Жанр: Драма
Дар гумбольдта
...обы заметить - Джордж Свибел всегда считал, что у него особый дар
общения с молодыми людьми. На него они никогда не смотрели как на забавного старикашку.
Джордж гордится своей готовностью понять ближнего. С кем он только ни дружит. Его
принимают в свой круг и золотая молодежь, и черные, и цыгане, и масоны, и бедуины, и вожди
всех племен, которые он когда-либо посетил. У чужеземцев он имеет огромный успех,
мгновенно сходится с людьми, они приглашают его посетить их кров и винный погреб и
скоротать время в их узком семейном кругу. Уолт Уитмен дружил с ломовыми извозчиками,
степенными землекопами и хулиганами, Хемингуэй - с итальянскими пехотинцами и
испанскими тореадорами, а Джордж проделывал то же самое в Юго-Восточной Азии, в Сахаре
и Латинской Америке, в общем везде, куда бы его ни заносило. При любой возможности он
отправлялся в очередную экспедицию, и аборигены сразу становились его братьями и сходили
по нему с ума.
Он писал далее: "На самом деле Наоми хотела, чтобы мальчишка поехал с тобой.
Помнишь, мы договаривались встретиться в Риме? Но когда я уже собрался выезжать, Сатмар
все еще не получил от тебя никакой весточки. Мои знакомые в Найроби уже поджидали нас, и
тогда Наоми умолила меня взять с собой ее сына, Луи, - мол, ему необходимо влияние зрелого
мужчины, а ее приятель, с которым она пьет пиво и ходит на хоккей, не может помочь и на деле
только добавляет проблем с мальчишкой, - вот я и расчувствовался. Подумал, что мне все
равно хочется подробнее узнать об истории с наркотой и что у пацана есть характер, если он
сам соскочил (как говорили в наше время). Наоми подала хороший обед, много еды и напитков,
я размяк и сказал этому бородатому Луи: "Ладно, малыш, встречаемся в аэропорту О'Хэр, рейс
такой-то и т.д., в четверг, в половине шестого". Я сказал Наоми, что обратно отправлю его с
тобой. Она хорошая старушка. Думаю, лет тридцать назад тебе следовало бы на ней жениться.
Она - наш человек. Наоми с благодарностью обняла меня и расплакалась. Итак, в четверг в
нужное время этот худой молодой бородач болтался около выхода на посадку в кедах и
футболке. Я говорю ему: "Где твоя куртка?", а он мне: "А зачем в Африке куртка?" Я ему: "Где
твой багаж?" А он хмыкнул и заявил, что любит путешествовать налегке. Наоми заплатила
только за билет. Пришлось отдать ему часть моей экипировки. В Лондоне ему понадобилась
ветровка. Я сводил его в сауну, чтобы согреть, накормил еврейским обедом в Ист-Энде. Пока
что мальчишка казался мне подходящей компанией и много чего рассказывал мне об истории с
наркотиками. Чертовски интересно. Мы отправились в Рим, из Рима в Хартум и из Хартума в
Найроби, где нас должен был встретить мой друг Эзикиел. Но не встретил. Он был в поле,
искал бериллий. Вместо него приехал кузен Эзикиеля Тео - замечательный высокий
чернокожий мужик, стройный, как балерина, но черный-черный, просто антрацит. Луи сказал:
"Тео клевый. Вот поднаторею в суахили и побухчу с ним". Ладно, давай. На следующий день
мы взяли напрокат микроавтобус "фольксваген" в немецком турагенстве, где работает жена
Эзикиеля. Это она четыре года назад организовала мне поездку. Потом я купил одежду для
экспедиции и даже пару замшевых сапог для Луи, чтобы ходить по пескам, железнодорожные
каски, темные очки и еще много всякой всячины, и мы двинулись в степь. Я понятия не имел,
куда мы направляемся, но быстро нашел с Тео общий язык. Честно говоря, я был счастлив.
Знаешь, у меня всегда было чувство, что Африка - это колыбель человеческой цивилизации.
Это ощущение появилось у меня после предыдущего путешествия, когда в Олдувайском
ущелье я познакомился с профессором Лики . Он полностью убедил меня, что первые люди
появились именно здесь. Я и сам интуитивно понимал это, потому что чувствовал себя в
Африке так, будто возвратился домой. Но даже если я ошибаюсь, все равно здесь приятнее, чем
в Чикаго, и по мне лучше встретиться со львами, чем раз проехаться в общественном
транспорте. В выходные, перед тем, как я выехал из Чикаго, было зарегистрировано двадцать
пять убийств. Я и думать не хочу, сколько же их произошло на самом деле. Последний раз,
когда я ехал в надземке Джексон-Парк, двое гадов вырезали бритвами карман на брюках у
третьего, а тот делал вид, что спит. Я был одним из двух десятков свидетелей. А что я мог
сделать?
Перед отъездом из Найроби мы завернули в зоопарк-сафари и видели, как львица прыгает
на дикую свинью. Восхитительное зрелище. Потом мы двинулись в путь и уже вскоре неслись в
тени великолепных больших деревьев типа с воздушными корнями, в лицо нам била густая
красная пыль проселочных дорог, а все чернокожие, казалось, спят на ходу, наверное, потому,
что их одеяния похожи на ночные рубашки и пижамы. Мы могли заехать в какую-нибудь
деревушку, где множество аборигенов под открытым небом строчили что-то на старых ножных
машинках "Зингер", снова отправлялись в путь, продвигались среди огромных, похожих на
соски термитников. Ты знаешь, как мне импонирует дружеское, теплое общение, и с этим
чернокожим Тео я провел лучшие мгновения жизни. Мы с ним сразу подружились, зато
начались проблемы с Луи. В городе он держался еще так-сяк, но как только мы выехали в
степь, его как подменили. Не знаю, что происходит с этим детьми. Хилые они, больные, или
что? Поколение шестидесятых, которым сейчас лет по двадцать восемь, уже сплошь инвалиды
и старые кошелки. Если его не трогать, он так и будет трупом лежать весь день. Стоило нам,
уставшим как собаки, заехать в какую-нибудь деревеньку, и этот парень, который все время
бегал мочиться и ныл часа два подряд, начинал требовать молоко. Серьезно.
Гомогенизированное американское молоко в бутылке! Он всю жизнь его пил, и отсутствие
молока доводило его до отчаяния. Оказывается, легче избавиться от пристрастия к героину, чем
к молоку. Звучит это достаточно невинно и даже забавно, почему бы ребенку из округа Кук,
штат Иллинойс, не любить свое дурацкое молоко? Но я тебе скажу, Чарли, через два дня после
отъезда из Найроби все это стало невыносимым. Он узнал у Тео, как будет "молоко" на
суахили, и как только на горизонте показывались какие-нибудь лачуги, высовывался из окна и
начинал выкрикивать это проклятое слово: "Мизуа! Мизуа! Мизуа! Мизуа!", пока машину
подбрасывало на ухабах. Можно было подумать, что он сейчас загнется без дозы. Только
откуда местным известно про его проклятое мизуа ? Они показывали несколько маленьких
жестяных коробочек из-под английского чая и не могли понять, чего он хочет, они ведь никогда
не видели даже стакана молока. Местные старались как могли, наливая тонкой струйкой
сгущенку, а я чувствовал... Честно говоря, мне было стыдно. Разве так ведут себя в
путешествии по диким местам? Через несколько дней этот тощий типчик, патлатый и
бородатый, с острым носом и совершенно бессмысленным взглядом камня на камне не оставил
от взаимопонимания. У меня пошатнулось здоровье. Начались острые колики в боку, и я никак
не мог найти удобной позы, чтобы сидеть или даже лежать. Внутри все воспалилось и стало
чувствительным - просто ужас! Я старался приспособиться к природному окружению,
первобытной жизни, к животным и тому подобное. Я искал блаженства. Даже видел это
блаженство перед собой, как знойное марево над дорогой, но не мог ухватить его. Я сам к
чертям все запорол, а все потому, что захотел побыть добрым дядей. С каждым днем
становилось все хуже и хуже. Эзикиел оставлял нам сообщения, и Тео сказал, что мы через
несколько дней его нагоним. Только я до сих пор не видел никаких следов бериллия. Эзикиел,
вероятно, совершал пеший обход всех бериллиевых залежей. На своем микроавтобусе мы туда
добраться не могли. Для этого нужен "лендровер" или джип. У Эзикиела джип был. Вот так мы
и продвигались вперед, время от времени натыкаясь на какой-нибудь туристский отельчик, где
Луи требовал мизуа и утаскивал лучшие куски. Если мы брали сэндвичи, он тут же выхватывал
мясо, а мне доставался только сыр и консервированный колбасный фарш. Если в отеле
оказывалась горячая вода, он лез мыться первым и не оставлял мне ни капли, одни лишь потеки
грязи. Когда он вытирался полотенцем, его тощий зад вызывал у меня одно желание -
садануть его толстенной палкой или на худой конец дать ха-арошего пинка.
Развязка наступила, когда он пристал к Тео, чтобы тот обучил его суахили. Первое, что он
пожелал узнать, было, естественно, "... твою мать". Чарли, на суахили и близко нет ничего
похожего. Но Луи не мог поверить, что в самом сердце Африки не существует подобного
выражения. Он сказал мне: "Господи, но это же Африка! Этот Тео, верно, прикалывается.
Неужели эту тайну нельзя открыть белому человеку?" Он поклялся, что не вернется в Америку,
не узнав этого выражения на суахили. А все дело в том, что Тео никак не мог понять, о чем идет
речь. Он прекрасно понял первое слово, обозначающее половой акт. И последнее тоже - мать.
Но соединить эти слова в фразу оказалось выше его понимания. Несколько дней Луи пытался
вытянуть из него ответ. Наконец, однажды вечером до Тео дошло. Он сложил эти два слова в
фразу. Но когда до него дошел грубый смысл этого выражения, он подскочил, кинулся к
микроавтобусу, схватил монтировку и врезал Луи по первое число. Сначала парень получил
довольно сильный удар в плечо и чудом не покалечился. Я испытал некоторое удовлетворение,
но надо было их разнять. Пришлось повалить Тео на землю, прижать коленом его руку и
держать за голову, пока он не поостыл. Я сказал, что они просто друг друга не поняли. Однако
Тео такое ужасное кощунство по отношению к матери шокировало настолько, что с тех пор он
ни разу больше не заговорил с Луи. Ну а Луи так скулил и жаловался на больное плечо, что я
больше не мог гнаться за Эзикиелем. Решил вернуться в город и подождать его там. По правде
говоря, мы сделали большой крюк и теперь находились всего в восьмидесяти - ста километрах
от Найроби. Я так и не сумел высмотреть ничего похожего на залежи бериллия. И пришел к
выводу, что Эзикиел собирает, или, может, даже подворовывает бериллий там и сям. В Найроби
я сводил мальчишку на рентген. Перелома не было, но доктор наложил на плечо повязку. Перед
тем как отвезти его в аэропорт, мы посидели в уличном кафе, где он вылакал несколько
бутылок молока. С него было достаточно. Под влиянием цивилизации отказавшийся от своего
древнего наследия Найроби стал каким-то ненастоящим. Луи заявил: "Все, баста. Я
возвращаюсь домой". Я отобрал у него экипировку, которую купил для экспедиции, и отдал
Тео. Затем Луи заявил, что хочет привезти Наоми африканские сувениры. Мы пошли в магазин
для туристов, и он купил смертоносное уродливое копье масаи. В Чикаго он должен был
прилететь в три часа ночи. Я знал, что у него в карманах пусто. "Как ты доберешься домой из
О'Хэра?" - спросил я. "Как-как, позвоню маме", - ответил он. "Не буди мать. Возьми такси.
С этим дурацким копьем ты не поймаешь попутку на Мангейм-роуд". Я дал ему двадцать
долларов и отвез в аэропорт. И впервые за весь месяц радовался, глядя, как он в одной рубашке,
без куртки, с перевязанной рукой всходит по трапу с ассегаем для матери. И наконец со
скоростью около тысячи миль в час он унесся в Чикаго.
Теперь о бериллии. Эзикиел привез его целый мешок. Мы пошли к английскому юристу,
чьи координаты дал мне Алек Сатмар, и попытались заключить сделку. Эзикиел требовал
оборудования примерно на пять тысяч долларов, "лендровер", грузовик, ну и прочее.
"Ладно, - сказал я. - Мы становимся партнерами, и я оставляю этот чек у юриста: он
выплатит его, как только ты передашь документы на право владения рудником". В любом
случае ни документов, ни доказательств того, что эти образцы добыты законным путем, ждать
не приходится. Сейчас я собираюсь на побережье, хочу посмотреть старинные города, где
занимались работорговлей, и попытаться оправиться от этого двойного кошмара в виде ребенка
Наоми и несостоявшейся сделки с бериллием. К сожалению, в Африке еще процветает
мошенничество. Не думаю, что Эзикиел и Тео до конца откровенны. Сатмар прислал мне твои
координаты на адрес своего коллеги в Найроби. Найроби еще фантастичней, чем всегда.
Деловая часть города больше похожа на Скандинавию, чем на Восточную Африку. Сегодня я
еду ночным поездом в Момбасу. Возвращаюсь домой через Аддис-Абебу и, может быть, через
Мадрид. Искренне твой".
Когда я сосредоточенно выбирал кости из мерлузы, чтобы Роджер не подавился, в
столовую вошла Пилар и, приблизив ко мне прикрытую длинным фартуком грудь, прошептала,
что меня спрашивает какой-то американский джентльмен. Я обрадовался. Хоть какое-то
развлечение. За два с лишним месяца ко мне ни разу никто не приходил. Может, это Джордж?
Или Кофриц приехал за Роджером? Пилар в жестком фартуке, с мягкой улыбкой на бледном
лице глядела на меня большими карими глазами, источала запах пудры, но вела себя
чрезвычайно сдержанно. Поверила ли она хоть на мгновение в историю вдовца? Понимала ли
она, что я тем не менее испытываю неподдельную печаль и у меня есть причины одеваться в
траур?
- Пригласить сеньора в comedor на чашечку кофе? - спросила Пилар, переводя взгляд с
меня на ребенка и снова на меня. Я ответил, что поговорю с посетителем в гостиной, если она
будет столь добра, что посидит с сироткой и заставит его съесть рыбу.
Затем я прошел в гостиную, которую почти никогда не использовали, заставленную
пыльной плюшевой мебелью. Там специально поддерживали полумрак, как в часовне, и раньше
мне не доводилось видеть ее при естественном освещении. Но сейчас гостиную заливал
солнечный свет, освещая стены, увешанные картинами на религиозные сюжеты и
антикварными вещицами. Под ногами без всякого порядка лежали собиравшие пыль, никуда не
годные коврики. Все это производило впечатление давно минувшей эпохи, унесшей с собой
чувства, вызванные ею к жизни, вместе с теми, кто эти чувства испытывал. Мой гость стоял у
окна, прекрасно понимая, что я, ослепленный мутным от пыли потоком солнечных лучей, не
могу видеть его лица. Пыль кружилась повсюду. И я в этом пылевом вихре напоминал
аквариумную рыбку в пузырьках воздуха. Мой гость продолжал раздвигать шторы, чтобы
впустить побольше солнечного света, и тем самым поднимал в воздух новые клубы вековой
пыли.
- Ты? - изумился я.
- Да, - ответил Ринальдо Кантабиле, - это я. А ты думал, я в тюрьме?
- Думал и хотел. И надеялся. Как ты меня нашел и чего тебе надо?
- Злишься на меня? Ладно, признаю, тот эпизод был не очень. Но я пришел, чтобы
возместить тебе ущерб.
- Так вот ради чего ты явился. Единственное, что ты можешь для меня сделать, это
убраться ко всем чертям. Так будет лучше всего.
- Говорю же, я пришел помочь, - сказал он. - Знаешь, когда я был ребенком, моя
бабушка с Тейлор-стрит лежала в гробу в точно такой же гостиной, заставленной цветами. Вот
уж не думал, что снова увижу комнату, настолько забитую всяким старым хламом. Ладно, это
проблемы Чарли Ситрина. Взгляни на эти ветки, принесенные в вербное воскресенье лет
пятьдесят назад. Их вонь слышна даже на лестнице, а ты, помнится, брезгливый. Однако,
похоже, здесь тебе все идет на пользу. Ты классно выглядишь - лучше, честное слово.
Никаких темных кругов под глазами, как в Чикаго. Знаешь, что я думаю? Пэдлбол для тебя
слишком большая нагрузка. Ты здесь один?
- Нет, с сыном Ренаты.
- С сыном? А она где? - Я не ответил. - Ясно, она тебя бросила. Ты разорился, а она
не из тех, кто согласится жить в таких жалких меблирашках. Небось спуталась с кем-то другим,
а из тебя сделала няньку. Или сиделку, как говорят англичане. Вот наглость! А на кой тебе
черная повязка?
- Я назвался вдовцом.
- Во мошенник, - осклабился Кантабиле. - Что мне в тебе и нравится.
- Не знал, что еще выдумать.
- Я не собираюсь тебя закладывать. Думаю, это ужасно. Только не понимаю, как ты
умудрился вляпаться в такое дерьмо. Ты ж такой умный, такой важный, друг поэтов и сам в
некотором роде поэт. Можно, конечно, и вдовцом побыть и даже пожить в такой дыре, как эта,
но максимум пару дней, а ты тут уже два месяца, и этого я уже не понимаю. Такой энергичный
парень. Помнишь, как мы с тобой шли на цыпочках по мосткам того небоскреба -
шестидесятый этаж, ветер такой, что с ног сбивает, - разве это пустяки? Честно говоря, я
думал, тебе не хватит пороху.
- Я испугался.
- Но идею прочувствовал. Но я хотел сказать тебе что-то более важное: вы с этим поэтом
Флейшером - просто потрясающая команда.
- Когда ты вышел из тюрьмы?
- Ты что, смеешься? Когда это я был в тюрьме? Ты совсем не знаешь свой город. Любая
польская девочка, едва конфирмовавшись, знает больше, чем ты со всеми своими книгами и
наградами.
- Тебе достался ловкий адвокат.
- Наказания считай что нет. Суды в него больше не верят. Судьи понимают, что ни один
здравомыслящий человек не станет разгуливать по Чикаго без крыши.
Да, Кантабиле такой. Обрушивается, как ливень, словно попутный ветер, подгонявший
его самолет, каким-то образом вселился в него самого. Высокий, холеный, франтоватый, он
каждый раз приносил с собой ощущение неиссякаемых возможностей и бесшабашного риска -
я назвал это шансоватостью.
- Я только что из Парижа, - продолжал он, бледный, темноволосый, довольный.
Беспокойные глазки поблескивали из-под бровей, сходившихся на переносице, как гарда
кинжала, а нос с несколько толстоватым кончиком был совершенно белым. - Ты сечешь в
галстуках. Как тебе этот? Я купил его на рю Риволи.
Одет он был потрясающе элегантно: костюм из двойного трикотажа, похожего на
габардин, и черные туфли из кожи ящерицы. Когда Ринальдо смеялся, на висках и скулах
бились жилки. Кантабиле всегда пребывал в одном из двух настроений - либо
благодушествовал, как сейчас, либо сыпал угрозами.
- Тебе Сатмар сказал, где я?
- Если бы Сатмар смог запихнуть тебя в магазинную тележку, он бы продал тебя по
кусочкам на Максвелл-стрит.
- Сатмар по-своему неплохой парень. Время от времени я резко о нем отзываюсь, но ты
же знаешь, я его очень ценю. А про девушку-клептоманку ты все выдумал.
- Выдумал, ну и что из того? Это вполне могло оказаться правдой. А твой адрес я узнал
не от него. Люси узнала его у вдовы Гумбольдта. Она звонила в Белград что-то там
перепроверить. Она уже заканчивает работу.
- Какая упорная.
- Тебе стоит прочесть ее диссертацию.
- Ни за что, - отрезал я.
- Почему? - обиделся он. - Она умная. А вдруг ты узнаешь что-нибудь новенькое.
- Возможно.
- А-а, ты больше не хочешь ничего слышать о своем приятеле?
- Считай что так.
- Но почему? Потому что он выдохся и сорвался? Потому что этот знаменитый миляга
пустил на ветер все свои таланты и оказался жалким неудачником, свихнувшимся
бездельником, так что черт с ним? - Я не стал отвечать. Не видел смысла обсуждать это с
Кантабиле. - А если я скажу, что твой дружок Гумбольдт добился успеха, уже лежа в могиле?
Я и сам поговорил с этой Кэтлин. Хотел задать ей несколько вопросов, думал, она знает ответы.
Кстати, она только о тебе и говорит. Вот где настоящий друг.
- Так что там про успех после смерти? О чем вы с ней беседовали?
- Обсуждали один киносценарий. Тот самый, который ты пересказывал нам с Полли в
своей квартире перед Рождеством.
- Про северный полюс? Про Амундсена, Нобиле и Кальдофредо?
- Кальдофредо, об этом я и говорю. Кальдофредо. Это ты написал? Или Гумбольдт? Или
оба?
- Вместе. Это была такая дурацкая игра. Мы так веселились. Ребячество.
- Слушай, Чарли, мы должны заключить предварительное соглашение, достичь
взаимопонимания. Я уже взял на себя часть ответственности, вложил деньги, потратил силы,
кое с кем договорился. Я имею право минимум на десять процентов.
- Чуть позже спрошу тебя, что ты такое мелешь. Но сначала расскажи мне о Стронсоне.
Что с ним произошло?
- Никогда больше не говори о Стронсоне. Забудь про него. - Кантабиле помолчал, а
потом выкрикнул: - Чертов Стронсон! - Его, должно быть, слышали во всем пансионе. Затем
Ринальдо несколько раз дернул головой, словно ствол пушки после выстрела. Но потом взял
себя в руки, вытянул манжеты рубашки и произнес уже совершенно иным тоном: - Ах,
Стронсон. В его контору ворвались взбешенные люди, которых он обжучил. Но его там не
было. Думаю, ты понял, что у него были проблемы покрупнее. Он профукал деньги мафии. И
попал к ним в кабалу. Пришлось ему делать все, что они велели. Ну и с месяц назад пришло
время расплачиваться. Ты читал о чикагской краже во "Фрексо"? Нет?! Сенсационное
ограбление! Ну а теперь догадайся, кому пришлось лететь в Коста-Рику, чтобы припрятать
большой чемодан, набитый долларами?
- Стронсона поймали?
- Полиция Коста-Рики засадила его в тюрьму. Он и сейчас там. Чарли, ты сможешь
доказать, что именно ты и Фон Гумбольдт Флейшер написали этот сценарий про Кальдофредо?
Как раз об этом я спрашивал Кэтлин. У тебя есть какие-нибудь доказательства?
- Думаю, да.
- Вижу, тебе интересно, в чем тут дело. Объяснение весьма странное, Чарли, ты не
поверишь. Но прежде, чем я объясню, давай договоримся. Все очень сложно. Я тоже принял
участие. Выработал план. Заинтересовал нужных людей. И делал это только ради нашей
дружбы. Взгляни сюда, я подготовил бумагу и хочу, чтобы ты ее подписал. - Он выложил
передо мной какой-то документ и добавил: - Не торопись.
- Очередной контракт. Терпеть не могу таких вещей. Что ты хочешь, Кантабиле? Я ни
разу за свою жизнь не дочитал до конца ни единого контракта.
- Но ведь подписывал? Небось, целыми сотнями. Так подпиши и этот.
- Господи! Кантабиле, ты опять начинаешь изводить меня. Я только-только начал
чувствовать себя в Мадриде более-менее сносно. Успокоился. Окреп. И тут появляешься ты.
- Стоит тебе разнервничаться, Чарли, как ты становишься невменяемым. Постарайся
взять себя в руки. Ради бога, я здесь для того, чтобы оказать тебе большую услугу. Ты что, мне
не доверяешь?
- Фон Гумбольдт Флейшер тоже однажды задал мне такой вопрос, и я ответил: "А разве
я доверяю Гольфстриму, Южному магнитному полюсу, орбите или Луне?"
- Чарльз, - чтобы успокоить меня, он называл меня полным именем, - ну к чему эти
нервы? Во-первых, это разовая сделка. Мне как агенту она гарантирует регулярные выплаты -
десять процентов, если общая сумма составит меньше пятидесяти тысяч долларов, пятнадцать
от следующих двадцати пяти тысяч и, соответственно, двадцать от остального при потолке в
сто пятьдесят. Короче, как ни крути, больше двадцати штук я не получу. Неужели это так
много? Я же делаю это ради тебя, так, для удовольствия, болван ты этакий. Как будто тебе есть
что терять. Кто ты? Ты чертова нянька в испанском пансионе.
За последние недели я настолько отстранился от мира, наблюдая за ним с заоблачных
высот, что воспринимал все довольно спокойно. А этот бледноносый, будоражащий,
пронырливый и настырный Кантабиле вернул меня к действительности на все сто процентов. Я
сказал:
- В какой-то момент, Ринальдо, я почти обрадовался твоему приезду. Мне всегда
нравились люди, которые знают, чего хотят, и ведут себя самоуверенно. И сейчас я счастлив
сообщить тебе, что ничего не подпишу.
- И даже не прочтешь?
- И не подумаю.
- Вот дурень! Да если бы я действительно был гадом, я бы сейчас ушел и позволил тебе
прошляпить кучу денег. Ладно, давай заключим устное соглашение. Я предлагаю тебе сто
тысяч долларов. Я все устраиваю, а ты обещаешь мне десять процентов.
- От чего?
- Такое впечатление, что ты читаешь "Тайм" или "Ньюсуик" только в очереди к
зубодеру. На экраны вышел сенсационный фильм, гвоздь сезона. На Третьей авеню очередь за
билетами выстроилась почти на три квартала. В Лондоне и Париже то же самое. И знаешь, как
называется фильм? "Кальдофредо"! И снят он по сценарию, который написали вы с
Гумбольдтом. Он принесет миллионы.
- По тому же сценарию? Ты уверен?
- В Нью-Йорке мы с Полли пошли в кино и оба вспомнили, о чем ты рассказывал нам в
Чикаго. Можешь не верить мне на слово. Посмотри сам.
- Фильм идет в Мадриде?
- Нет, тебе придется съездить со мной в Париж.
- Ну, нашего главного героя действительно звали Кальдофредо. Он один из выживших
после крушения в Арктике дирижабля Умберто Нобиле?
- Ест человечину! Русские уличают его в каннибализме! Возвращается в деревушку на
Сицилии! Становится продавцом мороженого! Все дети в деревне от него без ума.
- Ты хочешь сказать, что кто-то слепил что-то порядочное из этой белиберды?
Кантабиле заорал:
- Да они воры! Жулики! Мошенники! Эти сволочи обокрали тебя! Сняли фильм по
твоему сценарию. Как он вообще оказался у них?
- Все, что я знаю, - сказал я, - так это то, что Гумбольдт передал наброски какому-то
Отто Клински в здании РКА. Он рассчитывал, что тот сможет передать их парикмахеру сэра
Лоуренса Оливье через родственника какой-то уборщицы, матери подружки миссис Клински.
Неужели они действительно попали к Оливье? Он играет главную роль?
- Нет, ее исполняет какой-то другой англичанин, кто-то вроде Чарльза Лоутона или
Питера Устинова . Чарли, фильм просто шикарный. Если мы сможем доказать ваше
авторство, мы возьмем этих сволочей тепленькими. Я так и сказал им, ты понимаешь, что я
готов искрошить их на мелкие кусочки. Я настроен поотрывать им яйца и взбить в пену.
- Когда дело доходит до угроз, с тобой никто не сравнится, - заметил я.
- Придется припереть их к стенке, чтобы не тянуть резину в суде. Нам нужно быстрое
решение вопроса. Какие у тебя есть доказательства?
- Гумбольдт сам себе отправил копию сценария заказным письмом, - объяснил я. -
Это письмо никто никогда не вскрывал.
- У тебя оно есть?
- Да, я нашел его среди бумаг вместе с запиской, где все объяснено.
- А почему он просто не оформил авторские права?
- В таких случаях это единственный способ. Но совершенно законный. Гумбольдт
наверняка наводил справки. Его всегда консультировало больше юристов, чем весь Белый дом.
- Эти киносволочи не нашли для меня времени. Теперь посмотрим, кто кого. Наш
следующий шаг, - сказал он, - лететь в Париж.
- Наш?
- Беру расходы на себя.
- Но я не хочу
...Закладка в соц.сетях
