Жанр: Драма
Дар гумбольдта
... - Брось, умоляю - у меня до сих пор идет мороз по коже, когда ты произносишь
словечки вроде феодализма. Именно это нам мешало. Ты приехал из Мэдисона, буквально
бредя этим поэтом, - Гумбольдт Парк, так, кажется, его звали? - одолжил у меня денег,
чтобы ехать в Нью-Йорк на автобусе. Я действительно любила тебя, Чарли, но когда ты укатил
повидать своего идола, я пришла домой, сделала маникюр и включила радио. Твой отец пришел
в ярость, когда я сообщила, что ты стал коммивояжером в Манхэттене. Он рассчитывал, что ты
ему поможешь с лесоторговлей.
- Чепуха, у него был Джулиус.
- Господи, а ведь твой отец был красавцем. Просто - как там девушки говорят? -
"жгучий брюнет, разбивший мне сердце". А как Джулиус?
- Джулиус уродует южный Техас торговыми центрами и кондоминиумами.
- Но вы все любили друг друга. Совсем как первобытные люди. Может, поэтому мой
отец называл вас чужаками?
- Что ты, Наоми, мой отец стал американцем, да и Джулиус тоже. Они подавили в себе
эту иммигрантскую любовь. Только я смог как-то по-детски выстоять. Я всегда был чересчур
эмоциональным. Никогда не забуду, как кричала моя мать, когда я упал с лестницы, или как она
лезвием ножа уминала на моей голове шишку. И какого ножа! - русский серебряный нож с
круглым, как полицейская дубинка, черенком. Вот так-то. И шишка на моей голове, и оценки по
геометрии Джулиуса, и то, как папа мог бы повысить арендную плату, или зубная боль бедной
мамы - для всех нас то были самые важные вещи на земле. Я так и не утратил этой
способности к глубоким переживаниям - нет, не так. Боюсь, дело в том, что я все-таки ее
утратил. Да, безусловно, утратил. Но все еще нуждаюсь в ней. В том и проблема. Мало того,
что я требовал привязанности, я еще и обещал ее. Женщинам. Я окружал их утопически
эмоциональной аурой любви и заставлял их думать, что я заботливый мужчина. Впрочем, я
лелеял их так, как они мечтали.
- Но это была просто липа, - сказала Наоми. - Ты утратил эту способность. И ни о ком
не заботился.
- Да, утратил. Хотя возможно, что-то такое страстное во мне еще остается.
- Чарли, ты заморочил головы куче девиц. И, должно быть, сделал их ужасно
несчастными.
- Интересно, неужели только я болен жаждосердцеитом? Нет, это невозможно, это
противоестественно. Да к тому же так по-американски. Говоря "по-американски", я имею в
виду, что эта болезнь не затронута магистральной линией страданий человечества.
Слушая меня, Наоми вздохнула и сказала:
- Ах, Чарли, я никогда не пойму, как ты приходишь к таким выводам. А когда ты брался
наставлять меня, я вообще не могла уследить за ходом твоих мыслей. Да, мне говорили, что,
когда на Бродвее поставили твою пьесу, ты любил какую-то девушку. Что с ней стало?
- Демми Вонгел. Да, первоклассная девушка. Она вместе с отцом погибла в Южной
Америке. Он был миллионером из Делавэра. Они вылетели из Каракаса на "Дугласе" и
разбились в джунглях.
- Ужасно! И очень жаль.
- Я поехал в Венесуэлу разыскивать ее.
- Я рада, что ты так поступил. Как раз собиралась спросить.
- Вылетел из Каракаса тем же рейсом. Самолеты там старенькие, подлатанные на скорую
руку. Индейцы постоянно летают туда-сюда со своими курами и козами. Пилот пригласил меня
в кабину. Лобовое стекло оказалось с довольно приличной трещиной, и ветер задувал внутрь.
Когда мы летели над горами, я испугался, что тоже не сядем, и думал: "Господи, пусть со мной
все случится так же, как с Демми". Когда я смотрел на эти горы, Наоми, меня, честно говоря,
почти не волновало, как устроен мир.
- Что ты хочешь этим сказать?
- А, не знаю, но вдруг начинаешь испытывать недовольство по отношению к природе, к
ее чудесам и тонкостям мироустройства, начиная от субатомных и заканчивая галактическими.
Обстоятельства обходятся с людьми слишком жестоко. Ранят слишком сильно. Разят в самое
сердце. Когда мы перелетели горы и я увидел Тихий океан, бросавшийся на берег как
припадочный, то подумал: "Да пропади ты пропадом!". Не может человеку все время
нравиться, как создан мир. Иногда я думаю: "Кому нужна вечная душа, кому захочется
рождаться снова?! Да пошло оно все!"... Ах да, полет. Мы раз десять набирали высоту и
опускались. Приземлились на голую землю. На полосу красноватого грунта между кофейными
плантациями. Из-под деревьев нам махали голые детишки с темными животами, под которыми
болтались кривые штуковины.
- Ты так ничего и не нашел? В джунглях искал?
- Конечно. Мы даже нашли самолет, но не пропавший "Дуглас", а другой. "Сесну",
которая везла каких-то горных инженеров из Японии. Их кости обвили лианы, проросли
цветами, и бог знает какие паучки и прочие зверушки поселились в их черепах. Мне совсем не
хотелось обнаружить Демми в таком виде.
- В общем, джунгли тебе не слишком понравились.
- Не слишком. Там я накачивался джином. Обнаружил у себя пристрастие к крепкому
джину, точно как у моего друга Фон Гумбольдта Флейшера.
- А, тот поэт! А что с ним стало?
- Он тоже умер, Наоми.
- Ты не видишь во всех этих смертях какого-то знака, Чарли?
- Все постоянно распадается и восстанавливается, и остается только гадать, то ли это те
же действующие лица, то ли каждый раз новые.
- Как я понимаю, в конце концов ты добрался до миссии, - сказала Наоми.
- Да, и там обнаружилось множество разных Демми, не меньше двух десятков Вонгелов.
И все они приходились друг другу родственниками. Все с удлиненными головами и
золотоволосые и курносые и с такой же невразумительной речью и неправильными коленками.
Я представился женихом Демми из Нью-Йорка, и они решили, что я немного чокнутый. Мне
пришлось присутствовать на службах и петь церковные гимны, поскольку индейцы не могли
представить себе, чтобы белый человек не был христианином.
- И ты пел церковные гимны с разбитым сердцем.
- Я радовался, что мне пришлось петь. Доктор Тим Вонгел выделил мне бадью с
генциановым фиолетовым - принимать ванны. Сказал, что у меня тяжелый случай tinia
crura . Так я и жил среди этих каннибалов в надежде, что объявится Демми.
- Неужели каннибалов?
- Первую группу миссионеров, прибывших туда, съели. Представляешь, петь в церкви и
видеть наточенные зубки того, кто съел твоего брата, - брата доктора Тимоти действительно
съели, и он знал тех, кто это сделал, - да, Наоми, в людях таится множество невероятных
достоинств. Ничего удивительного, что это приключение в джунглях настроило меня на
всепрощающий лад.
- И кого же надо было прощать? - поинтересовалась Наоми.
- Моего друга Фон Гумбольдта Флейшера. Пока я в джунглях убивался из-за Демми, он
предъявил к оплате чек и снял деньги с моего счета.
- Неужели подделал твою подпись?
- Я дал ему незаполненный чек на предъявителя, а он получил по нему шесть с лишним
тысяч долларов.
- Да ну! Но тебе, конечно, даже в голову не приходило, что поэт провернет такой фокус с
деньгами? Прости, что я смеюсь. Только ведь ты всегда сам провоцировал людей поступать с
тобой низко, а все потому, что вечно твердил, будто они святее папы римского. Ужасно жаль,
что ты потерял в джунглях эту девушку. Мне почему-то показалось, что вы с ней похожи.
Похожи, а? Поэтому вы могли бы жить вместе и очень счастливо.
- Я понимаю, о чем ты говоришь, Наоми. Мне никогда не удавалось заглянуть человеку
в душу. До недавнего времени я даже не давал себе труда задуматься об этом.
- Только ты мог связаться с такой бестолочью, как тот итальянец, что угрожал
Стронсону. Мне Мэгги о нем рассказала.
- Пожалуй, ты права, - сказал я. - Мне следовало бы попытаться понять мотивы,
заставляющие меня поддаваться таким людям, как Кантабиле. Но ты только представь мои
чувства, когда твоя дочь, прекрасная девушка, приходит и вытаскивает меня из тюрьмы - дочь
женщины, которую я любил.
- Не будь сентиментальным, Чарли. Пожалуйста! - сказала она.
- Я должен сказать тебе, Наоми: я любил каждую твою клеточку. Я не видел в тебе
ничего чуждого. Твои молекулы были и моими молекулами. Твой аромат - моим ароматом. И
твоя дочь напомнила мне тебя - те же зубки, та же улыбка, все такое же, насколько я помню.
- Не увлекайся. Ты бы охотно женился на ней, правда, старый развратник? И хочешь
узнать, дам ли я добро. Вот так комплимент - ты готов жениться на ней, потому что она
напоминает меня. Да, она славная девочка, но тебе нужна женщина с сердцем такой величины,
как стиральная машина, а моя дочь другая. В любом случае ты же все еще с той цыпочкой,
которую я видела в баре, ну с той эффектной восточной красоткой, с большими темными
глазами и фигуркой как раз для танца живота. Ведь так?
- Да, она очень эффектная женщина, и я все еще ее кавалер.
- Кавалер! Не понимаю, что с тобой происходит, - значительный серьезный умный
человек мечется от женщины к женщине. Тебе что, делать нечего? Господи, неужели женщины
никогда не морочили тебе голову пустыми обещаниями?! Неужели ты думаешь, что они на
самом деле собираются поддерживать и утешать тебя? Как обещали?
- Но ведь они действительно обещали.
- У женщин срабатывает что-то вроде инстинкта, - сказала она. - Стоит рассказать,
что тебе необходимо, и они тотчас заявят, что у них есть как раз то, что нужно, хотя раньше ни
о чем таком и слыхом не слыхивали. И даже не обязательно врут. Просто они инстинктивно
готовы принять мужчину любых типов, форм и размеров и уверены, что сумеют дать ему все,
что только может ему понадобиться. Такие уж они есть. А ты мечешься в поисках женщины,
похожей на тебя. Но такой зверушки не существует в природе. Даже эта твоя Демми не могла
оказаться такой, какую ты ищешь. Но все девушки уверяют: "Твой поиск закончен. Остановись.
Я - та, которая тебе нужна". И ты заключаешь контракт. Конечно, никто не в состоянии
оправдать возложенные на него надежды, и все чертовски страдают. Ну, а Мэгги - не твой тип
женщины. Кстати, почему ты не расскажешь мне о своей жене?
- Не вводи меня в искушение. Лучше налей еще чашечку.
- Какое искушение?
- Искушение? Искушение пожаловаться. Я мог бы рассказать тебе, как плохо Дениз
воспитывает детей, как бросает их при малейшей возможности, как она заставила суд связать
меня по рукам и ногам и науськивает адвокатов ободрать меня как липку, и прочее, и прочее.
Вот такая История, Наоми. История, которая могла бы стать произведением искусства,
прекрасной повестью об еще одной печальной судьбе. Гумбольдт - тот поэт - разыгрывал
страницы своей Истории на глазах всего Нью-Йорка. Но такие Истории, как правило,
оказываются плохим искусством. Как будут выглядеть все эти жалобы и претензии, когда душа
перенесется во Вселенную и бросит взгляд назад, на юдоль земных страданий?
- Ты изменился только физически, - сказала Наоми. - А говоришь точно так же, как
раньше. Что ты подразумеваешь под словами "душа перенесется во вселенную"?.. Когда я была
необразованной девочкой и любила тебя, ты проверял свои идеи на мне.
- Одно время я зарабатывал себе на жизнь тем, что писал за людей воспоминания, и
обнаружил, что ни один американец, добившийся успеха, никогда не совершал серьезных
ошибок, ни один из них не грешил, что скрывать им абсолютно нечего, и при этом среди них
нет ни одного лжеца. Они используют распространенный метод - прячутся за
откровенностью, маскируя двуличие показной честностью. Человек, нанявший писателя,
натаскивает его до тех пор, пока тот сам во все не поверит. Прочти автобиографию любого
великого американца, Линдона Джонсона, например, и ты увидишь, с какой преданностью
пишут его Историю биографы, прошедшие промывку мозгов. Множество американцев...
- Да бог с ним, с этим множеством американцев, - перебила Наоми.
Какой безмятежной казалась она здесь, в кухне, с улыбкой на губах, с полными руками,
скрещенными на груди, в комнатных тапочках. Я не переставал повторять, каким блаженством
было бы спать рядом с нею все эти сорок лет, и что таким образом мы могли бы победить
смерть, и прочее, и прочее. Вот только сумел бы я выдержать это в действительности? По
правде говоря, с каждым годом я становился все привередливее. Поэтому сейчас я чувствовал,
что обязан честно ответить себе на щекотливый вопрос: смог бы я на самом деле обнимать эту
увядшую Наоми и любить ее до конца? Выглядела она не очень. Биологические бури сильно
потрепали ее (развивающийся дух всегда изнашивает физическое тело). И все же этот вызов я
сумел бы принять. Да, сумел бы. Прежние чувства продолжали бы работать. Каждой своей
молекулой она оставалась все той же Наоми. Каждая клеточка ее полных рук оставалась
клеточкой прежней Наоми. Очарование ее маленьких зубок все еще трогало мое сердце. А
манера растягивать слова оказывала такое же магическое действие, как и раньше. Духи
Личности хорошо потрудились над нею. Я понял, что Анима, как назвал ее К. Г. Юнг,
сохранилась. Та самая душа-двойник, недостающая половинка, описанная Аристофаном в
"Пире".
- Так ты собираешься в Европу вместе со своей молодой подружкой? -
поинтересовалась она.
Я изумился:
- Кто тебе сказал?
- Я как-то случайно столкнулась с Джорджем Свибелом.
- Хотел бы я, чтобы Джордж не трепался о моих планах на каждом углу.
- Да брось ты, мы же знаем друг друга всю жизнь.
- Слухи дойдут до Дениз.
- Думаешь, у тебя еще есть секреты от этой женщины? Да она видит сквозь стальную
стену, а ты уж никак не стальная стена. Ей даже не нужно просчитывать твои намерения,
достаточно представить, чего хочет от тебя эта молодая дама. Зачем ты дважды в год ездишь в
Европу с этой девицей?
- Она пытается найти своего отца. Ее мать не уверена, какой из двух мужчин... А
прошлой весной я ездил в Лондон по делу. И мы заодно заглянули в Париж.
- Ты, наверное, чувствуешь себя там как дома. Французы произвели тебя в рыцари. Я
сохранила вырезку из газеты.
- У меня самое низшее из рыцарских званий.
- Скажи, путешествия с шикарной большой красивой куклой льстят твоему тщеславию?
Как она себя чувствует среди твоих высокопоставленных европейских друзей?
- Ты знаешь, что пел Вудро Вильсон во время свадебного путешествия с Эдит
Боллинг ? "О, прекрасная куколка!" Проводник спального вагона как-то утром видел, как он
танцует и напевает.
- Вечно ты найдешь какой-нибудь этакий факт.
- А ведь он один из наших самых достойных президентов, - добавил я.
- Нет, за границей Рената не произвела фурора среди женщин. В Лондоне я повел ее на
званый обед, и хозяйка нашла ее ужасно вульгарной. И совсем не из-за бежевого кружевного
прозрачного платья. И не из-за макияжа, форм или энергии жизни, которую она излучает.
Просто она оказалась чемпионом по боксу в компании паралитиков. Зато министр финансов
пришел от Ренаты в восторг. И даже сравнил ее с одной из виденных им в Прадо женщин,
удостоившихся кисти великого испанского мастера. Но дамы обошлись с нею грубо, и она
потом плакала, причитая, что все дело в том, что мы не женаты.
- Держу пари, на следующий день ты накупил ей взамен великолепных нарядов на
кругленькую сумму. Но каким бы ты ни был, я ужасно рада видеть тебя. Ты просто лапушка.
Твой приход - настоящий бальзам на душу простой бедной женщины в летах. Выполнишь
одну мою прихоть?
- Конечно, Наоми, если это в моих силах.
- Я любила тебя, но вышла замуж за обычного чикагского парня, потому что никогда
толком не понимала, о чем ты говоришь. Мне ведь было только восемнадцать. Теперь, когда
мне пятьдесят три, я часто спрашиваю себя, буду ли я сегодня понимать тебя лучше? Поговори
со мной так, как разговариваешь со своими умными друзьями, а еще лучше - как с самим
собой. Вот, например, тебе сегодня в голову приходила какая-нибудь важная мысль?
- Я думал о праздности, о том, какой я ленивый.
- Глупости. Ты много работаешь. Я точно знаю, Чарли.
- В этом нет никакого противоречия. Ленивые люди работают усерднее всех.
- Расскажи мне об этом. Но только, Чарли, не нужно ничего упрощать. Просто говори со
мной, как с собой.
- Некоторые считают, что леность - один из смертных грехов - означает обычное
лентяйство, - начал я. - Увязание в болоте. Неповоротливость. Но леность в большой
степени скрывает под собой отчаяние. На самом деле лень - это состояние занятости,
сверхактивности. Эта активность разгоняет чудесный покой или равновесие, без которых не
может быть поэзии, искусства и мышления - ни одного из высших проявлений человека. Для
этих исполненных лености грешников, по мнению некоторых мыслителей, собственное
существование становится непереносимым. Они трудятся, потому что покой вселяет в них
ужас. В древней философии проводилось различие между знанием, полученным опытным
путем (ratio ), и знанием, полученным чуткой душой (intellectus ), которая различает сущность
вещей и приходит к пониманию непостижимого. Но для этого душе требуется необыкновенная
сила. Тем более необыкновенная, что общество все больше и больше требует от внутреннего
"я", все больше и больше заражает нас своей неугомонностью. Общество приучает нас к
рассеянности, поселяется в сознании и расширяет свои владения по мере расширения самого
сознания. Настоящая вязкость, вязкость созерцания или воображения, таится на границе сна и
грез. Так вот, Наоми, поверженный Америкой, но полный решимости противостоять ее
материальным интересам и надеясь на искупление через искусство, я погрузился в глубокое
забытье, продлившееся годы и десятилетия. Очевидно, во мне не оказалось того, что
требовалось. А требовалось больше силы, больше отваги, больше мощи. Конечно, Америка -
явление непреодолимое. Но это ничуть меня не оправдывает. К счастью, я еще жив, и
возможно, у меня еще осталось в запасе какое-то время.
- Это действительно пример твоего мыслительного процесса? - спросила Наоми.
- Да, - ответил я, не осмелившись упомянуть при ней Силы, Начала и Ангелов.
- О, господи, Чарли, - сочувственно вздохнула Наоми. Она действительно жалела меня.
Подавшись вперед и приятно овеяв своим дыханием, она потрепала меня по руке. - Конечно,
со временем ты стал еще более странным. Теперь я понимаю, какое большое счастье для нас
обоих, что мы никогда не жили вместе. Мы бы не вылезали из непонимания и конфликтов. Ты
бы разговаривал сам с собой о высоких материях и каждый день изводил меня витиеватыми
речами. Возможно, что-то такое во мне провоцирует тебя непонятно выражаться. В общем, ты
уже раз съездил в Европу со своей дамочкой, и ее отца вы не нашли. Но когда ты уезжаешь,
здесь без отца остаются сразу две девочки.
- Я тоже об этом думал.
- Джордж говорит, что ты особенно любишь младшенькую.
- Да, Лиш очень похожа на Дениз, и я действительно больше люблю Мэри. Но борюсь со
своей предвзятостью.
- Меня удивило бы, если бы ты не любил этих детей до безумия, хотя и своеобразно. Как
и у всех, у меня есть свои проблемы с детьми.
- Только не с Мэгги.
- Нет, не с ней. Мне не нравилась ее работа у Стронсона, но теперь, когда на нем можно
поставить крест, она спокойно устроится куда-нибудь еще. Меня беспокоит сын. Ты прочел его
заметки в местной газете о преодолении наркотической зависимости? Я посылала их тебе,
чтобы узнать твое мнение.
- Нет, не читал.
- Я дам тебе другой комплект вырезок. Хочу, чтобы ты сказал мне, талантлив он или нет.
Сделаешь это для меня?
- У меня даже мысли нет отказаться.
- Лучше бы она почаще к тебе приходила. Люди слишком много взваливают на тебя.
Знаю, мне не следует просить тебя. Ты собираешься уезжаешь, у тебя, должно быть, куча дел,
но я хочу знать.
- Этот молодой человек похож на сестру?
- Нет. Он больше пошел в отца. Ты, наверное, мог бы повлиять на него. Как солидный
человек с безумными идеями. Он тоже начал с безумств.
- Так что ему не хватает только моей предполагаемой солидности?
- Ты, конечно, безумец, но у тебя добрая душа. А парень вырос без отца, - добавила
Наоми, и на ее глаза навернулись слезы. - Тебе не придется прикладывать больших усилий.
Просто познакомься с ним. Возьми его с собой в Африку.
- А, Джордж трепался о бериллиевых рудниках?
Только этого мне не хватало впридачу к прочим начинаниям и авантюрам: к Дениз и
Урбановичу, к поискам отца Ренаты, к исследовательской работе по антропософии, к Такстеру
и "Ковчегу". Розыски ценных минералов бог знает где в Кении или Эфиопии. Вот так повезло!
Но вслух я сказал:
- Это все ерунда насчет бериллия, ничего серьезного, Наоми.
- Да я так и поняла. Но вот было бы замечательно, если бы Луи вместе с тобой
поучаствовал в сафари. Это ведь не сравнить с чтением "Копей царя Соломона" или чего-то в
этом роде. И прежде, чем ты уйдешь, Чарли, позволь мне дать тебе совет. Не изводи себя с
этими здоровенными девицами, пытаясь что-то доказать. Помни, ты отдал свою великую
любовь мне, а во мне росту-то всего метр пятьдесят два.
В аэропорту О'Хэр нас провожала мрачная Сеньора. В такси она шепотом давала
наставления Ренате и оставалась с нами, пока мы регистрировались и проходили контроль,
призванный не допустить в самолет угонщиков. Наконец мы расстались. В самолете Рената
принялась уговаривать меня не переживать из-за расставания с Чикаго.
- Наконец-то ты делаешь что-то для себя, - говорила она. - Забавный ты человек.
Поглощен собой, но не знаешь даже азов эгоизма. Думай так: без Меня - никого, ничего; ни
Тебя, ни Ее, ни Его.
Рифмовала Рената очень ловко. Про Чикаго она высказалась следующим образом: "Без
О'Хэра, знамо дело, безнадега бы заела". А когда однажды я поинтересовался ее мнением о
некоей женщине, такой же очаровательной, как она сама, Рената ответила: "Рвал бы Паганини
душу, чтоб свою игру послушать?". Хотел бы я, чтобы та лондонская дама, посчитавшая Ренату
вульгарной, этаким ничтожеством, послушала ее, когда она в ударе. Когда мы, наконец,
дождались взлета и самолет начал набирать высоту, оторвавшись от взлетной полосы со звуком
осыпающейся штукатурки, она сказала:
- Прощай, Чикаго. Ты, Чарли, хотел сделать для этого города что-нибудь хорошее. Но
почему ты выбрал именно это стадо низких подонков - они не заслужили такого человека, как
ты. Им плевать на твой высокий уровень. В газетах только и пишут, что о сотнях
невежественных мошенников. А хорошими людьми пренебрегают. Мне остается только
надеяться, что своим эссе о скуке ты дашь этому городу по зубам.
Нас отбросило назад - 727-й набирал высоту; послышался скрип убираемого шасси.
Темные клубы облаков и тумана загородили нам дома, заводы, улицы и парки. Блеснуло в
последний раз озеро Мичиган и тоже скрылось. Я сказал:
- Рената, спасибо, что защищаешь меня. Но дело в том, что мое отношение к США (а
Чикаго - квинтэссенция Соединенных Штатов) тоже не однозначно. Я всегда искал некую
культурную защиту. Женившись на Дениз, я решил, что у меня появился союзник.
- А все потому, что у нее была степень магистра, как я понимаю.
- А Дениз оказалась во главе пятой колонны. Теперь-то я понимаю, почему все так
сложилось. Она была такой красивой стройной...
- Красивой? - переспросила Рената. - Да она похожа на ведьму!
- Красивой стройной честолюбивой воинственной начитанной молодой женщиной. Она
рассказывала мне, что однажды ее мать, увидав ее в ванной, воскликнула: "Ты просто золото!"
и разрыдалась.
- Представляю себе разочарование таких женщин, - сказала Рената. - Из сливок
чикагского среднего класса, из-под крылышка энергичных мамаш. На что могут рассчитывать
их дочери? Не могут же все выходить замуж за Джеков Кеннеди, Наполеонов и
Киссинджеров , создавать шедевры или играть на клавесинах в Карнеги-холле, разодевшись
в золотую парчу с пышным шлейфом.
- Поэтому Дениз начала вскакивать ночью с постели, рыдать и жаловаться, что она
ничто .
- А она считала, что ты сделаешь из нее нечто?
- Ну, не хватало одного ингредиента.
- Но ты так и не нашел его, - подвела итог Рената.
- Да, и она вернулась к вере своих отцов.
- И кто эти отцы?
- Шайка мелких политиканов и отморозков. Однако, должен признать, я и сам виноват,
что оказался таким нежным цветочком. Как бы там ни было, меня вскормила земля Чикаго. И я
должен был держать удар.
- Она плакала по ночам о загубленной жизни, вот в чем дело. А ты хотел спать. Ты не
прощаешь женщинам, которые ночью своими проблемами мешают тебе спать.
- Я задумался о нежных цветочках, произрастающих в Деловой Америке, потому что мы
направляемся в Нью-Йорк выяснить, что там с завещанием Гумбольдта.
- Напрасная трата времени.
- И я спрашиваю себя: "Почему мещанство так сильно задевает?"
- Я говорю с тобой, а ты начинаешь читать мне лекцию. Нам пришлось поменять все
наши планы в Милане. И ради чего! Не мог он ничего тебе оставить. Он умер в ночлежке,
полностью выжив из ума.
- Перед смертью у него наступило просветление. Кэтлин сообщила мне. Не будь
врединой.
- Да я самая что ни на есть полезина. Ты спутал меня с той злобной сукой, которая
таскает тебя по судам.
- Вернемся к нашему разговору. Американцам выпало осваивать целый свободный
континент. Как можно ожидать от них такого же внимания к философии и искусству? Старый
доктор Лутц называл меня чертовым иностранцем, потому что я читал стихи его дочери.
Стричь купоны в какой-нибудь конторе в Лупе - вот призвание американцев.
- Пожалуйста, сверни мое пальто и положи на полку. Когда же в конце концов
стюардессы прекратят болтать и примут у нас заказ?
- Давай, моя дорогая. Но позволь мне закончить с Гумбольдтом. Знаю, ты считаешь, что
я слишком много говорю, но я взволнован и, кроме того, меня мучают угрызения совести из-за
детей.
- Именно этого и хочет Дениз, - подхватила Рената. - Когда ты уезжаешь и не
соглашаешься оставить ей адрес, она говорит: "Ладно, если детей убьют, ты прочтешь об этом в
газетах". Только не делай из этого трагедию, Чарли. Дети повеселятся на Рождество, а Роджер,
я уверена, прекрасно проведет время у своих бабушки с дедушкой в Милуоки. Дети так любят
все эти древние семейные традиции.
- Надеюсь, что так, - вздохнул я. - Я очень люблю Роджера. Он славный мальчик.
- Он тоже любит тебя, Чарли.
- Возвращаясь к Гумбольдту...
На лице Ренаты появилась гримаса "сейчас я скажу тебе все, что думаю", и она
высказалась:
- Чарли, это завещан
...Закладка в соц.сетях
