Жанр: Драма
Как все было
..., но школярские.
Затем звукоизвлечение стало более мощным, резким, почти стаккатовым, а потом Валери
заиграла медленнее, и мелодия приобрела тоскливую пустоту, как нельзя лучше шедшую
Нансену. Я слушал музыку и представлял себе людей с суровыми лицами, стоящих на
холодном ветру, и густые, как сироп, волны замерзающего моря, вгрызающиеся в голые
прибрежные скалы. Музыка была сдержанной и ненавязчивой, как Брюс, безжалостной,
как преподобный Каррузерс, обнаженной и величественной, как пики Оптималей, и такой
же неожиданно прекрасной, как радуга над каньоном, разрывающая своим блеском туман.
Я был тронут и потрясен тем, что здесь может существовать нечто подобное.
Валери закончила играть. И тут началось нечто невообразимое. Все разом
загомонили, затараторили. Некоторые говорили на рациональном языке, я ничего не
понимал.
- Patz, patz, companho!
Все обернулись, посмотрели на меня, переглянулись. В аудитории вдруг воцарилась
тишина.
Теперь нужно было что-то сказать.
Я вдохнул поглубже. В аудитории запахло потом и злостью.
- Не будет ли кто-нибудь из вас против - а желательно, все вы, если я попытаюсь
объяснить, почему вы так раскричались? Я согласен с тем, что Валери играла прекрасно и
необычно. Я никогда еще не слышал ничего более bellazor - более красивого. M'es vis, у
нас есть настоящая артистка, настоящая trobadora!
Валери сидела, держа мою гитару и уставившись в пол, все то время, пока вокруг
нее бушевали страсти. После моих слов она подняла глаза и посмотрела на меня так,
словно я ее напугал. Я видел, что, несмотря на ее юный возраст, кожа ее уже успела
пострадать от ультрафиолета и холодных ветров... но эти глаза, глубокие и темные, как
космос, эти сверкающие, глядящие на меня глаза... deu!
- Мистер Леонес, - негромко заговорил Пол, - я не понимаю, какое это имеет
отношение к аквитанской музыке.
Особенно же я не понимаю, каким образом такое исполнение... ну, в общем, если вы
считаете, что музыка должна служить неким средством выброса эмоций или еще чем-то в
этом роде... то это же совершенно иррационально! А если она вот так сыграет на
конкурсе? Я понимаю, что вам это неизвестно, но дело в том, что Валери в этом году
должна участвовать во всекаледонском конкурсе солистов, и исполненная ею пьеса
входит в обязательную программу. Она не должна играть так.
Это испортит ее выступление.
Тут все они снова начали кричать и тараторить, и все больше - на родном
рациональном. Я снова призвал их к тишине, и они снова пугающе замолчали.
- Ну что ж, благодарю за информацию, - сказал я, отчаянно пытаясь соображать
быстро, но понимая при этом, что ни за что не успею вовремя придумать достойных
аргументов. - Понравилось ли кому-нибудь из вас исполнение Валери... нет-нет, только
не начинайте снова кричать! - Я пожалел о том, что у меня с собой нет шпаги, а то бы я
быстро тут навел порядок. - Давайте проголосуем поднятием рук. Так все-таки, кому
понравилось исполнение?
Примерно треть присутствовавших подняли руки.
- А кому не понравилось?
Таких оказалось столько же.
- А кто из вас говорил не о том и не о другом, а о чем-то совсем ином, просто
случайно оказавшись в аудитории?
Все расхохотались. Напряжение спало. Я обвел взглядом своих несколько
озадаченных учащихся. Большинство из них все еще держали в руках лютни, и я
поразился тому, что почти все они - мои ровесники, а то и младше. Стараясь говорить
как можно более мягко и деликатно, хотя сердце у меня бешено колотилось, я сказал:
- M'es vis, Валери сама должна решить, что для нее важнее - она настоящая
артистка. Что ты сама ощущала, Валери, играя так, как играла только что? Тебе было не
по себе?
Она опустила глаза. Лицо ее потускнело, а мне было так больно смотреть на белую
кожу, просвечивающую между черными короткими волосиками у нее на макушке.
- Ноп, мистер Леонес, не было. На самом деле дома, когда я одна, я обычно так и
играю эту пьесу, и я так ее играла давно, задолго до вашего приезда. Просто у меня не
было слов, чтобы поговорить о том, что я делаю.
Пол, похоже, был потрясен до глубины души.
- Валери, но зачем тебе вообще понадобилось этим заниматься?
Валери отвернулась от него, встала, отнесла мою гитару на место, осторожно
поставила на подставку и только тогда ответила:
- Так лучше звучит. Я так думаю, что я более хороший музыкант, чем компьютер.
- Ты мне никогда не говорила, что занимаешься этим!
Похоже, он был оскорблен не на шутку.
- Я ни кому об этом не говорила - кроме преподобного Сальтини, конечно.
Пол ахнул.
- Значит, все это ловили на мониторы - а ты... ты продолжала этим заниматься?
Она кивнула.
- Я уже говорила: мне кажется, что так звучит лучше.
Если мне казалось, что раньше мои учащиеся шумели, то как они встретили это
заявление, прозвучало под стать канонаде. Такого средоточия гнева и оскорбленности в
одном отдельно взятом помещении я не мог припомнить с того вечера, когда погиб Рембо.
Почти все болтали на рациональном. Мало того что я ничего не понимал, так еще и ритм
перебранок был жутко раздражающим, неровным, каким-то заикающимся.
Не особо соображая, как это у меня вышло, я вдруг рявкнул:
- Patz! Patz marves! - словно разнимал ссорящихся или дерущихся. При этом я
стоял посреди аудитории, пытаясь охватить взглядом всех сразу, на триста шестьдесят
градусов.
И снова наступила пугающая тишина. Только на этот раз все понурили головы и
покраснели, словно их застукали за совершением какого-то ужасного преступления.
- Простите нас, пожалуйста, сэр, - сказал Прескотт Дилидженс, рыжий малый
невысокого роста - вроде бы сынок пасторши. По крайней мере я видел его мать на
заседаниях Совета Рационализаторов. Там она сидела в уголке и помалкивала. - Эти
эмоции были совершенно недопустимы.
Я обвел аудиторию взглядом. Торвальд и Маргарет сидели опустив головы и были
похожи на побитых собак. Пол уставился себе под ноги, а Валери едва не плакала от
стыда. Впервые за сегодняшний день я по-настоящему разозлился.
- Я закричал на вас только для того, чтобы вы перестали орать и услышали друг
друга. Потому что я - ваш учитель, и это - моя работа. Но я не позволю никому из вас
извиняться передо мной. Вам нечего стыдиться. Искусство - настоящее, чистое,
волнующее искусство - это единственное, из-за чего людям стоит спорить.
Тут какие-то мои нейроны, внутри которых какое-то время прожил Рембо, издали
негромкий смех. Я-то сам столько раз дрался на дуэлях только из-за enseingnamen, а то и
просто из желания подраться. Я отбросил эту мысль куда подальше.
- Вы не виноваты ни в чем, кроме того, что каждый из вас испытал те или иные
чувства в ответ на игру Валери. Вы имеете полное право на такие чувства, они
принадлежат вам и только вам. Ничто и никто не может приказать вам, какие чувства вы
должны испытывать.
Все это я говорил, глядя в упор на Прескотта. Он явно был напуган и шокирован.
Мне ужасно хотелось показать ему язык, но я сдержался.
- Позвольте, я вам кое-что объясню. Некоторых из вас до глубины души потрясло
то, что Валери своим исполнением знакомой всем вам пьесы создала непосредственную и
очень мощную связь с вашими чувствами. И вы получили сильнейшее впечатление,
потому что никогда прежде не ощущали ничего подобного. Другим показалось, что
исполнение Валери идет вразрез с классической интерпретацией данного музыкального
произведения. Вот о чем вы спорите, и это необычайно важно. Вы спорите о том, кто вы
такие и где ваше место в мире. Естественно, вы деретесь за свое место, а как же может
быть иначе?
В аудитории было тихо-тихо. Прескотт утратил всякое желание возражать и сел.
Теперь, когда ко мне вернулось утраченное спокойствие, я решил, что он, пожалуй, не
обижен, а просто задумался. У всех остальных вид был еще более обескураженный, чем
раньше. Я ухитрился не вздохнуть, не застонать от отчаяния и сказал:
- Ну хорошо, а теперь давайте вернемся к лютне. Прескотт, ваша очередь.
Сыграйте-ка нам "Разбойников с Зеленых Гор".
Мне показалось, что играл он с некоторой долей чувства, но только начал его
хвалить, как понял, что это его еще сильнее унижает. Я поспешно свернул урок и,
отправившись в свою комнату, утешил себя тем, что разразился долгим письмом к
Маркабру, в котором описал Каледонию как цивилизацию, где в людях художников
душат при рождении на свет, где люди, напрочь лишенные чувств, готовы казнить тех, кто
чувствами наделен, ну и так далее, и так далее... Письмо я отправил, не редактируя.
Маркабру не писал мне уже десять дней. Еще пару дней мне предстояло торчать
здесь, не имея времени смотаться к Брюсу. Еще никогда я себя не чувствовал таким
одиноким.
Глава 7
Несколько дней спустя Аймерик устроил презентацию своей экономической модели
на заседании Совета. Он докладывал, а мы с Биерис занимались демонстрацией графиков
и диаграмм. Все члены Совета удостаивали нас едва заметными кивками при объявлении
очередного раздела доклада. Только преподобная Кларити Питерборо кивала
непрестанно, и притом весьма энергично.
После завершения доклада наступила очень долгая пауза.
Наконец Каррузерс-старший поднялся, обвел присутствовавших взглядом и сказал:
- Думаю, я выражу общее мнение: мы все очень нуждались в том, чтобы
выслушать ваш доклад, господин де Санья Марсао. Вопросы вами затронуты очень
серьезные. Мне бы хотелось перейти в другую комнату для обсуждения. Преподобная
Питерборо, я полагаю, вы пожелаете остаться с нашими гостями.
Все встали и удалились, и с нами остались только преподобная Питерборо и посол
Шэн, после чего мы тоже перешли из зала заседаний в одну из соседних комнат.
Здесь преподобная Питерборо вдруг стала ужасно учтивой и заботливой.
- Мне так жаль, - сказала она, - что в большинстве комнат нет окон. Это глупо.
Со светом было бы намного радостнее. Видимо, экономят энергию и не ценят радость.
Пожалуй, нужно согреться.
С этими словами она подошла к автомату и дала ему указание приготовить для всех
какао.
- Ну, какое у вас впечатление? - поинтересовался Аймерик нарочито равнодушно.
Такой голос у него всегда бывал перед началом жутких перебранок.
Питерборо подала всем чашки с горячим, дымящимся какао и только тогда ответила:
- Знаете, я бы предпочла, чтобы прозвучало побольше откровенных протестов.
Жаль, что они не старались вас перекричать.
- Отец сидел и помалкивал. Но судя по тому, что он сказал в конце, мне показалось,
что он слышал все, до последнего слова.
- Именно так. - Пасторша вздохнула, подула на какао и рассеянно сделала
маленький глоток. - Даже не знаю, стоит ли гадать. То, что меня не пригласили на
обсуждение, - это, пожалуй, нехороший знак. Это означает, что они не желают брать в
расчет определенные точки зрения. Но с другой стороны, я думаю, что ваш отец
действительно внимательно вас слушал и поверил вам, и сделал верные выводы из
услышанного. Вот на это нам и надо уповать.
Шэн проворчал:
- Я ничего, положительно ничего не понимаю в этой треклятой цивилизации. Если
они правильно поняли Аймерика, почему же тогда вы так волнуетесь?
- Ну... - протянула Питерборо, - гм-м-м... - Она еще немного помолчала и
проговорила:
- Что ж, может быть, все и не так плохо.
Аймерик не выдержал:
- Беда в том, что они все восприняли слишком быстро. Если бы они начали
спорить, у нас появилась бы возможность смутить их и направить их мышление в нужное
русло. А теперь может произойти все что угодно. Да, они готовы сколько угодно
выслушивать мои соображения, но решение могут принять совершенно несусветное.
- Вряд ли можно ожидать разумной реакции, - заключил посол Шэн.
Я сделал слишком большой глоток горячего какао. Огненный напиток обжег
пищевод, глаза заволокло слезами, я едва отдышался. Когда я пришел в себя, слово взяла
преподобная Питерборо.
- В этом-то все и дело. Они настолько преданы логике и рассудочности, что
здравым смыслом тут и не пахнет.
Шэн энергично покачал головой - так, будто хотел в буквальном смысле выбросить
из головы эту мысль.
- Получается, что здесь может произойти какая угодно катастрофа, но это не будет
иметь ровным счетом никакого значения, потому что местные жители сами предпочли
катастрофу.
- Это будет иметь значение для местных жителей, - возразила Биерис. - Они не
желают жить по чужой программе, притом что она напрочь не согласуется с теми
принципами, согласно которым они жили всю жизнь. К какому бы решению они ни
пришли, независимо от того, будет оно здравым или нет, это будет каледонское решение.
Я решительно кивнул, сам дивясь тому, почему же это я с такой готовностью
соглашаюсь с Биерис.
- Свобода выбора - это тот самый принцип, который лежит в основе
существования Тысячи Цивилизаций. Люди должны иметь право поступать по-своему,
даже если они обречены на ошибку. Кстати говоря, не то же ли самое относится к Новой
Аквитании?
Аймерик согласно кивнул.
- Верно. Но там вопрос был в том, как наилучшим образом распределить средства,
поступавшие в антикризисные фонды. Там нам приходилось убеждать местных жителей в
том, что у аристократии должны быть более высокие доходы, чем у простых граждан, для
того чтобы социальная система функционировала так, как было задумано. Отличие
местной системы состоит с том, что здесь речь идет не просто о распределении средств
помощи. Они думают о том, куда и как будут направлены средства. Множество
устаревших экономических понятий, отвергнутых уже несколько веков назад, здесь
прописаны в главной доктрине. Вот почему местные рынки зависят от подглядывания за
потребителями и постоянного указывания оным, что им приобретать, вот почему здесь
единственной неаморальной формой социальных взаимоотношений считаются переводы
наличности. Я так думаю, что львиная доля реального бюджета тратится на то, чтобы
экономика вела себя так, словно каледонские догматы истинны. При таком положении
вещей экономика останется неконтролируемой и гуманитарный Совет ни за что не
выделит средства для поддержания этой фикции.
- Все равно это часть их мировоззрения, и они имеют право... - заспорила Биерис,
но ее оборвал Аймерик:
- Дерьмо собачье. Люди, которые ставят принципы выше людей, это люди,
ненавидящие людей. Им плевать на то, хорошо или плохо действуют принципы, лишь бы
было правильно. Пожалуй, их даже больше устраивает такое положение дел, при котором
всем больно.
Биерис сидела, сложив руки на груди.
- А разве люди не имеют право на ошибки? - спросила она.
- В принципе имеют. А на деле страдают вовсе не те, кто принимает решения. И
если нам удастся уговорить их не совершать ошибки, тем лучше. Я просто не вижу
причины, согласно которой они должны осуществлять свое право на глупость за счет
страданий многих невинных людей.
В разговор вступила Питерборо:
- Что ж, какое бы они ни приняли решение, оно, так или иначе, сработает,
поскольку через шесть-семь лет предусматривается выравнивание ситуации. И даже если
самые несгибаемые желают делать вид, будто бы ничего не произошло со времени
подписания хартии о создании свободного государства Каледония, на самом деле многое
изменилось, и прежде всего даже при самой ужасной из политик, какую только можно
себе представить. Теперь никто не умрет от голода и холода.
В дверь постучали. Я, как самый молодой, встал и открыл дверь. Вошел Каррузерс
- тихий, как мышка.
- Я должен принести тебе извинения, - сказал он Аймерику. - Приведенные
тобой цифры абсолютно точны. Мне понятны некоторые твои эмоции, независимо от
того, согласен я или нет с тем, стоило ли их демонстрировать.
Аймерик действительно в ходе доклада несколько раз повышал голос и один раз
стукнул по столу, приводя какое-то доказательство. Старик некоторое время помедлил,
явно пребывая в растерянности, а потом сообщил:
- Мы еще довольно долго будем дебатировать и молиться, поэтому нам
непременно нужно будет иметь постоянную связь с тобой в течение всей ближайшей
недели - если тебя это, конечно, не затруднит.
- Нисколько, - ответил Аймерик. - В конце концов за это мне Гуманитарный
Совет деньги платит. Звони в любое время.
Каррузерс торопливо отвернулся от сына и сказал:
- Преподобная Питерборо, позвольте и вам принести извинения за то, что я не
разрешил вам присутствовать на обсуждении доклада. С моей стороны это было ошибкой.
Надеюсь, вы будете так добры и не только присоединитесь к нам на время дебатов, но и
возьмете на себя труд оповестить посла Шэна об их результатах? - Ответа Кларити он
ждать не стал. - Полагаю, это все.
С этими словами он развернулся и вышел. Питерборо последовала за ним, на пороге
обернулась, едва заметно пожала плечами и вздернула брови, после чего закрыла за собой
дверь.
Домой на вездеходе ехали молча - только слышалось привычное мурлыканье
гусениц да похрустывание гравия под днищем. Машину вел я, что давало мне
возможность не наблюдать за Аймериком и делать вид, будто все мое внимание
приковывает к себе дорога.
Тогда, когда мы одолели почти две трети пути до Содомской котловины, Биерис
нарушила молчание.
- Твой отец сказал, что гордится тобой.
- Это значит ровно столько же, сколько те извинения, которые он принес
преподобной Питерборо.
Вот и все, что было сказано за время пути. Ночью нечего было и надеяться на такое
роскошное зрелище, как радуга над перевалом, а взошедшая луна спряталась за тучами.
Короче говоря, все вокруг было уныло, как обычно бывает по дороге к Содомской
котловине.
Брюс ждал нас с превосходным ужином и сразу усадил за стол. Почему-то за
ужином Аймерик стал еще мрачнее - словно забота Брюса была ему неприятна. Из-за
этого Биерис стала фыркать на Аймерика да и на всех остальных тоже. Я уже начал
придумывать, как бы поскорее смыться к себе. Завтра мне нужно было ехать в
Утилитопию, а потому предстоял ранний подъем, то есть вторая недоспанная ночь. Но тут
зазвонил ком - вызывали Аймерика.
Когда он вернулся к столу, вид у него был задумчивым и взволнованным.
- Отец звонил, - сообщил он. - Они хотят, чтобы я завтра же присутствовал на
заседании в качестве консультанта. Похоже, они додумались до чего-то вроде решения.
Жиро, захватишь меня? И скажи, вставать надо будет очень-очень рано?
- Ответ "да" на оба вопроса, - сказал я. - А он хоть что-нибудь сказал такое, из
чего можно было бы сделать вывод о том, каков его ответ?
- Нет. И это плохо. Освоившись здесь получше, ты поймешь, что каледонцы всегда
говорят о том, что тебе меньше всего хотелось бы услышать, только при личной беседе.
Ты прямо сейчас пойдешь к себе, Жиро?
- Как раз собирался, - ответил я и встал из-за стола. - Проедемся? Биерис?
Аймерик кивнул и пошел за нашими куртками. Биерис покачала головой и сказала:
- Мне завтра рано вставать не нужно. Я еще немного посижу и пойду домой
пешком. Подожду. Пока луна поднимется повыше.
Ведя машину от дома Брюса до домика Аймерика, я заметил, что мой товарищ все
еще не в своей тарелке.
- Завтра в четыре я за тобой заеду.
Он что-то буркнул в ответ и вышел. Я хотел было спросить, в чем дело, но было уже
очень поздно. С расспросами надо было потерпеть до утра. Я развернул "кота" и поехал
домой.
Нет. Не домой. "Дом" - это была моя старая квартира в Молодежном Квартале. Об
этом мне не следовало забывать.
В Центр я прибыл более или менее выспавшись, поскольку за рулем мы с
Аймериком сменяли друг друга. В вестибюле скопилось множество людей, и Торвальд
отчаянно старался поскорее опросить всех и зарегистрировать.
- Это новички, - объяснил он мне. - Я, как только пришел, первым делом
занялся их оформлением.
- Правильно сделал. Но откуда они все взялись?
- Понимаете, похоже, в ПСП придержали их заявления о зачислении на курсы, а
разрешение дали только сегодня утром. Короче говоря, теперь у нас еще тридцать восемь
учащихся в дополнение к уже имеющимся.
- Сальтини? - сдержанно поинтересовался я.
- Позавтракать я успел, - сообщил Торвальд, и я понял, что мне не стоило
спрашивать о Сальтини. - А такое случается, что уж теперь поделаешь.
Я не собирался привыкать к тому, что за мной и всеми остальными здесь шпионят,
но поскольку пока не понимал, чем это может быть чревато для Торвальда и вообще для
кого бы то ни было, решил этот вопрос не будировать.
Примерно за час мы успели распределить новичков по классам. Торвальда, мягко
говоря, не очень порадовало то, что после того как мы записали несколько человек в
танцевальный класс, где еще оставались считанные места, остальные не отказались
воспользоваться последней возможностью попасть в число учащихся и записались на курс
боевых искусств.
Перед началом долгого и трудного дня мы с Торвальдом сели перекусить.
- Представляете, - сообщил мне Торвальд, - некоторые из них говорили, что
готовы на убийство ради того, чтобы только попасть сюда, но я, конечно, не поверил, что
они действительно имели это в виду.
- Никаких убийств у нас здесь не будет, - спокойно ответил я. Я уже заметил, что
Торвальд по утрам капризничает, но это ничего не значило. На самом деле он был одним
из наиболее симпатичных, вежливых и раскрепощенных людей, с кем меня пока свела
судьба в Каледонии, и одним из немногих, кто вообще выказывал интерес к культуре.
Просто-напросто он, как очень многие, не слишком хорошо чувствовал себя по утрам. -
Нейропарализаторы мы не будем включать на полную мощность. Они будут вызывать
лишь легкое покалывание. Да и шпаги в любом случае не настоящие.
- Спасибо, вы меня очень утешили, - отозвался мой помощник, размешивая в
тарелке кашу из разных круп - традиционный местный завтрак. Похоже, мое
пристрастие к употреблению на завтрак выпечки и свежих фруктов представлялось ему
извращенчеством. - Значит, убивать они никого не будут. Но зато будут бить.
- Есть же разница, - возразил я. - Думаю, твои родственники по-другому
отнеслись бы ко мне, если бы я, допустим, не стукнул бы тебя по руке, а снес бы тебе
голову.
Торвальд хихикнул.
- Ну, это уж точно. Они бы предпочли, чтобы вы мне голову снесли. Тогда бы они
и от меня избавились, и утвердились бы в своем мнении о чужаках.
Я рассмеялся. Настроение у меня было неплохое, несмотря на то что я все-таки
недоспал - радовало утреннее солнце.
В те дни, когда солнце светило с утра до вечера, Утилитопия успевала согреться и
высохнуть и становилась похожей на необычайно неказистый индустриальный парк.
- Что это вы смеетесь? - осведомился Торвальд. - Придумываете какой-нибудь
новый способ вызывания боли?
- Исключительно в переносном смысле, - ответил я. - Как бы то ни было,
расстраиваться тебе не стоит. В ближайшие несколько недель в классе боевых искусств
мы будем изучать только стойки и падения. О настоящих поединках пока не будет и речи.
Пожалуй, тебе стоит отнестись к своим соотечественникам с большей долей доверия -
кто знает, может быть, когда дело дойдет до реальных схваток, им станет отвратительно и
тошно, и они дружно покинут Центр.
- Хотелось бы верить, - проворчал Торвальд, налил себе еще чашку кофе и
зевнул. - Я сегодня рано встал, - сообщил он, - и хорошо сделал, если учесть этот
внезапный наплыв новичков. Все маты вычищены, и танцевальный зал в полном порядке.
- Молодец, - похвалил его я. - Ну а мне пора в большую аудиторию. Через
несколько минут начнется урок основ аквитанского языка. А тебе, пожалуй, убрать пыль и
снять статическое электричество с видеоэкранов. Ты этим уже занимался?
- Яп. Но прежде чем приступить к этой работе, я уточню инструкции у робота. Уж
конечно, мне не хотелось бы испортить произведения искусства.
Может быть, из-за того, что у меня было такое хорошее настроение, меня так
расстроили занятия аквитанским в тот день. Все шло довольно сносно, пока мы
занимались обычными упражнениями на повторение (большей частью они были
посвящены склонениям и спряжениям), неплохо дело шло и с несложными диалогами
типа:
"Во die, donz".
"Во die, donzella. Ego vi que te bella, trop bella, hodi".
"Que merce, donz!"
Но когда стало нужно импровизировать в разговорной речи, мои учащиеся
обратились в камень. Быть может, я пока и не нашел той темы, которая побудила бы их к
желанию высказываться. Я решил, что, вероятно, мне смогут помочь занятия
рациональным, родным языком каледонцев, к которым я намеревался приступить на
следующей неделе.
Размышляя об этом и пребывая в не самом приятном расположении духа, я
спустился вниз, дабы позвать Торвальда на тренировку. Ему предстояло стать моим
ассистентом в классе боевых искусств, поэтому его следовало подготовить заранее, и
посему один час из четырех, в течение которых он отрабатывал обязательную трудовую
повинность, он в последние дни проводил на тренировке.
Судя по тому, как он двигался, я видел, что нагрузку я ему даю тяжелую. Ему явно
было больно, но он не жаловался.
Видимо, боль как раз и давала ему такое ощущение, словно он выполняет работу.
Торвальд уже покончил с уборкой и переодевался, когда я пришел в зал. Я поспешил
облачиться в костюм для борьбы, и мы немного размялись. Днем раньше мы с Торвальдом
начали изучение безоружных приемов ки-хара-до, теперь предстояло их закрепить.
- Venetz! - дал я команду. - Atz sang! Начинаем с ударов по внутренней
поверхности голеней. Смотрим в зеркало. Uno, do, tri...
С тех пор как я оказался на Нансене, я стал пить намного меньше спиртного, а
ежедневные физические нагрузки, заключавшиеся в занятиях с Торвальдом, в
танцевальном классе и с теми, кто решил посвятить себя боевым искусствам, привели
меня в отличную форму - пожалуй, в самую лучшую с тех пор, как я окончил школу.
Теперь я мог бы без проблем одолеть кого угодно, и даже самые застарелые повреждения,
нанесенные нейропарализаторами, мало-помалу переставали о себе напоминать.
Ахиллесово сухожилие на правой лодыжке, которому в свое время досталось в пьяной
драке с Руфо, перестало ныть, а рубец от касания нейропарализатором на лбу,
полученный, когда я пытался разнять двух пьяных молодцев, рассосался и стал почти
невидим.
Меньше чем за полчаса мы одолели весь набор упражнений для разминки. Я задал
суровый темп, но, честно говоря, Тор
...Закладка в соц.сетях
