Жанр: Драма
Как все было
...пительную белизну
стен и отсутствие теней в просторной комнате темно-красным освещением, не помогало.
На фоне прямых линий интерьера, созданного Брюсом, аквитанская мебель и украшения
смотрелись вычурно и даже, пожалуй, вызывающе.
- Тут прохладно, - заметил я. - Может быть, немного усилить обогрев?
- Нет проблем. Я как раз сам собирался это сделать. Еще вина?
- Не откажусь, - отозвался я. - Наверное, когда впервые попадаешь на Уилсон,
тоскуешь по местным винам?
- Было дело, - кивнул Аймерик. - И вообще казалось, что все на вкус не такое,
как надо. Ты уже, наверное, обратил внимание на то, что пища здесь жирнее, а специй
добавляют меньше? Но гораздо сложнее, на мой взгляд, привыкнуть к здешней еде - она
кажется слишком пресной и чересчур горячей. Честно говоря, теперь мне странно
вспоминать о том, как я тосковал по родине в первые месяцы своего пребывания в Новой
Аквитании. - Он пересел поближе ко мне. - Наверное, с тобой сейчас то же самое, хотя
ты точно знаешь, что через год-другой отправишься домой?
Я прищурился.
- А что, так заметно?
- Да, пожалуй. - Он вздохнул. - Честно говоря, я чувствую себя виноватым в
том, что ты тут оказался. Думаю, что если бы мы с Биерис постарались получше, мы бы,
наверное, сумели бы все-таки тебя отговорить. Остался бы ты в Нупето, отбушевал бы
вволю и в конце концов успокоился бы.
Я пожал плечами.
- Не так-то все и плохо. А год-два - не так и много. Потом вернусь, снова
предамся забавам молодости, если пожелаю. Наверное, все же пожелаю - по крайней
мере поначалу, поскольку наверняка захочется, вернувшись, заняться чем-нибудь
привычным. Но где, скажи, еще так нужны мы, как не на этой упрямой, холодной,
заляпанной грязью планете? Я чувствую себя миссионером, призванным принести сюда
забавы, веселье, изящество, стильность, красоту, гибкость мышления... страсти! Думаю,
ты ощущаешь то же самое...
- Знаешь, я истратил свои юные годы на попытки привить каледонцам вкус к
забавам. По-каледонски, конечно, - то есть очень серьезно, вдумчиво, твердолобо. И
если теперь они смогут что-то у меня перенять, то только за счет личного примера. -
Голос его звучал устало, отстраненно.
Похоже, он хотел спать. Я на всякий случай приготовился к тому, чтобы отправиться
восвояси. - И потом, мне потруднее, чем тебе, - приходится иметь дело со старыми
бюрократами.
Он посмотрел в окно, на залитые лунным светом сады. В профиль он показался мне
более старым. Похоже, в его бороде появились седые волоски. Когда он вернется на
Уилсон, ему уже не будет места в молодежных компаниях.
- А Биерис вроде бы неплохо приспосабливается, - сказал я в надежде, что мне
удастся сменить тему разговора.
- Да, ей не так одиноко, как нам с тобой, потому что она нашла хорошего друга -
Брюса.
- Да, похоже, они в восторге друг от друга, - рассудительно проговорил я. -
Наверное, отчасти это из-за того, что у них обоих сильно развито визуальное восприятие,
вот потому они сходятся во вкусах.
- Отчасти, - кивнул Аймерик.
А я отчасти боялся с самого начала нашего разговора, что все скатится к беседе о
Биерис и Брюсе.
- Можешь расслабиться, Жиро, - заверил меня Аймерик. - Приступами ревности
я не страдаю. Просто мне тоже одиноко. - Он налил вина себе и мне. - И потом: если
бы ты узнал, как ведут себя в подобных ситуациях мужчины-каледонцы, ты бы изумился
и возмутился безмерно.
- Неужто? - притворно шутливо проговорил я, надеясь, что все и в самом деле
сведется к шутке.
- Нет, тебе такое поведение наверняка должно показаться отвратительным и
извращенным.
Я кивнул. Я был не столько под хмельком, сколько печален, и с нетерпением ожидал
шутки.
- Так вот: мы пожимаем друг другу руки и изо всех сил стараемся остаться
друзьями.
Что в этом смешного, я не понял - наверное, потому, что ужасно устал. Аймерик
предложил мне переночевать у него, в свободной спальне, но я предпочел совершить
быструю пробежку до своего домика. Я решил, что если проснусь в комнате,
обставленной аквитанской мебелью и подсвеченной красным цветом, а потом пойму, где я
на самом деле, то это может оказаться для меня слишком.
Глава 6
Через два дня, когда до начала занятий оставалось меньше часа, я сидел в солярии и
делал кое-какие записи, когда вдруг мой терминал оповестил меня о том, что мне прибыло
личное сообщение. Оказалось, что со мной желает побеседовать преподобный Сальтини
из Пастората Социальных Проектов.
За следующие пару минут, которые я мог не звонить без объяснений того, почему
промедлил со звонком, я раздобыл сведения о том, что должность Сальтини на три
порядка ниже министерского уровня, а это означало, что в любом случае для меня это -
большая шишка. То и дело мне приходилось слышать о таинственных "псипах", и всякий
раз у меня возникало такое впечатление, что от этих людей стоит держаться подальше -
упоминая о них, все говорили шепотом.
Я сразу же позвонил Сальтини и вынужден был пообщаться с секретарем - живым
человеком, не роботом и не компьютером. В Каледонии было не принято вести
задушевные беседы с функционерами низшего звена. Ты должен был только сказать, что
тебе нужно, и ждать, когда твоя просьба будет выполнена. Мне такой принцип общения
казался не просто невежливым, но и неэффективным. Как же в таком случае можно было
установить особые отношения, добиться расположения и скорейшего выполнения твоих
просьб?
Секретарь не стал спорить с тем, что я должен поговорить с преподобным Сальтини,
и через пару мгновений на экране возник невысокого роста лысый мужчина с хитроватой,
как мне показалось, улыбочкой.
- Мне представляется, - сказал он, - что в перечне людей, обратившихся с
запросами о переводе кредитных перечислений на счет вашего Центра Аквитанского
Искусства, имеются кое-какие особенности. Полагаю, у вас может возникнуть желание
пересмотреть ваши планы.
- Я не планирую ничего секретного, - ответил я. - Все, чем я намерен
заниматься, изложено в программе Центра, запущенной в систему планетарного
Интернета.
- Все правильно. Все правильно. Но понимаете... дело в том, что в ваш Центр
преимущественно потянулись люди совершенно особенного сорта. В основном это
интеллигентные молодые люди, несколько раз провалившиеся на вступительных
экзаменах в высшие учебные заведения, причем почти все они не смогли выдержать
экзамен по математическому богословию. Значительное число этих молодых людей также
не выдержали экзаменов по естественным наукам и математике. Впечатление возникает
такое, что суть проблемы состоит в том, что эти люди выказывают сопротивление
обучению математике и что они не изучают математику - говоря откровенно - потому,
что большинство задач, которые им нужно было бы решать на занятиях этой наукой,
связано с богословием.
Прежде чем либо дать деру, либо вступить в драку, логично сделать шаг в сторону.
- В Новой Аквитании, - сказал я, - к религии относятся не слишком серьезно -
все большей частью сводится к обрядовой стороне. Поэтому я вообще не планировал
касаться религиозных вопросов.
- Мы это знаем и одобряем. Если бы это было не так, мы бы вообще не позволили
организовывать Центр. Но я боюсь, что такова природа самого - подчеркиваю: самого
предварительного исследования рациональности вашей деятельности.
Пока исследование не носит официального характера, прошу вас это понять. Пока я
занимаюсь только сбором фактов для составления файлов, чтобы затем, если возникнут
какие-то вопросы, те, кто должен будет ответить на них, имели такую возможность.
Говорил он в точности так, как те qestora, которые когда-то поймали моего отца на
неуплате налогов. Именно этого я и боялся. Каким-то образом я ухитрился попасть в
сферу внимания местной тайной полиции и пока не мог сообразить, какой дать ответ,
чтобы отвязаться от этого шпика. Не понимал я даже того, какие, собственно, ко мне
претензии и что он мог со мной сделать. Куда ни ступи, такой "дружеский"
неформальный допрос - это именно такая процедура, при осуществлении которой у тебя
нет ровным счетом никаких официальных прав и никакого понятия о том, в чем тебя
обвиняют и какие против тебя есть улики. Вот почему любой коп на планетах Тысячи
Цивилизаций всегда предпочтет поболтать с тобой, чем арестовать тебя.
Я ждал, нервничая все сильнее и понимая, что неприятности у меня похуже, чем мне
показалось поначалу, а преподобный Сальтини молчал и пялился на меня с экрана. В
конце концов он решил, что, пожалуй, пора продолжить разговор, чтобы что-то выяснить.
- Что ж, - сказал он сдержанно, - вы, конечно, помните, что одной из задач, ради
которых вы организовали свой Центр, было облегчение общения и налаживание
взаимопонимания между Каледонией и Новой Аквитанией. Теперь же возникает такое
впечатление, что программа курсов в том виде, в каком вы ее изложили, вовсе не
привлекает тех, кто годится для осуществления подобных задач. Совершенно ясно, что те
люди, которые стоят в стороне от основной карьерной дороги, как бы ни стали они
подкованы в тонкостях аквитанской культуры, на смогут занять таких постов, где бы они
могли воспользоваться приобретенными познаниями. Конечно, они смогли бы работать
переводчиками или личными помощниками высокопоставленных работников, может быть
- бизнес-агентами, поскольку ни один из перечисленных мною постов не требует ни
особого лицензирования, ни научной степени. Но с другой стороны, будучи людьми,
считающими, что они знают, что делают, они, весьма вероятно, будут вступать в
конфликты со своими более квалифицированными начальниками. Из-за этого вряд ли ктото
будет счастлив, разве вы этого не понимаете?
- Ответ отрицательный, - сказал я. Во-первых, я действительно перестал понимать
преподобного Сальтини, а во-вторых, упрямство - не самая плохая стратегия. - А если
торговля начнет расширяться до того, как мои будущие учащиеся начнут трудовую
деятельность на ниве коммерции с Новой Аквитанией, полагаю, еще больше народу
хлынет на курсы.
- Но не раньше, чем те люди, которые не владеют этическими понятиями о месте
человека во вселенной, уже преуспеют в этой сфере. Вы должны осознать, как это будет
выглядеть: рынок начнет вознаграждать порок и, соответственно, наказывать добродетель.
Мы не можем позволить, чтобы воля рынка, которая для нас равноценна Воле Божьей,
проявлялась подобным образом.
Говоря более конкретно, хотелось бы подчеркнуть, что, увеличив дотацию на
создание вашего Центра, Совет Рационализаторов и Пасторат Социальных Проектов
пришли к обоюдному согласию в вопросе о том, что ваш Центр - учреждение полезное
для. Каледонии и всех ее жителей. Вы лично немало потрудились для того, чтобы нас в
этом убедить. А теперь мы видим, что самые неблагонадежные - я употребляю это слово,
хотя многие назвали бы этих людей "никчемными" - члены нашего общества столь
многочисленно представлены среди записавшихся на ваши курсы. Вы ведь не думаете,
что мы должны сидеть сложа руки, в то время как в важнейшем проекте, в который
вложено столько средств и престижа, намеревается участвовать группа людей, которую
как минимум можно охарактеризовать как прослойку неудачников и недоучек, которых
многие попросту презирают? Вы должны понять нашу точку зрения в этом вопросе.
Деваться было некуда.
- Чего вы от меня хотите?
Все это время преподобный Сальтини продолжал хитровато улыбаться. Улыбочка
его не стала шире или натужнее - она просто никуда не девалась, и все.
- Мы полагаем, что некоторая отсрочка начала занятий и консультации со стороны
двоих квалифицированных специалистов - к примеру, скажем, богослова и специалиста
по исследованию рынка - помогли бы вам перефразировать вашу программу так, чтобы в
Центр потянулись достойные учащиеся. Вы понимаете, что я имею в виду?
- Я склонен считать, - проговорил я, довольно отчетливо представляя, что
следующие полтора года мне светит заполнение бесчисленных бумажек и выгребание
дерьма, что, в общем-то, почти одно и то же, - что, если я изменю формулировку
программы, мне придется и обучать людей не тому, чему я планировал их обучать. А мне
бы этого не хотелось.
Запланированные мной курсы основаны на системе погружения. Если кого-то из
учащихся оскорбит аквитанская культура или оттолкнет или если они не смогут лично с
ней примириться, то чем скорее это проявится, тем лучше. И потому, - тут меня озарило,
- может быть, как раз и лучше отвратить от аквитанской культуры тех людей, которые не
вписываются в ваше общество. Во-первых, если у них учеба не заладится, для вас в этом
большой потери не будет, но поскольку они все-таки являются представителями
каледонской цивилизации, они могут стать хорошей экспериментальной группой. На
самом деле - исключительно хорошей экспериментальной группой.
Я уверен: они непременно будут давать те или иные реакции на преподаваемый им
материал, но совсем не обязательно будут проявлять такое же возмущение, как ваши
более благонадежные сограждане. И даже если их реакция будет выражаться в грубом
осуждении программы Центра, все равно никто им не поверит, потому что всем известно,
что они собой представляют. Ну а уж если их способности все же на что-то пригодятся,
вы сможете рассмотреть таковые результаты как полезные для своей практики
профессиональной ориентации.
Я сам не верил, что я умею так разговаривать. Может быть, это Сальтини меня
заразил?
Он ничего не говорил, но пальцы его порхали над клавиатурой. Уж не знаю, что
было перед ним на экране компьютера ряды цифр или досье моих будущих учащихся, но
он продолжал хитровато улыбаться.
Почему же я вдруг заговорил совсем как он? Понятно... я просто отчаянно пытался
разговаривать с ним на его языке.
Вроде бы язык был обычным, терстадским, но стоило мне начать слушать тех, кто
так разговаривал, как я чем дальше, тем меньше понимал. Быть может, Сальтини, как и
отец Аймерика, вырос, разговаривая только на местном, "рациональном" языке? Но при
этом Каррузерс-старший отличался откровенностью, граничащей с грубостью, и,
следовательно, манера Сальтини ходить вокруг да около тоже не противоречила
рациональности.
Наконец он устремил взгляд на меня, и улыбка его стала шире. Я занервничал, не
догадываясь, к чему бы это.
- Ну вот теперь, когда вы все изложили в таком свете, - заворковал Сальтини, -
все выглядит просто замечательно.
Полагаю, в таком ключе вам и надо работать. Думаю, вас очень порадует тот факт,
что все те семьсот компьютеров, которые проверили вашу точку зрения на богословскую
верность, согласны со мной. Я бы сказал, что с рациональностью у вас все в порядке.
Мыслите вы взвешенно и очень прагматично.
- Я в самом скором времени намерен приступить к изучению рационального языка,
- сообщил я. Это было чистой правдой. Мне действительно было любопытно, а Аймерик
сказал мне, что ничего особенно сложного в изучении этого языка не было. И я решил, что
от меня не убудет, если я скажу об этом Сальтини.
- Вы меня совсем не удивили. А теперь я должен попрощаться с вами. У меня
очень много дел. А вы, когда просмотрите свои файлы, убедитесь в том, что у вас могут
возникнуть проблемы с тем дополнительным числом учащихся, которым теперь
позволено посещать ваши курсы.
А я, надо признаться, пока не удосужился интересоваться тем, сколько народа
записалось в Центр. Думал, будут подтягиваться постепенно, а сначала будет не больше
десяти на каждом курсе.
Когда же я открыл файл, то убедился, что еще минуту назад, до того как Сальтини
милостиво допустил к занятиям остальных желающих, все так и было, как я предполагал:
на каждом курсе - учащихся по пять, не более, а всего, на весь Центр, - двадцать один
человек.
А теперь их стало на двести шестьдесят четыре человека больше.
Это была поистине невероятная цифра. Знай я о таком наплыве народа днем раньше,
я бы составил расписание так, чтобы всем нашлось место и время для занятий. В итоге
весь день у меня ушел на переработку расписания. Теперь мне предстояло трудиться
засучив рукава, несколько месяцев подряд, да еще надо было выплачивать официальные
премии Биерис и Аймерику за то, что им выпадала дополнительная нагрузка.
О, если бы я знал об этом двадцать четыре часа назад...
Из головы у меня не шла мысль о том, что Сальтини все это подстроил нарочно.
- Само собой, - подтвердил мою догадку Торвальд чуть позже в этот день, когда я
сделал десятиминутный перерыв, чтобы показать ему, в чем состоит уход за залом для
фехтования и борьбы. - Я вообще удивлен, как это вам удалось столько времени не
сталкиваться с Сальтини. У него такая работа, понимаете?
- В смысле? Создавать хаос?
Торвальд посмотрел на меня так, будто готовился принять некое решение. Помолчав
пару минут, он сказал;
- Все знают преподобного Сальтини. Раньше или позже, так или иначе, с ним
обязательно столкнешься. Очень многие думают, что он - компьютер,
запрограммированный на создание визуальной имитации живого человека в реальном
времени, но я все-таки считаю, что он - самый настоящий. - Торвальд на меня не
смотрел, и впечатление у меня было такое, что можно вернуться к нашему разговору о
том, как чистить пол в зале, и о том, как устанавливать разные уровни упругости
покрытия для занятий ки-хара-до, катаютсу, фехтованием и борьбой вольного стиля. -
Если хотите поговорить о нем, постарайтесь не волноваться. Мониторы улавливают
голосовое возбуждение, а если вы будете говорить взволнованно, то нас скорее
подвергнут проверке.
Я понял: он пытается сказать мне о том, что помещение прослушивается. Это
сообщение повергло меня в истинное изумление. Казалось, я попал в эпизод истории
человечества из времен одной из четырех Мировых войн или одной из трех Холодных.
Честно говоря, я бы не удивился сильнее, если бы он предупредил меня о том, что здесь
водятся ведьмы.
Между тем Торвальд явно не шутил. Я сглотнул подступивший к горлу ком и сказал:
- Расскажите, пожалуйста.
- Ну... - протянул Торвальд. - Он верит в то, что сам говорит. А если он -
кибернетический компьютер, то, значит, кто-то верит в то, о чем он говорит. Это часть
доктрины: рынок как единственное истинное орудие Господа способен выявить, кто
хороший, а кто плохой. Работа Сальтини состоит в том, чтобы все так и происходило. И
он обладает властью, достаточной для того, чтобы обеспечивать выполнение этой задачи.
Ясно? Долго говорить об этом мне не хочется.
Больше он мне ничего не сказал. Мы вернулись к разговору о спортивном зале, а
потом я его проинструктировал насчет необходимости регулярной натирки пола в
танцевальном зале.
Вернувшись наверх, я обнаружил, что на начальный курс аквитанского языка
записались сто пятьдесят человек. Я разбил их на три группы, но и это был перебор. Для
того чтобы со всеми отзаниматься, мне предстояло отказаться от пары обедов в неделю.
Торвальд оказался прав в одном: искусство фехтования пока привлекло не слишком
много желающих - столько, что они умещались в одну группу. Лично я с трудом
понимал, почему так мало людей хочет научиться драться и овладеть оружием, но уж так
оно получалось.
К тому времени, как я покончил с административными делами, было уже довольно
поздно, и я порадовался тому, что у меня есть комнатка в Центре и не надо ехать на ферму
к Брюсу, тем более что с утра пораньше мне нужно было по долгу службы работать с
Аймериком.
Если бы я знал, что в свой домик на ферме Брюса не сумею вернуться еще целых
шесть дней, я бы, наверное, сразу все бросил и разрыдался. Но тогда я просто заказал коечто
новенькое из одежды, попросил, чтобы заказ доставили в Центр, и улегся спать.
К тому времени, как истекли первые несколько дней занятий, я успел сделать коекакие
выводы насчет тех смутьянов и неудачников, которые вызывали такое беспокойство
у преподобного Сальтини.
Во-первых, все они оказались сообразительными. Им, что поразительно, нравилось
повторять за мной занудные диалоги на занятиях аквитанским: "Во die, donz". "Во die,
amico, patz a te". Повторяя эти предложения по сто раз в день, я порой задумывался о том,
а не лучше ли в самом деле было бы заняться чисткой хлева. Никто из моих учащихся не
проявлял интереса к импровизированным беседам. Очень немногие могли читать поаквитански.
На курсе поэзии никто не желал высказываться после того, как интерпретация того
или иного стихотворения была сочтена "верной". Система стихотворных размеров для
них имела примерно такой же смысл, как правила разгадывания кроссвордов. На курсе
изобразительного искусства оказалось несколько неплохих рисовальщиков, но, на взгляд
Биерис, настоящие способности были только у Торвальда.
С музыкой все обстояло не то лучше остального, не то, наоборот, хуже. После
краткого знакомства с аквитанской музыкой около двух третей учащихся приняли
решение посещать какие-нибудь другие занятия или вообще получить обратно деньги,
переведенные на обучение. С теми же, кто все-таки решил остаться, тоже было не без
проблем. А проблемы заключались в том, что в Каледонии существовала собственная
музыка.
На каледонских музыкальных фестивалях, которые широчайшим образом
освещались в средствах массовой информации, "живой" публики не было. Музыканты
рассаживались по кабинкам, снабженным мощной звукоизоляцией, и старались во время
"живого" выступления копировать "совершенное" исполнение из памяти компьютеров.
Три других компьютера производили сравнение их исполнения с оригинальной
компьютерной версией и, соответственно, присуждали очки, штрафуя за каждое
отклонение от оригинала.
В первый день я шокировал большинство учащихся речами об импровизации, но
тех, кто все-таки остался на курсе, этот момент, казалось, особо не заботил. Эти по
крайней мере интуитивно догадывались о том, что может существовать какая-то музыка
помимо той, что сочинена компьютером, невзирая на сложность нотной записи, принятой
в Каледонии.
Но вот что моих учащихся сражало наповал, так это мысль о том, что каждый мог
"чувствовать, какое должно быть звучание". В итоге я из кожи вон лез, вбивая им это
понятие во время занятий по классу лютни. Я повторял это изо дня в день десяток раз, но
толку не было никакого, но что сказать еще, я придумать не мог.
- Ну, вот послушайте, - сказал я на одном из занятий и сыграл некий фрагмент. -
Получилось печально, с оттенком сладкой грусти, comprentz, companho? А теперь я
оживлю эту мелодию более быстрым темпом и, пожалуй, добавлю синкоп.
На меня пристально глядели семнадцать пар глаз, считая Торвальда, который
присутствовал на занятиях, делая вид, что помогает мне, - так пристально, словно я был
подопытным в кабинете психиатра и только что откусил и проглотил подлокотник кресла.
- Что вы услышали? - спросил я, изо всех стараясь скрыть отчаяние.
- Первый фрагмент был медленный. Второй - быстрый, - сказала пухлая
блондинка по имени Маргарет.
Я немного подождал, думая, что она скажет что-нибудь еще. Она добавила:
- Не понимаю, как вы можете ждать от нас определения, грустна ли эта музыка,
пока мы не услышим слов.
По крайней мере это пробудило у меня новую идею.
- Позвольте, я вам кое-что сыграю, одну... нет, две вещи.
Сначала я сыграл и спел "Canso de Fis de Jovent" в переводе на терстадский и мне
показалось (наверное, показалось), что некоторые были немного тронуты. А потом я,
желая поработать на контрасте, спел хулиганскую "Canso de Fis de Potentz", в переводе
звучавшую как "Она так и не вернулась".
- Ноты те же самые, - сообщил я.
Маргарет, Торвальд и смуглый здоровяк по имени Пол встретили вторую песню
заливистым хохотом. Остальные были попросту озадачены.
- Ну а теперь что скажете? - поинтересовался я.
- Первая песня медленная и грустная. Вторая - быстрая и смешная, - ответила
Маргарет. - Но я так думаю, что первая песня грустная из-за того, что она медленная, а
вторая веселая потому, что быстрая. Просто ситуации разные.
Я спел куплет из "Canso de Fis de Jovent" в ритме "Она так и не вернулась".
После довольно продолжительной паузы Торвальд изрек:
- Что ж... это не так красиво.
Пол согласно кивнул.
- Не сочетается как-то.
- Вот именно, - обрадовался я. - Сочетаемость музыки со словами или их
несочетаемость - это как раз то, о чем я говорю. И если вы понимаете, то у песни должно
быть печальное настроение, веселые слова к печальной музыке не прилепятся, верно?
Все послушно кивнули.
Стройная, высокая, немного застенчивая девушка по имени Валери робко
проговорила:
- Наверное, вы могли бы что-нибудь такое делать с нашей музыкой. Это было бы,
пожалуй, интересно.
Другие учащиеся обернулись и уставились на нее. Мне жутко захотелось их всех
вырубить и дальше разговаривать только с Валери.
Но прежде чем я успел раскрыть рот и выступить в ее защиту, она добавила:
- Это идея. Принцип можно применить в более широком масштабе.
Торвальд спросил:
- А как это будет выглядеть? В смысле - как работать с мелодией без слов и
угадать, какие в нее вложены чувства?
Валери указала на мою гитару, стоявшую на подставке у стены. Я кивнул, не вполне
догадываясь о том, что она заду-. мала, но страстно желая увидеть, как хоть кто-то на этой
стылой планете сделает что-то спонтанное. Валери встала и медленно пошла к
инструменту. Все не сводили с нее глаз - вернее, я-то точно не сводил. Я вдруг заметил,
какие у нее огромные темные глаза и иссиня-черные, пусть и коротко стриженные волосы,
и подумал, каково было бы заглянуть в эти глаза, обняв ее за тоненькую талию.
Валери взяла гитару и вернулась на место. Проверив, как настроен инструмент, она
удовлетворенно кивнула и молча взяла несколько аккордов. Казалось, она сосредоточена
только на том, что делает ее левая рука.
Только я собрался предупредить ее о том, что гитара мужская, как заметил, что
ногти у нее подстрижены коротко, по-мужски, как у большинства женщин в Каледонии.
Это было понятно: ведь им, как и мужчинам, приходилось работать на фермах или
фабриках, но все же было грустно смотреть на ее руки.
Она начала играть. Сначала это были простые арпеджио в обычной
четырехаккордовой прогрессии фламенко - очень точные и чистые
...Закладка в соц.сетях
