Жанр: Драма
Дар гумбольдта
...ужие руки.
- Да что ты, я ничего такого не планировал. Кто может предложить три к двум? Разве что
человек с крупными неприятностями. Ты видел статью в газете, а?
- Конечно, - ответил я. - А если б не видел?
- Я бы не допустил, чтобы ты понес убытки. Ты прошел мое испытание. Мы друзья.
Ладно, пойдем, познакомишься с ним. Насколько я понимаю, изучать американское общество,
от Белого дома и до самого дна, - для тебя что-то вроде долга. А сейчас единственное, что от
тебя требуется, - стоять спокойно, пока я скажу несколько слов. Вот вчера ты не дергался. И
все было путем, разве нет?
С этими словами он крепко затянул пояс моего пальто и нахлобучил мне на голову шляпу
Такстера. Дверь в кабинет Стронсона открылась прежде, чем я успел удрать.
Финансист стоял возле огромного президентского стола в стиле Муссолини. Газетное
фото вводило в заблуждение только в отношении роста - я ожидал увидеть мужчину
покрупнее. Стронсон оказался упитанным человеком со светло-русыми волосами и землистым
лицом. Телосложением он напоминал Билли Сроула. Русые кудри закрывали короткую шею.
Впечатление он производил не из приятных. Его щеки скорее походили на ягодицы. Он был в
сорочке со стоячим воротничком, и при малейшем движении на груди бряцали украшения:
цепи, амулеты, обереги. Стрижка под пажа делала его похожим на свинью в парике. А росту он
себе добавлял туфлями на платформе.
Оказалось, что Кантабиле притащил меня сюда, чтобы напугать этого человека.
- Посмотри внимательно на моего коллегу, Стронсон, - заявил он. - Это тот, о ком я
тебе говорил. Запомни его. Ты его еще увидишь. Он достанет тебя везде. В ресторане, в гараже,
в кинотеатре и даже в лифте.
Он обратился ко мне:
- Это все. Иди, подожди снаружи, - и повернул меня лицом к двери.
Внутри у меня все похолодело от ужаса. Оказаться убийцей, пусть даже соломенным
чучелом убийцы, было ужасно. Но прежде чем я успел возмутиться, снять шляпу и положить
конец брехне Кантабиле, из ящичка с прорезями на столе Стронсона послышался голос
секретарши, чрезвычайно громкий и гулкий.
- Сейчас? - спросила она.
И Стронсон ответил:
- Сейчас!
И тут же в кабинет вошел уборщик в серой куртке, подталкивая перед собой Такстера. В
руке он держал раскрытое удостоверение.
- Полиция, отдел убийств! - объявил он и толкнул всех нас троих лицом к стене.
- Минуточку. Дайте посмотреть удостоверение. Что значит "убийств"? - спросил
Кантабиле.
- А ты думал, я собираюсь спокойно терпеть твои угрозы? Как только ты заявил, что
закажешь меня, я пошел к прокурору и выписал ордер, - объяснил Стронсон. - Два ордера.
Один безымянный для твоего друга, наемного убийцы.
- Они считают, что ты из "Корпорации убийств" ? Считают тебя наемным
убийцей? - воскликнул Такстер. Я никогда не слышал, чтобы Такстер смеялся во весь голос.
Даже самый сильный восторг он проявлял почти неслышно, но сейчас его восхищению не было
границ.
- Кто наемный убийца - я? - я попытался улыбнуться.
Никто не ответил.
- Да кто тебе угрожал, Стронсон? - воскликнул Кантабиле. Его влажные карие глаза
вызывающе сверкали, а лицо сделалось еще более сухим и болезненно бледным. - Ребятам из
Тройки ты влетел больше чем в миллион баксов, так что ты пропал, парень. Ты покойник.
Зачем еще кому-то ввязываться в это дело? Да у тебя шансов меньше, чем у сортирной крысы.
Офицер, этот человек - труп. Хотите посмотреть статью в завтрашней газете?
"Инвестиционная корпорация Западного полушария" накрылась. Стронсон просто хочет
утащить за собой еще кого-нибудь. Чарли, пойди принеси газету. Покажи ее этому человеку.
- Чарли никуда не пойдет. Всем к стене. Слышал я, ты носишь пушку и зовут тебя
Кантабиле. Наклонись-ка, дорогуша. Вот так. - Мы все подчинились. Под мышкой у
полицейского висело оружие. Кобура поскрипывала. Он вытащил пистолет из-за шикарного
пояса Кантабиле. - Да тут не карманная дешевка тридцать восьмого калибра. Это же
"магнум". Им слона завалить можно.
- Это он, как я и говорил. Этой самой пушкой он размахивал у меня перед носом, -
заявил Стронсон.
- Похоже, всем Кантабиле свойственно так по-дурацки обращаться с оружием. Разве не
твой дядюшка Лентяйчик прихлопнул двух пацанят? Да, класса у вас нет никакого. Тупари. А
теперь посмотрим, может, и травка имеется. Сюда бы еще нарушение условий досрочного
освобождения. И мы чудненько укатаем тебя, малец. Сопляки, а туда же, стрелять вздумали.
Теперь полицейский шарил у Такстера под плащом. Губы Такстера растянулись в
довольной гримасе, а переносица скошенного носа пылала от радости и удовольствия,
доставленного таким замечательным чикагским приключением. Я злился на Кантабиле. Я был в
бешенстве. Детектив ощупал мои карманы, обшарил бока, похлопал по ногам и сказал:
- Вы двое, джентльмены, можете повернуться. Ну и пижоны. Где вы достали эти
ботинки с холщовыми вставками? - спросил он у Такстера. - В Италии?
- На Кингс-роуд, - весело ответил Такстер.
Детектив снял серую форменную курточку - под ней оказалась красная рубашка с
высоким воротником - и вывалил на стол содержимое длинного черного бумажника из
страусовой кожи, принадлежавшего Кантабиле.
- И кто из них должен был быть курком? Эррол Флинн в плаще или этот, в клетчатом
пальто?
- В пальто, - показал Стронсон.
- Давай, арестуй его и выставь себя идиотом, - сказал Кантабиле, все еще лицом к
стене. - Ну давай, на зависть всем.
- А в чем дело? - заинтересовался полицейский. - Он что, большая шишка?
- Ты чертовски прав, - ответил Кантабиле. - Известнейший человек. Загляни в
завтрашнюю газету, его имя в колонке Шнейдермана - Чарльз Ситрин. Он очень важная
персона в Чикаго.
- Ну и что, мы десятками отправляем в тюрьму всяких важных персон. Губернатору
Кернеру так даже не хватило мозгов припрятать бабки в надежном месте.
Детектив явно был собой доволен. Открытое морщинистое лицо - лицо действительно
бывалого полицейского - сейчас озарялось веселой улыбкой. Красную рубашку распирала
налитая жирком грудь. Безжизненные волосы его парика совершенно не вязались со здоровым
румянцем щек - им не хватало естественной соразмерности. Пряди оттопыривались в
совершенно неожиданных местах. Такие парики с космами, торчащими в разные стороны, как у
скайтерьеров, ожидающих хозяев, можно увидеть на веселых, ярко разрисованных сиденьях в
кабинках для переодевания в Сити-клубе.
- Кантабиле пришел ко мне сегодня утром с диким предложением, - сказал
Стронсон. - Я категорически отказался. Тогда он стал угрожать, что убьет меня, и показал
пистолет. Он просто сумасшедший! Он сказал, что вернется с курком. И описал мне, как курок
прикончит меня. Как будет выслеживать неделями, а затем снесет мне полголовы, как гнилой
ананас. И раздробленные кости, мозги и кровь потекут из моего носа. Он даже рассказал мне,
как курок уничтожит улику - орудие убийства, распилит его ножовкой и раздробит молотком
на кусочки, которые потом выбросит по частям в канализационные люки на окраинах. Он
обрисовал каждую деталь!
- Ты все равно покойник, жирная задница, - сказал Кантабиле. - Через несколько
месяцев тебя найдут в сточной канаве и придется счищать с твоего лица трехсантиметровый
слой дерьма, чтобы установить личность.
- Нет разрешения на ношение оружия. Замечательно!
- Теперь уведите этих парней отсюда, - попросил Стронсон.
- Вы собираетесь предъявить обвинения им всем? Вы же получили только два ордера.
- Я собираюсь предъявить обвинения каждому.
Я сказал:
- Господин Кантабиле уже объяснил вам, что я не имею к этому делу никакого
отношения. Мы с моим другом Такстером выходили из Художественного института, а
Кантабиле притащил нас сюда якобы обсудить условия инвестиции. Я могу посочувствовать
господину Стронсону. Его запугали. Кантабиле тронулся умом от тщеславия, его разъедает
самомнение и отчаянный эгоизм, но все это блеф. Одна из его обычных мистификаций.
Наверное, детектив сам скажет вам, господин Стронсон, что я совсем не похож на наемного
убийцу вроде Лепке . Думаю, он видел их десятками.
- Этот человек никогда никого не убивал, - подтвердил коп.
- Мне нужно ехать в Европу, меня ждут дела.
Второе было важнее. Самое худшее в данной ситуации заключалось в том, что
происходящее мешало моей хлопотливой поглощенности, моему запутанному вглядыванию в
себя. Это была моя внутренняя гражданская война с публичной жизнью, простой и открытой
всякому любопытному взгляду, да к тому же характерной для этих мест, для города Чикаго,
штат Иллинойс.
Как фанатичный книжник, зарывающийся в бесчисленные фолианты и привыкший
смотреть на полицейские и пожарные автомобили, на машины скорой помощи с высоты своих
окон, как человек, живущий в коконе из тысяч ссылок и текстов, в тот момент я осознал всю
уместность объяснения, данного Т. Э. Лоуренсом своему вступлению в Королевские
военно-воздушные силы: "Резко погрузиться в среду неотесанных мужланов и найти себя... -
И что из этого вышло? - ...для оставшихся лет активной жизни". Погрузиться в грубость и
насмешки, в непристойность казарм и мерзость нарядов. Да, говорил Лоуренс, многие не
пикнув примут смертный приговор, чтобы избежать пожизненного заключения, которое судьба
держит в другой руке. Я понял, что он имел в виду. Я понял, что наступает момент, когда
кто-нибудь - и почему бы не кто-нибудь вроде меня? - делает для решения этого
сложнейшего, приводящего в отчаяние вопроса больше, чем все замечательные люди,
бравшиеся за него прежде. Но хуже всего, что этот нелепый момент обрывал все мои планы. К
семи меня ждали на ужин. Рената обидится. Она не выносила несостоявшихся свиданий. Рената
- девушка с характером, и этот характер всегда проявлялось одинаково; к тому же, если мои
подозрения верны, Флонзалей всегда крутился неподалеку. Мысль о замене вечна. Даже самые
цельные и уравновешенные личности незаметно подбирают запасные варианты, а Ренате до
цельности далеко. Она часто ни с того ни с сего начинала говорить в рифму и как-то удивила
меня таким вот стишком:
Милый скрылся за углом - Ждет замена под окном.
Сомневаюсь, что кто-нибудь способен оценить острословие Ренаты глубже, чем я. Оно
открывало захватывающие горизонты искренности. А мы с Гумбольдтом давно сошлись во
мнении, что я способен принять все, что хорошо сказано. И это правда. Рената заставила меня
рассмеяться. Позже я попытался вникнуть в ужасный смысл, скрытый за ее словами, внезапно
обнаживший неприятную перспективу. Например, она как-то сказала мне: "Лучшее в жизни
достается задаром, легко, но нельзя слишком легко обращаться с лучшим в жизни".
Любовник в тюрьме открывал перед Ренатой классическую, хотя и пошловатую
возможность легкого поведения. Поскольку я имею обыкновение поднимать такие жалкие
сентенции до теоретического уровня, никого не удивит, что я начал раздумывать о
необузданности подсознательного и его независимости от правил поведения. Однако
подсознание всего лишь аморально, но не свободно. Согласно Штейнеру, истинная свобода
живет только в чистом сознании. Каждый микрокосм отделен от макрокосма. Мир утратил себя
на произвольной границе между Субъектом и Объектом. Исходное "я" ищет развлечений. И
становится действующим лицом. Вот удел Сознающей Души, как я понимал его. Но в этот
момент на меня накатил приступ недовольства самим Рудольфом Штейнером. Недовольство
это основано на неприятном отрывке из "Дневников" Кафки, на который указал мой приятель
Дурнвальд, считавший, что я еще способен на серьезное интеллектуальное усилие, и
намеревавшийся вытащить меня из пропасти антропософии. Кафку, чувствовавшего, что он
уже достиг физических пределов рода человеческого, привлекли взгляды Штейнера, а его
провидческие положения Кафка считал близкими своим собственным. Он договорился
встретиться со Штейнером в отеле "Виктория" на Юнгманштрассе. В "Дневниках" говорится,
что Штейнер явился в грязной, заляпанной визитке, с явными признаками серьезной простуды.
У Штейнера обильно текло из носу, и Кафка, рассказывая, что он - художник, завязший в
страховой фирме, с отвращением наблюдал, как Штейнер пальцами запихивает носовой платок
глубоко в ноздри. Кафка жаловался, что здоровье и характер помешали ему сделать
литературную карьеру. И спрашивал, что его ждет, если к литературе и страховому делу он
добавит теософию? Ответ Штейнера в "Дневниках" не приводится.
Конечно, и самого Кафку распирало от тех же безысходных и изощренных насмешек над
Сознающей Душой. Бедняга! - то, что он рассказывал о себе, не делает ему чести. Гениальный
человек застрял в ловушке страхового дела? Какой банальный недуг, ничем не лучше насморка.
Гумбольдт бы согласился со мной. Мы частенько говорили о Кафке, и мне известно, что
Гумбольдт о нем думал. Но сейчас все они - и Кафка, и Штейнер, и Гумбольдт - пребывали в
стране смерти, и вся компания, собравшаяся сейчас в кабинете Стронсона, со временем
присоединится к ним. Вероятно, сохранив за собой возможность несколько столетий спустя
вновь явиться в мире, блистающем ярче прежнего. Впрочем, будущему миру не потребуется
слишком сильного блеска, чтобы оказаться ярче мира нынешнего. Как бы там ни было, то, как
Кафка описывал Штейнера, меня огорчило.
Пока я предавался этим размышлениям, Такстер перешел к действию. Поначалу нагло, но
это ни к чему не привело. Поэтому он решил выяснить недоразумение как можно любезнее,
стараясь говорить не очень покровительственно.
- И все же, я полагаю, вы не станете использовать этот ордер и арестовывать мистера
Ситрина, - сказал он, мрачно улыбаясь.
- А почему бы и нет? - поинтересовался коп, засовывая массивный никелированный
"магнум" Кантабиле себе за пояс.
- Вы же сами признали, что господин Ситрин не похож на наемного убийцу.
- Он изнурен и бледен. Ему бы смотаться на недельку в Акапулько.
- Все это надувательство просто нелепо, - заявил Такстер. Он демонстрировал мне всю
прелесть своего таланта общения с самыми разными людьми и то, как хорошо он понимает
своих соотечественников-американцев и умеет с ними ладить. Но я ясно видел, каким чуждым
существом представляется полицейскому Такстер со всей своей элегантностью и манерами в
духе Питера Уимзи . - Господин Ситрин - всемирно известный историк. Его даже
наградило французское правительство.
- И вы можете это доказать? - поинтересовался полицейский. - У вас случайно нет с
собой ордена?
- Люди не носят с собой ордена, - ответил я.
- Ну тогда какие у вас доказательства?
- У меня есть орденская лента. Я имею право носить ее в петлице.
- Дайте взглянуть, - попросил полицейский.
Я вытащил спутанный и ничем не примечательный отрезок выцветшей шелковой
светло-зеленой ленточки.
- Это? - спросил полицейский. - Я бы ее даже цыпленку на лапку не привязал!
Я был полностью солидарен с ним и как житель Чикаго в глубине души тоже потешался
над этими дурацкими иностранными знаками почета. Я - шизалье, смеющийся над собой до
посинения. И над французами тоже. Эта штука сослужила службу и французам. Нынешнее
столетие оказалось для них не самым лучшим. Они все делали плохо. А что они имели в виду,
вывешивая на груди эти ничтожные обрывки лент странного зеленого цвета? В Париже Рената
настояла, чтобы я носил ленточку в петлице, и мы подверглись насмешкам настоящего шевалье
, с которым обедали. Его лацкан украшала красная розетка, и себя он именовал "сильный
ученый". Он презрительно прошелся по моей жизни. "Язык Америки ужасно скуден, просто
ничтожен - заявил он. - Во французском языке для обозначения ботинка существует
двадцать слов". Затем он презрительно отозвался о поведенческих науках - видимо, принял
меня за ученого из этой области - и очень невежливо о моей зеленой ленточке. Он сказал:
"Уверен, что вы написали достойные внимания книги, но такая награда дается людям, которые
усовершенствовали poubelles 1". Так что эта французская награда не принесла мне ничего,
кроме огорчений. Но через это нужно было пройти. Единственно подлинная награда, которую
можно заслужить в этот опасный период человеческой истории и космического развития, не
имеет никакого отношения к орденам и лентам. Не впасть в спячку - вот единственная
награда. А все остальное - просто шелуха.
Кантабиле все еще стоял лицом к стене. Я с радостью заметил, что у полицейского на него
зуб. "Эй, ты там, не шевелись", - рявкнул он. У меня появилось ощущение, будто этот кабинет
накрыла какая-то гигантская прозрачная волна. Будто эта громадина неподвижно нависает над
нами, сверкая, как кристалл. А мы у нее внутри. Когда она обрушится и разобьется, всех нас
разметает по какому-нибудь уединенному белому берегу. Я почти желал, чтобы Кантабиле при
этом сломал себе шею. Но нет, я увидел, как нас целыми и невредимыми поодиночке
выбрасывает на пустынный жемчужно-белый берег.
Пока стороны продолжали препираться - Стронсон, уязвленный нарисованной
Кантабиле картиной, как его тело выуживают из сточной канавы, выкрикивал каким-то
поросячьим сопрано: "Нет, это ты свое получишь!", а сквозь его вопли прорывался низкий
голос Такстера, претендовавшего на убедительность, - я отключился от них и обратился к
одной из своих теорий. Одни люди благодарны за то, что им даровано. Другие же не видят в
этих дарах никакой пользы, а думают только о том, как преодолеть свои слабости. Только
собственные недостатки способны волновать и подстегнуть их. Так те, кто ненавидит людей,
тянется к ним. Мизантропы частенько занимаются психиатрией. Стеснительные люди
становятся актерами. Прирожденные воры ищут материально ответственных должностей.
Пугливые решаются на отважные шаги. Возьмем случай Стронсона, придумавшего отчаянный
план надувательства гангстеров. Или, допустим, я, любитель красоты, настоявший на переезде
в Чикаго. Или Фон Гумбольдт Флейшер, человек с явно выраженными наклонностями
светского льва, похоронивший себя в унылой сельской глуши.
Стронсону не хватало сил доводить дело до конца. Глядя, как он себя искорежил -
элегантная одежда на бесформенной фигуре, коротенькие ножки в туфлях на платформе,
искусственная значительность визгливого голоска, - я испытал к нему жалость, да-да!
искреннюю жалость. Но мне показалось, что его истинная натура вернет свое. Интересно, он
просто забыл побриться сегодня утром или это ужас подстегнул безудержный рост бороды?
Мерзкая длинная щетина торчала из-под воротника рубашки. Из-за этого он стал похожим на
сурка. Локоны слиплись от пота.
- Я хочу, чтобы на всех троих надели наручники, - сказал он переодетому
полицейскому.
- Это одну-то пару?
- Хорошо, тогда на Кантабиле. Давайте, надевайте.
В душе я целиком и полностью соглашался со Стронсоном. Да! скрутить руки этому
сукину сыну, надеть на него наручники, и пусть они вонзаются ему в тело. Впрочем, хоть я и
твердил эти жестокие слова про себя, мне совершенно не хотелось смотреть, как они
исполнятся.
Такстер отвел копа в сторонку и что-то прошептал ему на ушко. Позднее мне пришло в
голову, что он мог воспользоваться секретным паролем ЦРУ. С Такстером никогда ни в чем
нельзя быть уверенным. И по сей день не возьмусь с точностью утверждать, был он
когда-нибудь тайным агентом или нет. Несколько лет назад он пригласил меня в гости на
Юкатан. Чтобы добраться туда, я трижды пересаживался с одного самолета на другой, и вот
наконец на грунтовой взлетно-посадочной полосе меня встретил слуга в сандалиях, усадил в
"кадиллак" и отвез на виллу Такстера, где прислуга сплошь состояла из индейцев. Вокруг
стояли легковые автомобили и джипы, в доме находилась очередная жена с маленькими
детьми, а Такстер, уже овладевший местным диалектом, раздавал приказания. Этот гениальный
лингвист очень быстро усваивал новые языки. Но он уже успел нажить проблемы с банком в
Мериде и, кроме всего прочего, задолжал кое-что загородному клубу по соседству. Я приехал
как раз тогда, когда он завершал очередной неизменный жизненный цикл. На второй день
Такстер заявил, что мы уезжаем из этого проклятого места. Мы упаковали шубы, теннисное
снаряжение, сокровища из храмов и электроприборы в большие квадратные чемоданы. В пути я
держал на коленях одного из его детей...
Полицейский вывел нас из кабинета Стронсона. Тот кричал нам вслед:
- Вы получите свое, ублюдки. Обещаю. Что бы со мной ни случилось. Особенно ты,
Кантабиле.
Завтра он и сам получит свое.
В ожидании лифта нам с Такстером удалось посовещаться.
- Нет, на меня дело заводить не будут, - сообщил Такстер. - Я почти жалею об этом.
Мне хотелось бы посмотреть, что будет дальше, правда.
- Надеюсь, ты начнешь действовать, - сказал я. - Я как чувствовал, что Кантабиле
выкинет что-нибудь в этом роде. А хуже всего, что Рената сильно расстроится. Не сбегай, не
бросай меня в такой момент, Такстер.
- Что за ерунда, Чарльз! Я сейчас же напущу адвокатов. Давай фамилии и телефоны.
- Первым делом надо позвонить Ренате. Вот телефон Сатмара. И еще Томчека и Сроула.
Такстер записал все на квитанции "Американ экспресс". Неужели у него еще действует
кредитная карточка?
- Ты потеряешь этот клочок бумажки, - сказал я.
В ответ Такстер довольно серьезно заявил:
- Берегись, Чарли. Ты ведешь себя как нервный гомик. Конечно, для тебя настал час
испытаний. Так что тебе надо быть поосмотрительнее. A plus forte raison1.
Когда на Такстера находило серьезное настроение, он начинал говорить по-французски. И
если Джордж Свибел вечно требовал, чтобы я не мучил свое тело, Такстер то и дело намекал на
мою высокую тревожность. У него-то нервная система обладала достаточной прочностью для
избранного им образа жизни. В этом Такстер, несмотря на любовь к французским выражениям,
был настоящим американцем; как и Уолт Уитмен, он предлагал себя в качестве архетипа: "Что
я предпринял, то и вам сгодится". В данный момент это не особенно помогало. Меня
арестовали. И Такстер вызывал у меня чувство, схожее с тем, что испытывает человек,
пытающийся найти ключ от двери при том, что руки его заняты бесчисленными свертками, а
под ногами путается любимый кот. По правде говоря, люди, от которых я ожидал помощи, ни в
коей мере не входили в число моих любимцев. От Такстера же ожидать чего-нибудь путного не
приходилось. Я даже подозревал, что его попытки помочь могут оказаться весьма опасными.
Если бы я кричал: "Тону, помогите", он бросился бы мне на помощь со спасательным кругом
из чистого цемента. И уж если на кривую ножку нужен кривой сапожок, то у людей особенных,
если не сказать странных, потребности тоже оказываются особенными, и рождают они
довольно странные привязанности. Например, человек, позарез нуждающийся в помощи,
обожает тех, кто в принципе не способен помочь.
Бело-синюю полицейскую машину, которая поджидала нас, вызвала, как мне показалось,
секретарша. Очень красивая молодая женщина. Выходя из кабинета, я взглянул на нее и
подумал: "Какая чуткая малышка! И прекрасно воспитана. Милая. Огорчилась, что кого-то
арестовали. Даже слезы на глазах".
- Ты - на переднее сиденье, - приказал переодетый полицейский бледному как смерть
Кантабиле; тот в сдвинутой набекрень шляпе Такстера, из-под которой торчали на висках
волосы, забрался внутрь. Растрепанный, он наконец-то стал похожим на настоящего итальянца.
- Главное - это Рената. Свяжись с ней, - попросил я Такстера, садясь сзади. - Если
ты этого не сделаешь, у меня будут неприятности - слышишь? - крупные неприятности!
- Не волнуйся. Человечество не даст тебе навеки исчезнуть с глаз долой, - отозвался
Такстер.
Это утешение вызвало у меня прилив глубокой тревоги.
Такстер действительно попытался связаться с Ренатой и Сатмаром. Но Рената вместе со
своей клиенткой все еще выбирала ткани в "Мерчендайз-Март" , а Сатмар уже закрыл
контору. Про Томчека и Сроула Такстер позабыл начисто. Поэтому, чтобы убить время, он
отправился на Рандольф-стрит и посмотрел боевик с кунг-фу. Когда кино закончилось, он
дозвонился до Ренаты. И сказал ей, что раз она так хорошо знает Сатмара, он считает
возможным полностью на нее положиться. В конце концов, он же даже не местный. В тот день
"Бостон Селтикс" играли с "Чикаго Буллс", и Такстер купил билет на баскетбол у какого-то
спекулянта. По дороге на стадион он остановил такси у Циммермана и купил бутылку портера.
Охладить пиво как следует ему не удалось, но под сэндвич с осетриной оно пошло хорошо.
Темный силуэт Кантабиле маячил передо мной на переднем сиденье полицейской
машины. И я мысленно обратился к нему. Может быть, все дело в том, что такие, как
Кантабиле, злоупотребляют моей несовершенной теорией зла? Он азартно бросался в любую
брешь в ней, изо всех сил фиглярничая и отчаянно блефуя. Только вот была ли у меня как у
американца теория зла? Наверное, нет. Вот он и врывался на мое поле с той бесформенной,
необозначенной стороны, перед которой я пасовал, - врывался со своими бесшабашными
понятиями. Его бесцеремонность, похоже, очаровывала дам - он нравился Полли и, очевидно,
своей жене-аспирантке тоже. У меня мелькнула догадка, что в постели он слабоват. Но, в конце
концов, для женщины важнее всего ее представления. И он прокладывал себе дорогу изящными
перчатками для верховой езды, ботинками из телячьей кожи, ярким блеском твидового костюма
и "магнумом", который таскал за поясом, угрожая всем и каждому смертью. Угрозы - вот что
он любил. Он звонил мне среди ночи, пытаясь запугать. Вчера на Дивижн-стрит угрозы
спровоцировали его кишечник. А сегодня утром он отправился с угрозами к Стронсону. Днем
он предлагал, точнее, угрожал прикончить Дениз. Да, странное существо, не говоря уже о
неестественно белом лице, о длинном, как поминальная свечка, восковом носе с огромными
темными, как дымоход, ноздрями. Он все время елозил на переднем сиденье. Словно хотел
повернуться ко мне. Создавалось впечатление, будто шея у него настолько гибкая, что он
сумеет повернуть голову и почистить перышки на затылке. И зачем ему понадобилось
представлять меня убийцей? Неужто он уловил во мне какой-то намек? Или пытался по-своему
втащить, втолкнуть меня в мир, в тот самый мир, от которого мне, казалось, удал
...Закладка в соц.сетях
