теряя достоинства. А в чем
выражалось достоинство Гумбольдта? Он отобрал у Кэтлин водительские права. Спрятал
ключи от машины. Не разрешал ей заниматься садом, поскольку считал, что стоит горожанину
купить в деревне домик своей мечты, как его мещанская страсть к усовершенствованию
начинает осуществляться в садоводстве. Рядом с кухонной дверью росли несколько
помидорных кустов, но они проклюнулись сами после того, как еноты перевернули мусорные
бачки. Гумбольдт совершенно серьезно заявлял: "Нам с Кэтлин надо заниматься
интеллектуальным трудом. И потом, если бы у нас росли цветы и фрукты, мы вызывали бы
подозрение". Он боялся, что ночью появятся всадники, закутанные в белые балахоны, и
посреди его двора запылают кресты.
Я сочувствовал Кэтлин, потому что она пребывала в спячке. Но ее сновидения вызывали у
меня интерес. Неужели она родилась для того, чтобы прожить жизнь в темноте? Для Психеи
забытье - условие блаженства. Однако возможно, этому было иное, практическое объяснение.
Под тесными джинсами Тиглера угадывалось мужское естество огромных размеров, да и
Гумбольдт, явившись на квартиру к подруге Демми и спотыкаясь о щенков таксы, кричал: "Я
поэт, у меня большой член!" По-моему, Гумбольдт был деспотом, требовавшим от женщины
полного подчинения, а потому близость с женщиной превращалась у него в яростный диктат.
Даже его последнее письмо ко мне подтверждало эту мысль. Хотя кто знает? Женщина без
секретов - в конечном итоге и не женщина вовсе. Может, Кэтлин и решила выйти за Тиглера
только потому, что в Неваде ей жилось слишком одиноко. Все, достаточно хитроумных
домыслов.
Не устояв перед слабостью говорить людям то, что они хотят от меня услышать, я сказал
Кэтлин:
- Запад пошел тебе на пользу.
Впрочем, в какой-то степени это соответствовало действительности.
- Ты тоже неплохо выглядишь, Чарли, только немного изможден.
- Жизнь у меня слишком беспокойная. Возможно, мне тоже следует пожить на Западе. В
хорошую погоду мне так нравилось лежать под старым деревом на вашем ранчо и
день-деньской смотреть на горы. Хаггинс сказал, что ты получила какую-то работу в
киноиндустрии и собираешься в Европу.
- Да. Ты же был там, когда на озере Волкано решили снимать фильм о древней
Монголии и тамошних индейцев наняли скакать на низкорослых монгольских лошадках.
- Тиглер, кажется, был техническим консультантом.
- Да. Отец Эдмунд - ты помнишь его, епископального священника, бывшую звезду
немого кино? - так вдохновился всем этим. Бедный отец Эдмунд, его так и не посвятили в
духовный сан. Он нанял кого-то сдать вместо него письменный экзамен по теологии, но их
разоблачили. Очень жаль, потому что индейцы его любили и очень гордились, что он вместо
рясы носит пеньюары киноактрис. А сейчас я действительно еду в Югославию, а потом в
Испанию. Там сейчас настоящее раздолье для съемок. Можно нанять целый полк солдат, а
Андалусия идеально подходит для вестернов.
- Забавно, что ты упомянула об Испании. Я сам собираюсь туда.
- Правда? С первого марта я буду жить в "Гранд-отеле" в Альмерии. Было бы чудесно
встретиться там.
- Хорошая перемена в твоей жизни, - заметил я.
- Я знаю, ты всегда желал мне добра, Чарли, - отозвалась Кэтлин.
- Сегодня день, посвященный Гумбольдту, важный день, он закручивается по спирали с
самого утра, и я ужасно разволновался. В доме престарелых, где живет дядя Вольдемар, я
встретил человека, которого знал еще ребенком, что тоже меня подстегнуло. Потом я узнал, что
и ты здесь. Все одно к одному.
- Я слышала от Хаггинса, что ты собирался на Кони-Айленд. Знаешь, Чарли, там, в
Неваде я иногда думала, что ты пережимаешь со своей привязанностью к Гумбольдту.
- Возможно, но я пытался себя сдерживать. Я спрашиваю себя, откуда во мне такой
восторг? Как поэт или мыслитель он не оставил особо заметного следа. Нет во мне и
ностальгии по старым добрым временам. Может, все дело в том, что в Соединенных Штатах
людей, серьезно относящихся к Искусству и Мысли, настолько мало, что даже тех, кого
постигла неудача, невозможно забыть?
Похоже, мы подобрались к нужной теме. Я хотел осмыслить добро и зло, жившие в
Гумбольдте, понять причину его краха, объяснить истоки его печали, разобраться, почему его
грандиозное дарование породило столь ничтожные успехи, и во всем остальном. И все равно
эти темы тяжело обсуждать, даже если витаешь в облаках, в необычном приливе чувств,
исполненный привязанности к Кэтлин.
- Мне казалось, что в нем было очарование, какая-то древняя магия, - сказал я.
- Думаю, ты просто любил его, - откликнулась она. - Конечно, я и сама сходила по
нему с ума. Мы поехали в Нью-Джерси, и жизнь там была бы настоящим адом, даже если бы у
него не случалось приступов безумия. Наше житье в этом домишке сейчас кажется мне частью
какой-то зловещей инсценировки. Но с ним я бы поехала даже в Арктику. И дело не только в
восторженности студентки, приобщающейся к литературной жизни, - это лишь малая толика
всего. Мне не нравились многие его друзья-литераторы. Они являлись поразвлечься
представлениями, которые устраивал Гумбольдт, его выходками. Потом они уходили, а он, все
еще распаленный, принимался за меня. Он был честолюбив. И часто повторял, как жаждет
войти в круг выдающихся людей, стать частью литературного мира.
- Именно так. Но никакого литературного мира нет, - сказал я. - Девятнадцатый век
произвел на свет нескольких гениальных отшельников - Мелвилл или По не были членами
литературных кружков. Один сидел на таможне, другой шатался по барам. В России Ленин и
Сталин уничтожили литературную элиту. Ситуация в России сейчас напоминает нашу - поэты
возникают из ниоткуда, несмотря на все предпринимаемые против них меры. Откуда взялся
Уитмен, и откуда взялось все то, что у него было? Но именно необузданный У. Уитмен имел
талант и явил его.
- Да, если бы литературная жизнь бурлила, если бы Гумбольдт мог пить чай с Эдит
Уортон и дважды в неделю видеться с Робертом Фростом и Т. С. Элиотом, он чувствовал бы
поддержку, понимание и воздаяние за свой талант. А ему просто не хватало сил заполнить
окружавшую его пустоту, - сказала Кэтлин. - Конечно, Гумбольдт был чародеем. Он
заставил меня чувствовать себя тупой, тупейше тупой! С какой неистощимостью он изобретал
обвинения в мой адрес. Такую изобретательность следовало бы направить в поэзию. Гумбольдт
строил слишком много личных планов. Слишком много таланта уходило на эти планы. И в
результате мне как его жене приходилось страдать. Но давай больше не будем об этом. Позволь
спросить... когда-то вы вместе написали сценарий?..
- Да какую-то ерунду, чтобы убить время в Принстоне. Ты рассказала об этом той
молодой женщине, миссис Кантабиле. Какая она, эта миссис Кантабиле?
- Хорошенькая. Со старомодной вежливостью в духе Эмили Пост , шлет
благодарственные письма за чудесный обед. Но в то же время красит ногти в кричащие цвета,
носит вульгарные наряды и говорит грубым голосом. Даже когда она просто болтает, в голосе
прорываются визгливые нотки. Разговаривает, как подружка гангстера, но задает вопросы,
достойные аспирантки. Как бы там ни было, я сейчас начинаю работать в киноиндустрии, и мне
любопытно, что вы там с Гумбольдтом написали. Как-никак, по твоей пьесе сняли удачный
фильм.
- О, по нашему сценарию ни за что не снять картину. Список действующих лиц включал
Муссолини, папу римского, Сталина, Калвина Кулиджа, Амундсена и Нобиле. А главным
героем был людоед. Еще в сценарии упоминались дирижабль и деревня в Сицилии. Даблью Си
Филдсу сценарий наверняка понравился бы, но только сумасшедший продюсер вложил бы в
него хотя бы пенни. Конечно, никогда не знаешь, как оно обернется. Кто в 1913 году обратил
бы внимание на пророческий сценарий о Первой мировой войне? Или если бы еще до моего
рождения мне предложили готовый сценарий жизни и пригласили жить по нему, разве я не
отказался бы наотрез?
- А как же твоя пьеса?
- Кэтлин, поверь мне, я был просто червем, который случайно выплюнул шелковую
нить. Бродвейский наряд соткали другие. Лучше расскажи мне, что тебе оставил Гумбольдт?
- Ну, во-первых, он написал мне замечательное письмо.
- Мне тоже. И совершенно здравое.
- А мне немного сбивчивое. Оно слишком личное, и я не могу его показать даже теперь.
Он перечислил все преступления, которые я будто бы совершила. Готов простить мне все, что я
сделала, только пишет очень подробно и постоянно поминает Рокфеллеров. Но есть и целые
куски совершенно здравые. Действительно трогательные, правильные вещи.
- Это все, что ты от него получила?
- Нет, Чарли, там было еще кое-что. Документ. Идея еще одного фильма. Вот почему я
спросила тебя, что вы такого сочинили в Принстоне. Скажи, а тебе он что-нибудь оставил,
кроме письма?
- Поразительно! - воскликнул я.
- Что поразительно?
- То, что он сделал. Совсем больной, слабеющий, умирающий, но все такой же
изобретательный.
- Не понимаю тебя.
- Скажи, Кэтлин, этот документ, эта идея фильма, о писателе? А у писателя деспотичная
жена? Так? А еще у него красивая молодая любовница? Они вместе путешествовали. И он
написал книгу, которую не посмел опубликовать?
- А, да. Я поняла. Конечно. Все так, Чарли.
- Вот сукин сын! Великолепно! Он все продублировал. Повторил путешествие с женой.
И сценарий для нас двоих.
Она молча изучала меня. Ее губы растянулись в улыбку:
- Почему, по-твоему, он приготовил нам одинаковые подарки?
- А ты уверена, что мы единственные наследники? Ха-ха, давай помянем этого безумца.
Он был славным.
- Да, он действительно был славным. Но я хочу понять - ты думаешь, что он все это
спланировал? - спросила Кэтлин.
- Кто - Александр Поп, что ли? - не мог выпить чашки чаю, чтобы не завести
какую-то интригу? Гумбольдт такой же. Он до самой смерти мечтал о шальных деньгах. Знал,
что умирает, но хотел сделать нас богатыми. Как бы там ни было, поразительно, что у него до
самого конца сохранилось чувство юмора, по крайней мере, его остатки. И, даже сойдя с ума,
он написал по меньшей мере два абсолютно здравых письма. Я собираюсь провести странную
аналогию: чтобы сделать это, Гумбольдт вырвался из границ застарелого безумия. Ты можешь
возразить, что он эмигрировал в болезнь слишком давно. И прочно там обосновался. Возможно,
ради нас ему удалось вернуться на свою Бывшую Родину. Еще разок увидеться с друзьями.
Скорее всего, ему это было так же трудно, как для кого-нибудь другого - например, для
меня, - перейти из этого мира в мир духов. Или, еще одно необычное сравнение: он, как
Гудини, удрал из мира смертельной паранойи, маниакальной депрессии и всего такого прочего.
Спящие пробуждаются. Изгнанники и эмигранты возвращаются, а умирающий гений приходит
в себя. "Предсмертное прозрение", - писал он в письме.
- Думаю, перед смертью у него не осталось сил на два отдельных подарка каждому из
нас, - сказала Кэтлин.
- Или взглянем с другой стороны, - возразил я. - Он показал нам все то, что в нем
преобладало, - козни, интриги и паранойю. Он поднаторел в этом как никто другой. Помнишь
знаменитый прорыв к Лонгстафу?
- Ты думаешь, он замышлял нечто иное? - задумалась Кэтлин.
- А как по-твоему? - вопросом на вопрос ответил я.
- Что-нибудь вроде посмертного испытания характера, - сказала она.
- Он был абсолютно уверен, что мой характер неисправим. Наверное, и твой тоже. Но
подарил нам чудесные мгновения. Мы смеемся и восхищаемся, но как это грустно. Я очень
тронут. Мы оба тронуты.
Крупная сдержанная Кэтлин мягко улыбалась, но внезапно цвет ее больших глаз
изменился. Их заволокло слезами. Но Кэтлин даже не пошевелилась. Такая уж она есть. В
голову пришла не слишком уместная мысль, что, возможно, Гумбольдт замыслил свести нас с
Кэтлин. Не обязательно как мужа и жену, скорее, просто объединить наши чувства к нему в
некий совместный мемориал. Ведь после его смерти мы оставались (на какое-то время) жить,
лицедействовать в обманчивом мире людей, и, может быть, мысль о том, что мы будем заняты
придуманным им делом, могла обрадовать его и разогнать могильную тоску. Ведь когда
Платон, Данте или Достоевский высказывались в пользу бессмертия, Гумбольдт, глубоко
восхищавшийся этими людьми, не мог сказать: "Они были гениями, но мы не можем
принимать всерьез их идеи". Но относился ли он сам к бессмертию всерьез? Он не говорил.
Сказал только, что мы сверхъестественные, а не обыкновенные создания. Я все бы отдал, чтобы
узнать, что все-таки Гумбольдт имел в виду.
- Эти наброски очень трудно защитить авторскими правами, - объяснила Кэтлин. -
Гумбольдт, должно быть, получил юридическую консультацию, как это сделать... Он запечатал
оригинал сценария в конверт, пошел на почту, отправил заказное письмо и сам же получил его.
Таким образом, конверт остается запечатанным. Мы получили копии.
- Точно. У меня два таких опечатанных конверта.
- Два?
- Да, - ответил я. - Во втором то, что мы придумали в Принстоне. Теперь я знаю, чем
забавлялся Гумбольдт в той мерзкой ночлежке. Он в мельчайших подробностях разрабатывал
план, с учетом всех протокольных формальностей. Это как раз по его части.
- Послушай, Чарльз, мы должны поделиться поровну, - сказала Кэтлин.
- Господи, с финансовой точки зрения этот сценарий - полный ноль, - возразил я.
- Совсем наоборот, - твердо сказала Кэтлин. Услышав такой ответ, я внимательно
посмотрел на нее. Как не похожа на Кэтлин, обычно такую робкую, столь решительная защита
своего мнения. - Я показала сценарий людям из киноиндустрии, подписала контракт и даже
получила аванс в размере трех тысяч долларов как наследница авторского права. Половина из
них твоя.
- Ты хочешь сказать, что нашелся человек, готовый заплатить за это деньги?
- И не один. У меня было два предложения. Я остановилась на компании "Стейнхалс
продакшн". Куда переслать чек?
- Сейчас у меня нет адреса. Я постоянно в пути. Но, Кэтлин, я не возьму этих денег. - Я
подумал о том, как расскажу обо всем Ренате. Она так блистательно осмеяла подарок
Гумбольдта и тем самым задела наше вымирающее поколение, мое и Гумбольдта. - Сценарий
уже сочиняют?
- Его серьезно обсуждают, - ответила Кэтлин. Временами ее голос срывался на девичий
дискант. Она смолкла.
- Как интересно. Как нелепо. Сплошное неправдоподобие, - сказал я. - Хотя я всегда
немного гордился своими причудами, но подозреваю, что они лишь слабое подобие множества
настоящих, куда более впечатляющих странностей, которые где-то там, не здесь, вовсе не так
уж редки, а являются нормой. Вот почему карикатурное изображение Гумбольдтом любви,
амбиций и тому подобных штучек в глазах деловых людей выглядит правдоподобно.
- Я посоветовалась с хорошим юристом, и мой контракт со "Стейнхалс" принесет нам
минимум тридцать тысяч, если они возьмут опцион . Все зависим от сметы, мы можем
получить даже семьдесят тысяч. Все прояснится примерно через два месяца. В конце февраля.
Знаешь, что я думаю, Чарли, мы с тобой как совладельцы должны заключить отдельный
контракт.
- Ладно, Кэтлин, давай не усугублять ирреальность событий. Никаких контрактов. Мне
не нужны эти деньги.
- Я так и думала до сегодняшнего дня, ведь кругом только и говорят о твоем
миллионном состоянии. Но прежде чем подписать счет в Пальмовом зале, ты пересчитал все
дважды, сверху вниз и снизу вверх. И даже побледнел. А потом, я заметила, с каким трудом ты
решился на чаевые. Не надо смущаться, Чарльз.
- Нет, нет, Кэтлин, у меня куча денег. Таким меня воспитала юность во времена Великой
депрессии. Кроме того, цены там грабительские! Людей старшего поколения такое возмущает.
- Но я слышала, ты судишься. Я знаю, что происходит, когда в человека вцепляется
свора адвокатов и судей. Не зря же я управляла ранчо в Неваде.
- Конечно, тяжело зависеть от денег. Чувствуешь себя так, будто вмерз в ледяной куб.
Но невозможно добиться успеха, а потом жить спокойно. Так не бывает. Этого Гумбольдт,
очевидно, не понимал. Неужели он думал, что деньги возведут стену между успехом и
провалом? Значит, он так ничего и не понял. Как только на тебя сваливаются большие деньги, с
тобой происходят разительные метаморфозы. Приходится бороться с мощнейшими силами,
внутренними и внешними. В успехе практически нет ничего личного. Успеха добиваются
только деньги.
- Ты просто пытаешься сменить тему разговора. Ты всегда был очень наблюдательным.
Год за годом я видела, как внимательно ты присматриваешься к людям. Будто ты их видишь, а
они тебя нет. Но сейчас, Чарли, ты не единственный наблюдательный человек.
- Стал бы я останавливаться в "Плазе", если б разорился?
- С молодой дамой? Пожалуй.
Эта крупная, постаревшая, но по-прежнему привлекательная женщина со срывающимся
резким голосом и впалыми щеками, делавшими ее лицо милым и печальным, внимательно меня
изучала. Ее взгляд, слегка потупленный и какой-то неуверенный из-за привычки к покорности,
излучал доброту и тепло. И вообще меня глубоко трогают люди, которые пытаются разобраться
в моем положении.
- Если я правильно поняла, ты собираешься с этой дамой в Европу. Так мне сказал
Хаггинс.
- Да, - кивнул я, - это правда.
- И..?
- И что? - сказал я. - Бог его знает.
Я мог сказать ей больше. Мог признаться, что утратил серьезное отношение к вопросам, к
которым серьезно относятся другие серьезные люди, к неверно сформулированным вопросам
метафизики или политики. Разве мне нужен точный и прозаический повод лететь в Италию с
прелестной женщиной? Я искал необыкновенной нежности, искал любви и наслаждения,
исходя из мотивов, пожалуй, более уместных лет тридцать назад. Чего ждать, если
наверстываешь в шестьдесят то, что недополучил в двадцать? И что делать, если все-таки
наверстаешь? Я не прочь был открыть этой доброй женщине свое сердце. Потому что заметил
явные признаки того, что и она вышла из состояния духовного сна. Мы могли обсудить
множество замечательных тем, например, почему спячка запечатывает души людей и почему
пробуждение происходит так судорожно и не думает ли она, что душа может перемещаться в
пространстве отдельно от тела, и не кажется ли ей, что не существует сознания, способного
обходиться без телесной оболочки. Я боролся с искушением рассказать ей, что у меня своя,
персональная точка зрения на проблему смерти. Я размышлял, можно ли серьезно обсудить с
нею задачу, поставленную перед писателями Уолтом Уитменом, утверждавшим, что
демократия может погибнуть, если поэты не посвящают ей великих поэм о смерти. Я
чувствовал, что Кэтлин именно та женщина, с которой можно об этом поговорить. Но я попал в
довольно двусмысленную ситуацию. Старый бабник, потерявший голову из-за красивой
девицы, которую интересует только его кошелек, романтик, собравшийся воплотить в жизнь
мечты юности, внезапно загорается желанием обсудить сверхчувственное сознание и великую
поэму о смерти, посвященную демократии! Брось, Чарли, не делай этот безумный мир еще
безумнее. Именно потому, что Кэтлин была той женщиной, с которой я мог поговорить, я
промолчал. Из уважения. Я решил, что дождусь момента, когда продумаю эти вопросы глубже,
когда буду знать больше.
Она сказала:
- На следующей неделе я буду в "Метрополе" в Белграде. Давай держать связь. Я
составлю контракт и вышлю его тебе.
- Нет, нет, не стоит беспокоиться.
- Почему? Потому, что я вдова и ты не хочешь получить от меня свои собственные
деньги? Посмотри на это с другой стороны. Мне не нужна твоя доля.
Добрая женщина. Она понимала истинное положение вещей - я тратил на Ренату
большие деньги и был на грани разорения.
- Дорогая, зачем ты утащила мою туфлю?
- Не могла удержаться, - ответила великолепная Рената. - Как ты доскакал наверх в
одной туфле? Что подумала твоя приятельница? Держу пари, это нарушило общественное
спокойствие. Хорошее чувство юмора, вот что нас связывает, Чарли. Это я знаю наверняка.
Да, в наших отношениях юмор брал верх над любовью. Мой характер и мои привычки
забавляли Ренату. Настолько забавляли, что я надеялся, что ее чувства могут постепенно
перерасти в любовь. Потому что ни при каких обстоятельствах я не стал бы делать
предложение без любви.
- В Париже ты тоже стащила из-под стола мой ботинок.
- Да, в тот вечер, когда какой-то противный человек сказал тебе, как малозначительна
твоя ленточка ордена Почетного легиона, и поставил тебя на одну ступень со сборщиками
мусора и свиноводами. Это было одновременно моей местью, утешением и развлечением, -
сказала Рената. - Помнишь, что я сказала потом, по-моему, очень остроумно?
- Помню.
- Что я сказала, Чарли?
- Ты сказала, человек обнажается.
- Человек обнажается, а Господь открывается, - и тщательно накрашенная
темноволосая Рената в красном дорожном костюме засмеялась. - Послушай, Чарли, откажись
ты от этой дурацкой поездки в Техас. Ты нужен мне в Милане. Мне будет не очень-то легко с
Биферно. Твой брат не хочет, чтобы ты приезжал, и ты ему ничего не должен. Ты любишь его,
но он вечно поддевает тебя, а ты не умеешь защититься от его издевок. Ты приезжаешь к нему с
тяжелым сердцем, а он посылает тебя куда подальше. Мы оба знаем, что он подумает.
Подумает, что ты решил воспользоваться тяжелой ситуацией и втереться в его прибыльные
предприятия. Позволь мне спросить тебя, Чарли. А не будет ли он хотя бы отчасти прав? Я не
собираюсь вмешиваться в твои дела, но подозреваю, что сейчас тебе позарез нужна счастливая
случайность, чтобы поправить финансовое положение. И еще одно: вы с его женой никогда не
договоритесь, кто из вас должен быть главным плакальщиком, если что-нибудь случится, так
зачем ему рядом сразу два плакальщика еще до того, как он ляжет под нож? Короче говоря, ты
напрасно тратишь время. Поехали со мной. Я мечтаю, как мы поженимся в Милане, как я пойду
под венец под моей настоящей девичьей фамилией - Биферно - в присутствии родного отца.
Душа моя рвалась к Ренате. Она заслужила, чтобы все сложилось так, как ей хочется. Но
сейчас, в аэропорту Кеннеди, она в этой неподражаемой шляпе, в замшевом длиннополом
пальто, в кашне от "Гермеса" и элегантных сапожках, казалось, могла принадлежать кому-то не
в большей степени, чем Пизанская башня. Однако Рената настаивала на сво
...Закладка в соц.сетях
